«Вертопрах!» - так тёща, Софья Александровна Бутакова, называла зятя. Не за глаза, а в открытую, при домашних, а зять не обижался.
Зять вообще редко обижался, характер имел лёгкий, нрав ласковый, улыбку обезоруживающую. Женщины его обожали, дети к нему тянулись, а он тем временем не торопясь, имение за имением, спускал состояние жены.
Звали зятя Василий Аркадьевич Рахманинов, и фамилию эту через несколько лет прославит на весь мир его четвёртый ребёнок, Серёжа.
Но прежде чем рассказывать о прославленном сыне, поговорим о матери. Её судьба того стоит.
Осенью 1885 года в конторе московского пристава составили казённую бумагу. Жене отставного штабс-ротмистра Василия Аркадьевича Рахманинова, Любови Петровне, выдали отдельный вид на жительство сроком на три года.
Семья рухнула, муж ушёл, пять дворянских имений, составлявших когда-то приданое Любови Петровны, растаяли как весенний снег.
А ведь ещё десять лет назад эта женщина считалась завидной невестой, которой позавидовала бы любая новгородская барышня.
Читатель, надеюсь, простит мне небольшое отступление назад, ибо без него не понять, как генеральская дочь оказалась у разбитого корыта.
Любовь Петровна Бутакова была единственной дочерью генерал-майора Петра Ивановича Бутакова, преподавателя истории в Аракчеевском кадетском корпусе.
Семья жила в Новгороде, в собственном доме напротив Десятинного монастыря, и пользовалась в городе немалым уважением. Мать Любови Петровны, Софья Александровна (урождённая Литвинова), слыла большим знатоком духовной музыки.
Случалось, что руководители новгородских церковных хоров нарочно заходили к ней не просто поздравить с праздником, а потолковать о тонкостях исполнения.
В музыкальных вопросах Софья Александровна понимала, и хоровые регенты, люди в этих делах далеко не последние, с её суждениями считались всерьёз.
Яблоко от яблони, как водится, не далеко падает. Любовь Петровна получила серьёзное музыкальное образование, она прошла полный курс фортепианного класса Петербургской консерватории, причём училась под началом самого Антона Григорьевича Рубинштейна.
Девушка обладала и вокальным дарованием. Люди, знавшие её лично, вспоминали потом о «редкой глубокой задушевности, доброте и мудрой благожелательности ко всем людям».
Одним словом, барышня была хороша со всех сторон, и образованна, и музыкальна, да и приданое при ней имелось немалое. Генерал Бутаков за долгую службу в кадетском корпусе получил в награду несколько имений, да ещё было родовое.
Всего вышло пять имений с обширными земельными угодьями. Одно из них, усадьба Онег под Новгородом, стоит отдельного слова: именно там прошло детство будущего гения русской музыки.
Но до этого было ещё далеко.
Около 1866 года в жизни Любови Петровны возник красавец-гусар из тамбовских дворян Рахманиновых.
Род этот, по семейному преданию, тянулся корнями аж к потомкам молдавского господаря Стефана Великого, одного из дальних отпрысков, некоего Василия, якобы прозвали Рахманиным, от него-то и пошла фамилия.
Что до гусара Василия Аркадьевича, то природа щедро одарила его музыкальным слухом. Он любил садиться за клавиши и подолгу фантазировать, не разбирая нот, просто лился поток чего-то своего, не записанного и не названного.
Сестра его вспоминала с нежностью:
«он часами играл на фортепиано, но не пьесы известные, а бог знает что, но слушал бы его без конца...»
Помимо музыкальности, жених мог предъявить и послужной список, вполне достойный. За Кавказские походы он получил серебряную медаль, вторую - за покорение Западного Кавказа, да ещё крест за кампанию 1864 года. Служил в 18-м стрелковом батальоне, потом корнетом в 5-м гусарском Александрийском полку. Что и говорить, жених казался блестящим.
— Батюшка, разве не славная партия? - могла бы сказать Любовь Петровна отцу.
Генерал Бутаков, надо думать, возражать не стал. Свадьбу сыграли, молодые поселились в Онеге, и потекла обычная помещичья жизнь.
Дети рождались один за другим (Елена в 1868-м, София в 1870-м, Владимир в 1871-м, Сергей 20 марта 1873 года). В доме звучала музыка, вокруг новгородское раздолье, леса да луга, река Волхов. Сергей Рахманинов позже вспоминал, как в четыре года мать усадила его за фортепиано.
