— Ужин! — этот крик Виктора всегда разрезает тишину, как тупые ножницы старую мешковину. Я стою в прихожей перед зеркалом. Засаленный воротник халата, серые тени под глазами — вот и вся я. Невидимая. Функциональная приставка к плите. Знаете, такая модель «Приготовь-Подай-Умри».
Но сегодня в руках... боже, откуда он взялся? За шкафом, в пыли, нашелся старый бабушкин отрез. Тяжелый, скользкий шелк. Он холодит пальцы, он пахнет чем-то благородным, давно забытым. А за стеной этот ехидный смешок. Виктор знает, что я никуда не делась. Что я — просто мебель. Но почему тогда сердце колотится так, будто я совершаю преступление, просто сжимая эту ткань?
Я смотрю на свои руки. Они ведь созданы шить красоту, а не оттирать жир с конфорок. Сколько еще я буду притворяться пылью? И что будет, если этот шелк станет моим доспехом?
Сначала было страшно. Прятала ткань за шкафом, как ворованную колбасу или заначку от мужа-тирана. Виктор приходил с работы, кидал ключи: «Маша, жрать давай!» И я шла. Смиренно. Робот в тапочках. Но ночью... О, ночью просыпалась другая я.
Скрежет старых ножниц — вжик, вжик — по столу. Зингер мой, верный, еще бабушкин, строчит-захлебывается, а я подкладываю под лапку изумрудное море. Первый месяц я просто училась заново чувствовать иглу. Пальцы в дырках, кровь на лоскутках — плевать. Вообще плевать.
К месяцу третьему я поняла: я не просто платье мастерю. Я выкраиваю новую себя из этой затхлой, пропахшей кислыми щами жизни. Виктор злился. «Чего ты там возишься в темноте? Свет жжешь, счет придет — сама платить будешь!» — орал из спальни. А я молчала. Улыбалась в темноту, понимаешь? Он же не видел, что я уже не та забитая дура в колючем пледе. Под моим старым халатом теперь билось сердце мастера.
Начала брать заказы. Втихую. Сначала подруга зашла на чай, ахнула. Потом соседка. Деньги я прятала в ту самую вазу с затхлой водой на шкафу — туда Виктор за двенадцать лет ни разу не заглянул. Лень ему было. Жизнь пахла уже не пылью и чистящим средством, а дорогим лаком, мелом и свежим кроем. Я менялась. Медленно, как шелкопряд в коконе.
Виктор замечал, конечно. Подозрительно косился на мою прямую спину, на то, что я перестала вздрагивать от его окриков. Но он думал — блажь. Пройдет. Дурак он, честное слово. Не понимал, что кокон уже трещит по швам.
Тот вечер. Юбилей его начальника, событие века для нашего маленького городка. Виктор ждал, что я выйду в том самом сером платье, которое «еще ничего, сойдет для тебя». А я вышла в нем. В Шелке. Изумрудный, переливающийся, он обтекал мое тело, как живая, опасная вода. Я видела, как у него отвисла челюсть. Прямо вот так — рот открылся, а сказать нечего. Муха влети — не заметит.— Это... это откуда? Украла? — прохрипел он.
Его руки задрожали, когда он пытался поправить свой дешевый, блестящий от старости галстук рядом со мной. На приеме все смотрели только на меня. «Боже, Мария, кто ваш кутюрье? Париж?» — шептали дамы, чьи мужья забыли, как дышать. А я смотрела на Виктора.
Его лицо из красного стало белым, потом пошло некрасивыми пятнами. Он понял. Впервые в своей никчемной жизни он понял, что эта «функция» создала шедевр, на который у него никогда не хватило бы ни денег, ни мозгов. Его домашняя рабыня вдруг стала королевой, перед которой расступались люди. Он пытался подойти, схватить меня под локоть, зашипеть на ухо что-то привычно-злое, но я мягко отстранилась. Впервые за 12 лет. Просто убрала руку. Его взгляд... в нем был животный, жалкий страх. Страх ничтожества, которое осознало, что клетка открыта, а птица-то — вовсе не воробей.
