Она спит. Уже который день подряд Алина просто спит. Я заглядываю в комнату – шторы задернуты, на кровати холмик из одеяла, слышно ровное дыхание.
Иногда мне кажется, что если прислушаться, то можно разобрать даже не храп, а тихое, уютное кошачье мурлыканье.
Двадцать часов в сутки. Так спят только коты или выздоравливающие после тяжелой болезни.
А ведь несколько месяцев назад всё было иначе. И дело даже не в домашних делах, которые она забросила. Дело в её глазах.
Началось всё внезапно. Как будто кто-то открыл кран, откуда хлынули воспоминания. «А помнишь, мам, у меня в детстве была игрушка, зайка с оторванным ухом? Его звали Степа», – спросила она как-то вечером на кухне. Я замерла. Какая игрушка?
Алина появилась у меня почти в 10 лет. Прошлое для нас всегда было территорией тумана. А тут вдруг – зайка Степа.
Потом понеслось. Эпизоды, картинки, вспышки. Вот она сидит на полу вокруг разбросаны игрушки и маленький брат.
Вот маме подарили огромную обезьяну - игрушку с сигаретой. Она пытается взять сигарету, но она пришита. Вот запах бензина и долгая дорога...
Всё это вылетало из неё порционно, как будто она наконец-то начала расшифровывать старую, заезженную кассету своей памяти.
Я слушала и терялась. Что мне с этим делать? Утешать?
Но это просто воспоминания.. Они были … чужими. Бессмысленными обрывками, которые никак не вязались с нашей нынешней жизнью, с нашим уютным домом, с её учебой, с нашими поездками по выходным .
Иногда мне казалось, что она не делится со мной, а думает вслух. Или даже не со мной, а сама с собой.
Она могла сидеть на диване, смотреть в одну точку и вдруг тихо усмехнуться. «Вспомнила что-то?» – спрашивала я. «Ага, – отвечала она, – как мы с соседским мальчишкой ловили головастиков». И снова уходила в себя. Какие головастики, где она их ловила?
А потом это прекратилось. Поток иссяк. И наступил сон.
Сначала я думала – лень, подростковый кризис. Пыталась будить, тормошить. «Алина, вставай, уже день! Уроки не учены, в магазин сходить надо».
Она мычала, отворачивалась к стенке и проваливалась обратно в свою дрему. Разбудить утром и поднять с постели стало проблемой номер один. Я чувствовала себя не матерью, а смотрителем музея, где единственный экспонат – спящая царевна.
Сейчас, сидя на кухне с чашкой чая, я начинаю понимать. Это не лень. И не болезнь (мы уже проверили, врачи пожимают плечами: «Переходный возраст, гормоны, хотя гемоглобин опять понизился, но не критично»). Это похоже на… переваривание. Она наелась своего прошлого.
Несколько лет молчания, а тут вдруг шведский стол из воспоминаний. И теперь её мозгу нужно время, чтобы это переварить.
Она спит, как кот. Свернувшись калачиком, полностью отключившись от мира. Коты тоже так делают, когда им нужно пережить что-то важное: болезнь, смену хозяина или просто когда они наелись до отвала.
Может быть, во сне она прокручивает эти эпизоды заново?Собирает разрозненные кусочки мозаики, которые выплыли наружу.
Ей, наверное, внутри этой дремоты всё понятно. Она видит ту самую обезьяну с сигаретой, играет с тем самым зайцем Степой.
Для меня это чепуха, а для неё – кирпичики фундамента, на котором она стоит.
Вчера вечером я зашла к ней. Она чуть приоткрыла глаза, сонные, теплые, и прошептала: «Мама, не шуми, я сейчас вернусь». И снова уснула.
Она назвала меня мамой, уходя в тот мир, где меня никогда не было. Значит, в этом мире, в нашем, я для нее остаюсь маяком, к которому она хочет вернуться.
Пусть спит. Я пока просто буду рядом. И научусь будить её не для того, чтобы заставить мыть полы, а для того, чтобы просто увидеть эти глаза, которые наконец-то нашли своё прошлое, чтобы спокойно смотреть в будущее.