«Играть на фортепиано начал с 1878 года. Начала учить меня мать, чем доставляла большое неудовольствие», - диктовал он в 1933 году Оскару фон Риземану для книги воспоминаний.
А вот ещё одна фраза оттуда же, и читать её больно. Рахманинов рассказывал, что в доме постоянно вспыхивали родительские ссоры, а дети, как это обычно бывает, безоговорочно приняли сторону отца, мягкого, весёлого, беззаботно щедрого на ласку.
Мать с её непреклонной требовательностью казалась им слишком суровой. Сам Рахманинов признавал, что это было несправедливо, но ничего не мог с собой поделать, потому что детское сердце тянется к тому, кто балует, а не к тому, кто заставляет заниматься гаммами.
Вот она, вечная несправедливость детского сердца.
Мать тянула на себе весь дом, устанавливала расписание уроков, следила за занятиями на фортепиано, приучала детей к порядку. Рахманинов сам потом признавал, что привитая матерью привычка к чёткому распорядку осталась с ним на всю жизнь.
«С тех пор я усвоил эти правила и теперь твёрдо придерживаюсь принятого мною дневного распорядка, причём нахожу эту привычку всё более и более полезной».
А отец? Отец «большую часть времени отсутствовал», а когда появлялся, баловал да шутил. Ну дети и тянулись к тому, кто балует, кто ж их осудит.
Между тем, читатель, пока маленький Серёжа играл с дедом Аркадием Александровичем в четыре руки (нечто вроде «Собачьего вальса», по собственному признанию), пока сестра Елена обнаруживала чудный контральто и в доме ещё пахло сиренью, за стенами уже разворачивалась драма.
А Василий Аркадьевич между тем спускал деньги за карточным ли столом, за бильярдом ли, тут свидетельства путаются.
Правнук композитора Александр Рахманинов высказался об этом так: прадед, дескать, проиграл всё женино приданое подчистую и бросил семью в полной нищете.
Натура у Василия Аркадьевича была, впрочем, удивительно двойственная. Душевный, отзывчивый, готовый отдать последний рубль, лишь бы утешить плачущего, и с детьми нянчился так, что позавидовала бы иная мать.
Но при этом, по словам знакомых, слыл отчаянным лжецом и ловеласом. Родная сестра вспоминала.
«Он часто фантазировал и рассказывал необыкновенные истории, под конец сам начинал верить в эти необыкновенные вещи. Мать его не любила этого и называла это бахметьевщиной».
Имения уходили одно за другим.
Первое продали, второе заложили в банке, да так и не выкупили, третье тоже. Любовь Петровна, надо полагать, пыталась что-то спасти, она была женщина умная и волевая. Но что может жена против мужа, который рождён проматывать? (К тому же закон был на стороне мужчины, и тут уж нешто поделаешь.)
— Ты бы хоть детей пожалел, Василий Аркадьевич, - говорила тёща зятю (если верить семейным рассказам).
Зять виновато улыбался и обещал. И снова проигрывал.
К началу 1880-х осталось одно-единственное имение, Онег. Последнее и родное. Где Серёжа впервые сел за фортепиано, где росла огромная ель перед домом и вокруг цвела сирень.
Онег тоже продали за долги.
Новые хозяева, едва въехав, срубили старую ель. Маленький Серёжа горевал об этом дереве. Через одиннадцать лет, в 1893 году, он напишет романс «Сон» на стихи Плещеева, и исследователи усмотрят в нём память о потерянном детстве и о той ели.
Но в ту осень 1882-го Рахманиновым было решительно не до лирики. На руках шестеро детей, в кармане шаром покати, за душой ни единого клочка земли.
Семья снялась с насиженных мест и перебралась в Петербург. Серёжу, которому едва минуло девять, удалось устроить в консерваторию на казённое содержание, помогла рекомендация его прежней наставницы Анны Орнатской. Остальных детей определили по закрытым учебным заведениям, куда удалось пристроить.
А дальше пошло ещё хуже.
В Петербурге, с разницей в два года, Рахманиновы потеряли двух дочерей- Елену (с чудным контральто, которую только-только приняли на оперную сцену!) и Софию. Обе ушли совсем молодыми.
Племянница Рахманинова Зоя Прибыткова отмечала, что семейная трагедия «не могла не сказаться плохо на болезненно-чувствительной душе скрытного и трудного по характеру ребёнка».
А биограф выразился ещё жёстче.
«Уйдя в свои переживания, мать перестала заботиться о сыне, и Серёжа оказался предоставлен сам себе».