Мы вернулись домой в густой, липкой тишине. Он хотел было начать свой привычный концерт — про ужин, про то, что я «совсем берега попутала», — но подавился словами. Я не стала ждать. Просто положила на стол ключи от мастерской, которую сняла неделю назад на те самые «важные» деньги. Твердо. Без тени сомнения.— Я ухожу, Виктор. Завтра приедет машина за вещами.Он попытался схватить меня за плечо, но наткнулся на такой холодный, режущий взгляд, что отпрянул к стене. Словно я его током ударила. Теперь он работает на меня? Нет, зачем мне такой балласт. Теперь он просто никто. Тень из прошлого. Я подала на развод в тот же понедельник. Квартиру разделили быстро — я забрала свое и ушла в новую жизнь, не оглядываясь. Его мир рухнул, когда выяснилось, что без моей «невидимой» заботы он не может даже чистую рубашку найти. Оказалось, великий хозяин жизни не знает, где в доме лежит стиральный порошок. А я? Я просто перестала быть тенью. Я стала светом.
Прошло полгода. Мое ателье «Изумрудный Шелк» теперь на слуху у всех, кто ценит стиль, а не тряпки. Я больше не шью просто платья. Я шью броню для женщин, которые забыли, кто они такие. Когда я иду по улице в своем новом пальто, я чувствую каждый взгляд. И это не жалость к «бедной Маше». Это чертово восхищение. Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. Я смотрю на свое отражение в витрине и больше не вижу там пыли или засаленного халата. Там женщина, которая знает цену каждому стежку своей свободы. Виктор вчера звонил. Пьяный, жалкий, плакал в трубку, просил «хотя бы супа твоего, Маш, ну как раньше». Я просто нажала на отбой. У меня завтра показ, примерка у жены мэра, а суп... суп пусть варит себе сам. Или пусть ест свои амбиции, они у него всегда были со вкусом желчи. Знаете, что самое смешное? Я ведь могла бы его простить. Наверное. Если бы он хоть раз за двенадцать лет увидел во мне человека, а не функцию «подай-принеси». Но теперь это уже не важно. Совсем. А вы? Вы уверены, что тот, кто сидит сейчас в соседней комнате и требует чай, видит в вас человека? Или вы тоже — просто удобная мебель, которую однажды вынесут на помойку, если она посмеет заблестеть ярче хозяина? Берегите свой шелк. Не давайте ему гнить за шкафом. Ведь жизнь — это не то, что вам позволяют, а то, что вы кроите сами. Согласны?
И вот опять я думаю: а не дура ли? Вот уже сколько лет. Невидимая. В собственной квартире. Муж требует ужин. Виктор. Он всегда требует.
Функция "Приготовь. Подай. Убери." А мои руки? Мои руки — они ведь для шитья. Для красоты. Но кому это нужно? Ему — точно нет. Он только воротник халата моего видит. Засаленный. И всё.
В вазе — вода. Затхлая. Как и я. Стены. Серые. Как и моя жизнь. Пыль. Везде пыль. На зеркале. Как будто я сама себя не вижу.
Вот сижу. Колючий плед. Дешевая шерсть. Цепляется. Как и мысли. Цепляются. К одной. Скрежет. Старые ножницы. По ткани. По чему-то.
Хочется что-то сделать. Сшить. Изменить. А Виктор? Он уже зовет. "Ужин!" Ехидно так. За стеной. Смешок. Словно знает, что я — ничто.
Вдруг. За шкафом. Что-то. Старое. Тяжелое. Отрез. Бабушкин. Шелк. Холодный. Скользкий. Он здесь лежал? Сколько лет? Забыла. Или не хотела помнить. Он пахнет. Чем-то тонким. Цветочным. Как в детстве. Помню, бабушка шила. Платье. Мне. Из такого же. Легкое. Ветер развевал. И я — не невидимая. Я — принцесса.
А сейчас? Этот шелк. Тряпка. Для него. Для Виктора. Он же не поймет. Не увидит. Но. Что-то. Внутри. Щелкает. Сухой звук. Как будто кость ломается. Не та, что в теле. Та, что в душе.
И вот. Я смотрю на этот шелк. Холодный. Скользкий. И думаю. А что, если? Что, если я смогу? Сделать что-то? Из этой тряпки. Пока никто не видит. Пока Виктор занят. Своим требованием. Что, если?
— Дай, — голос Тамары. Резкий. Словно гвоздем по стеклу. Я даже не слышала, как дверь открыла. Ну вот. Пришла. Опять.— Нет у нас соли, — говорю. Тихо. Пытаюсь спрятать руки. Этот плед. Дешевая шерсть. Колючая. Цепляется за кожу. Как и слова.— Да ладно, — она смеется. Такой звук. Словно крошки сыпятся. — А это что? — ее пальцы, накрашенные.— Платье шьешь? Три ночи, небось?— Платье. Да. Три ночи. Без сна. Спина ноет. Глаза красные. А оно… ну, оно почти готово. Только подол. Подшить. И пуговицы. Не простые. Эти, бабушкины. Перламутровые.— Это… старое, — врать. Тяжело. Горло сжимает. Как будто камень. Холодный.— Старое? — Тамара подходит ближе. Запах дешевого лака. «Прелесть». Резкий. — А смотри-ка. — ее взгляд. Скользит по мне. По моему халату. Потом по столу. Где лежит ткань. Недошитое. — Что это? Шелк? У тебя? Вот это да.— Шелк. Да. Бабушкин. Забытый. Лежал под пыльными одеялами. А я нашла. Случайно. Три ночи назад. И понеслось. Словно ток по венам.— Просто… нашла, — бормочу. Не могу смотреть ей в глаза. Они такие… острые. Как ржавая игла. Протыкают.— Нашла, говоришь? — она берет кусок ткани. Холодный. Скользкий. — И что хочешь из этого сделать? Дачное пугало? Твое же, наверное. Тебе и носить.Дачное пугало. Вот оно. Щелк. Внутри. Сухой звук.
Виктор. Снова. Он. В дверях.— Ты что тут разбросала?!— Голос. Низкий. Прокуренный. Как будто наждачкой.— Это что за бардак?!Ткань. Выкройки. На полу. Вся моя жизнь. На полу.— Это… — Горло. Сухое.
Наглоталась, и то как будто песка.— Платье.— Платье?Он шагнул внутрь. Запах. Ну и… его. Потная футболка. Дешевое пиво.— Три ночи, небось?— Да. Три ночи. Ну да. Без сна.Спина ломит. Глаза красные, как у дохлой рыбы.— Оно… почти готово.Я смотрю в пол. Не могу на него.— Подол подшить. И пуговицы.— Пуговицы?Ехидный смешок где-то за стеной. Ну да. Соседи.— Какие еще пуговицы?— Бабушкины. Перламутровые.Я… и то вздрогнула от своего голоса. Хриплый. Чужой.— Старое, — он подошел ближе. Взгляд скользнул по мне, по моему халату, засаленному. — Тебе и носить.Щелк. Вот… внутри. Сухой звук. Кость ломается.— Я…— Это не старое.Выпрямилась. Подняла голову. Встретилась с его взглядом.— Это… шелк. Шелк бабушкин. Лежал в сундуке под… вот что я хочу сказать… пыльными одеялами. Три ночи назад нашла случайно. И понеслось, словно ток по венам.— Шелк?Он прищурился. Не верит.— У тебя?— Да. Вот только…Я сделала шаг навстречу.— И пуговицы. Мои.Он отступил. Ну да. Секунду посмотрел на меня. Ну да. Потом на ткань. Ну и… потом на меня.— Убирай это немедленно.Он… ну и развернулся. Но вот… вышел. Хлопнула дверь. Я стою одна. Шелк холодный. Ну… под пальцами. Пуговицы… и то… в ладони. Перламутровые. Ну вот. Сгорели мосты. Заначка ушла. То… на фурнитуру. На эти. Да что… пуговицы. И шелк. Где-то внутри не камень, а уголек тлеет. Да что… злость. Ну и… горячая. Колючая. И вот я думаю: а не дура ли? Но с другой стороны: а что, если получится? Глаза острые, как ржавая игла. Да что… Зингера. И то… смотрят в будущее. Где платье готово. И пуговицы. Ведь… на месте. А он? Вот. Он просто ушел. И это главное. Пока.