Любовь Петровна после этих потерь уже не была прежней.
После ухода дочерей Василий Аркадьевич окончательно покинул семью. Детство Серёжи кончилось.
Серёжу передавали из рук в руки. Сперва его приютили знакомые Трубниковы, затем тётка Мария Аркадьевна. Консерватория тем временем трещала по швам: мальчишка забросил занятия напрочь и вместо классов разъезжал на конке по столичным улицам.
Дело шло к неминуемому отчислению.
И вот тут-то на сцену вышла бабушка. Софья Александровна Бутакова, та, что честила зятя вертопрахом, приехала из Новгорода и взяла дело в свои руки.
— Отдай мне Серёжу на лето, - сказала она Любови Петровне. - Мальчику нужен воздух и присмотр.
Она навещала внука в Петербурге, а каждое лето увозила к себе, в Новгород или в маленькое имение Борисово на берегу Волхова, которое купила специально ради внука.
Рахманинов вспоминал потом.
«Одно из самых дорогих для меня воспоминаний детства связано с четырьмя нотами, вызванивающимися большими колоколами Софийского собора... Четыре серебряные плачущие ноты, окруженные непрестанно меняющимся аккомпанементом».
Бабушка водила мальчика по новгородским монастырям и соборам. Бабушка, а не мать (мать к тому времени едва ли могла вести кого-то куда-то).
И звонарь Софийского собора Егор, виртуоз, которого Серёжа слушал, забравшись на колокольню, дал будущему композитору те впечатления, которые отозвалось потом во Втором концерте и во «Всенощном бдении».
Вот ведь как бывает, мать дала Рахманинову музыку через фортепиано, а бабушка через колокольный звон. И неизвестно ещё, какой подарок оказался весомее.
Но вернёмся к матери, ибо здесь случился поворот, без которого мы, возможно, не знали бы никакого Рахманинова-композитора.
К концу третьего года Серёжиной учёбы в Петербургской консерватории стало ясно, что мальчик вот-вот потеряет бесплатную вакансию.
Учительница Орнатская написала Любови Петровне, бейте, мол, тревогу, и тогда мать, при всём своём горе, при всей надломленности, сделала то, на что хватило бы сил не у каждого.
Она обратилась к двоюродному брату своих детей, молодому, уже известному пианисту Александру Зилоти. Тамбовская родня, по замечанию исследователей, «относилась к Любови Петровне с хорошо понятным сословным предубеждением». Ей пришлось просить, настойчиво, не раз и не два.
— Александр Ильич, послушайте мальчика. Прошу вас.
Зилоти приехал, послушал двенадцатилетнего Серёжу и оценил. Тут же предложил отправить мальчика в Москву, к профессору Николаю Сергеевичу Звереву , чей частный пансион для одарённых мальчиков-музыкантов гремел тогда на всю Москву.
Провожала внука бабушка. Софья Александровна сама справила ему дорожную одежду, спрятала в ладанку заветные сто рублей и взяла билет на московский поезд.
С Петербургом двенадцатилетний Рахманинов простился навсегда. Семь лет спустя он выйдет из стен Московской консерватории с Большой золотой медалью, а его дипломную оперу «Алеко» примет к постановке Большой театр. Чайковский, послушав оперу, написал, что «предсказывает ему великое будущее».
Решение матери перевести сына из Петербурга в Москву было, пожалуй, самым важным решением в его жизни. Не будь пансиона Зверева с его железной дисциплиной (шесть часов занятий в день!), не будь встречи с Чайковским, мы бы не знали того Рахманинова, которого знает мир.
А ведь решение это приняла женщина, потерявшая мужа, дочерей, имения, здоровье, но не потерявшая головы.
А что же сама Любовь Петровна?
Она доживала свой век в Новгороде тихо и незаметно. По воспоминаниям родственников, приехав как-то в Ивановку (тамбовское имение Сатиных, куда Серёжа ездил каждое лето), она была «очень скромно одета». Василий Аркадьевич завёл вторую семью, но и там не сложилось; последние годы жил у сестёр, где и окончил свои дни в 1916 году.
Любовь Петровна пережила мужа, революцию и Гражданскую войну. Дожила до 1929 года.
Сын к тому моменту уже более десяти лет жил за океаном. Увиделись ли они перед её уходом, в архивах ни слова.
В Великом Новгороде, на старом Рождественском погосте, стоит скромный памятник. Туристы, приезжающие по рахманиновским местам, иногда его находят, но чаще проходят мимо.