Финал. Вот он. В воздухе — запах дешевого лака для волос «Прелесть». Резкий, как удар. Зал гудит, словно рой пчел. Да что… они. Вот это… все. Смотрят на меня одинаково презрительно. Словно я — ошибка, недоразумение. Одна из них, в кричащем платье с вышивкой. То… как у цыганки. Ну вот. Но вот… да. Внутри все сжимается. Холодок по спине, словно кто-то провел ледяным пальцем. «Сбежать?» — шепчет голос Тамары. Да что… в голове. «Ты же провинциалка. Тебе здесь не место.»
Смотрю на свои руки. Чужие. Сжаты в кулаки. То… ногти впились. Вот… в ладони. Ощущение, словно кто-то затянул узел в животе, глубоко. Вот он, пик гордыни. Спрятаться, пропасть, просто исчезнуть. Сказать, что заболела. Но вот… что платье. Ну и… потеряла. Что угодно. Только бы не видеть эти взгляды, эти усмешки за масками, нарисованными уверенностью. И вдруг шум затихает. Вот… резко, словно кто-то выключил звук. Все взгляды прикованы к сцене. Модель стоит. Вот… в моем платье. Шелк. Бабушкин. Перламутровые пуговицы на месте. Простые. Но… они живут на ткани, как звезды на черном небе. Но вот… и тишина. Такая. Ведь… густая. Вязкая. Вот… что ее. Вот только… можно потрогать руками. Вот… Я не шью. Же… платья для вас. Я шью красоту. Вот что я поняла в этот момент. Но вот… Не я. Не моя. Ведь… — вот что я хочу сказать… провинциальность. Не мои. Дешевые. И то… пуговицы. Вот это… А. Эта красота. Вот только… она сама по себе. Она не зависит от вас. От ваших. Да что… лак. И ваших усмешек. Глаза в зал. Ищут его. Ну. Или ее. Кто там.
«И… имя победителя!». Сердце – ну, вот как будто замерло. Или, скорее, просто перестало биться назло. Ведь умеет же.
«…Елена Васильева!». Тишина. Ну, то есть, не совсем. Аплодисменты – вялые такие, как будто люди и рады, но…. А, может, это только мне кажется. Главное – дыхание. Вдох. Выдох. Медленно. Чтобы не сорваться. Чтобы не… ну, не знаю. Не заплакать. Или не закричать. Глупо же.
На сцену. Иду. Как будто не я. Как будто кукла какая-то. Деревянная. На шарнирах. Вспышки камер. В лицо. Больно. Но… терпимо.
Контракт. Суют. Прямо в руки. Толстая пачка бумаги. И… что? Подписывать?
«Нет, — говорю, — вот что я хочу сказать... Спасибо». Но… «Я подумаю». И улыбаюсь. Ну, так, вежливо. А внутри… пустота. И… спокойствие. Странное такое. Глубокое.
Банкет? Нет, спасибо. Не хочу. Хочу… чаю. Горячего. С лимоном. И… тишины.
В гримерку. Снимаю платье. Аккуратно. Складываю. В чехол. Завтра… отнесу. Бабушке. Пусть висит. На память.
Такси. Домой. Не к ним. К себе. В свою маленькую комнатку. Где пахнет… пылью. И… свободой.
Чайник. Закипает. Запах лимона. И… тишина. Сажусь на стул. У окна. Смотрю на город. Ночной. Красивый. И… думаю. А каково это – слышать свое имя, когда ты уже привыкла быть никем? И… что дальше? Что теперь? И… хорошо. Просто хорошо. И… страшно. Но… это потом. А сейчас… чай. И… тишина.
Подъезд. Знакомый. Этот запах — смесь сырости и дешевого лака для волос «Прелесть». Ну вот. Стоит. Тамара. С дочкой. Маленькой. С журналом. Моим лицом. На обложке. «Успех», кажется. Или «Взлет». Неважно.
«Привет…» — голос дрожит. У нее. Всегда дрожал. Даже тогда. Когда… Ладно.
«Можно автограф?» — просит. Дочке. Той, что смотрит. Глазами-блюдцами. Ну да. Ей же нравится. Моя музыка. Мои песни. Или… моя история?
Рука. В моей. Холодная. Детская. Журнал. Глянцевый. Скользкий. Я беру ручку. Обычную. Синюю. Не золотую. Не чернильную. Просто ручку.
«Кому?» — спрашиваю. Тише. Чем нужно.
«Анечке», — шепчет. Тамара. И смотрит. Глазами. Как будто просит. Простить. Или… что-то.
Пишу. «Анечке. От всей души». Ну. Что еще? «Улыбайся. Всегда». Брехня. Но… им же нравится. Им же нужно. Вот. Отдаю.
Рука. Снова. В моей. Тамара. Смотрит. В глаза. И… что? Улыбка. Натянутая. И… «Спасибо».
Я. Просто. Киваю. И иду. Дальше. Мимо. Их. Мимо подъезда. Мимо прошлого.
Чайник. Шипит. На кухне. Запах лимона. Горячий. В руках. Кружка. Чувствую. Тепло. По всему телу. Разливается. Не жар. Не злость. Просто.
Тепло. Взгляд на пыльное зеркало. В прихожей я вижу себя. Не ту, что была. Не ту, что плакала. Не ту, что боялась. Просто… себя.
Скрипят ножницы где-то там, за стеной. Забытый звук. Ржавая игла «Зингера». Бабушкин сундук. Все там.
Снова смотрю на город. Ночной. Огни, как звезды, падают вниз. И вот, впервые, не думаю о них. О том, что было. О том, что они сделали.
Только чай и тишина. И какое-то странное спокойствие. Вот. Да. Спокойствие.
А завтра чемодан собрать. И уехать. Куда? Неважно. Главное – подальше отсюда. От запаха этого лака. От их глаз.
«И вот опять я думаю: а не дура ли?» — шепчу себе. Но в этот раз – без страха. Просто констатация. Ведь я ухожу. От них. Не к ним. А от себя. Той, что была. И это хорошо. Очень хорошо.
«Ты — пустое место, Ира. Никчемная, серая моль. Мой сын достоин королевы, а получил... это». Мама Тамара швырнула тарелку в раковину. Громко. Нарочно. Двенадцать лет. Двенадцать лет я слышала этот скрежет — то ли фарфора, то ли её зубов.
В груди тогда что-то хрустнуло. Знаете, такой сухой звук, когда старая ветка ломается под ногами? Вот именно так. Я стояла, сжимая в руках засаленный край халата, и смотрела на свои пальцы — исколотые, в вечных пятнах от масла для швейной машинки.
Тогда я еще не знала, что эта ржавая игла «Зингера» станет моим мечом. А пока... пока я просто глотала слезы, пахнущие хлоркой и дешевым мылом. Вы когда-нибудь чувствовали, как ваша жизнь превращается в половую тряпку, об которую вытирают ноги все, кому не лень? Я чувствовала. Каждый божий день. И в ту минуту, глядя в её водянистые, злые глаза, я задала себе один вопрос: а что, если я — не моль?
Первый месяц после того «хруста» я жила как в тумане. Шрам на пальце от иглы заживал долго, противно. Днем — работа в ателье за копейки, вечером — обслуживание «царской семьи». Муж, Игорь, сидел у телевизора, свекровь комментировала каждый мой шаг. «Опять пересолила», «рубашка плохо проглажена». Я молчала.
Ночами, когда дом затихал, я садилась за «Зингер». Скрежет старых ножниц по ткани стал моим колыбельным гимном. Месяцу к третьему я поняла: мои эскизы — это не просто тряпки. Это мой билет на волю. Я начала шить на заказ. Сначала одна соседка, потом подруга подруги.
Помню, как прятала первые «левые» пять тысяч в бабушкин сундук, под старый плед. Руки тряслись. (Честное слово, боялась, что Тамара учует запах денег). А она только ехидно смеялась за стеной: «Шьешь всё, Ирка? Кому твои лохмотья нужны?» Я не отвечала. Я шила.
Кожа на ладонях грубела, а внутри... внутри росло что-то холодное и твердое. Как сталь. Постепенно заказов стало столько, что я перестала спать. Вообще. Глаза красные, как у человека, который неделю не видел подушки. Но азарт... боже, какой это был азарт! Я видела, как из куска скользкого атласа рождается магия. И я знала: скоро, совсем скоро, этот атлас задушит их самоуверенность.
Это случилось в ноябре.
Город завалило грязным снегом, а в главном ТЦ открывался мой первый бутик. Я не приглашала их. Сами пришли. Увидели рекламу в интернете. Тамара в своем неизменном берете, засаленном по краям, и Игорь, какой-то вдруг маленький, помятый, чужой. Они стояли у входа, не решаясь ступить на сверкающий паркет.
Я вышла к ним в платье из того самого атласа. Дорогое, тяжелое, оно шумело при каждом шаге. Лицо Тамары… о, это надо было видеть! Сначала она хотела что-то крикнуть, привычно скривить рот в ехидной гримасе. Но осеклась. Её лицо побелело, потом пошло серыми пятнами, как старая газета под дождем. Она смотрела на ценники, на моделей, на меня. Рот открылся, челюсть мелко задрожала. «Ира… это что, всё твоё?» — прошептала она. Голос сорвался на какой-то нелепый писк и затих.
Игорь прятал глаза. Он пытался подойти, коснуться моего локтя, но я сделала шаг назад. Холодно. Спокойно. Внутри — абсолютная тишина. Та самая, которая бывает в эпицентре бури. Она стояла, сжимая свою облезлую сумку, и я видела, как рушится её мир. Тот мир, где я была «серой молью». Теперь она видела королеву. И эта королева больше не нуждалась в её одобрении. Никогда.
Прошло еще полгода. Я развелась. Быстро, без криков — просто выставила чемоданы за дверь. Тамара теперь живет на одну пенсию, потому что Игорь… ну, Игорь ожидаемо потерял работу, как только я перестала его «пропихивать» через своих новых знакомых.
Теперь она звонит. Часто. Плачет в трубку. Рассказывает, как ей тяжело, как лекарства подорожали, как спина болит. Я слушаю. Иногда даже помогаю — перечисляю небольшие суммы. Но теперь всё на моих условиях. Никаких «Ирочек» и «доченек». Только «Ирина Борисовна». Твердо. Без капли сомнения.
Она теперь, по сути, работает на меня — если так можно назвать её жалкие попытки разносить мои флаеры по району за небольшую прибавку к чаю. Иронично, правда? Та, что называла меня никчемной, теперь заглядывает мне в рот, ловя каждое слово.
Я смотрю на неё через камеру домофона и не чувствую злости. Даже обиды нет. Только легкое удивление: неужели я когда-то боялась этого маленького, злобного человечка? Теперь я сама диктую правила. Моя жизнь — это не ржавый «Зингер», а четко отлаженный механизм успеха. И в этом механизме больше нет места для тех, кто тянул меня на дно.
Подъезд. Знакомый до тошноты запах — смесь сырости и дешевого лака для волос «Прелесть». Ну вот. Стоит. Тамара. Рядом Анечка, дочка Игоря. В руках у Тамары журнал. Глянцевый, скользкий, тяжелый. С моим лицом на обложке. «Успех», кажется. Или «Взлет». Да какая разница.
«Привет…» — голос у неё дрожит. У неё всегда он теперь дрожит, когда она понимает, что власть утекла сквозь пальцы. Даже тогда, двенадцать лет назад, где-то в глубине её злых глаз жил этот страх — остаться одной.
«Можно автограф?» — просит. Для Анечки. Девочка смотрит на меня глазами-блюдцами. Ей нравится моя история. Она видит во мне героиню из телевизора, а не ту замученную женщину, которая когда-то оттирала жир с их плиты. Я беру ручку.
Обычную, синюю. «Кому?» — спрашиваю тише, чем обычно. Голос ровный, как стальная струна. «Анечке», — шепчет Тамара. И смотрит так... как будто молит о прощении. Или о чем-то еще.
Я пишу: «Анечке. От всей души. Улыбайся. Всегда». Отдаю журнал. Наши руки соприкасаются — её рука холодная, сухая, старческая. Моя — теплая. Живая. Я просто киваю и иду дальше. Мимо них. Мимо этого затхлого подъезда. Мимо прошлого, которое больше не имеет надо мной никакой власти.
Сейчас я приду домой, поставлю чайник. Он зашипит, наполняя современную кухню уютным паром. Запах лимона, тяжелая кружка в руках. Я посмотрю в зеркало в прихожей — оно уже не пыльное, оно сияет. И я увижу в нем женщину, которая больше ничего и никогда не побоится.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. Я СТАЛА СВОИМ СОБСТВЕННЫМ СОЛНЦЕМ.
А вы бы смогли так — простить врага, стоя на вершине, которую он считал для вас недосягаемой?
