Здесь, в этих краях, тайга не просто лес. Тайга — это живое существо, огромное, древнее и равнодушное. Она кормит, но она же и забирает. Охотники знают это лучше всех. Они знают каждый ручей, каждую сопку, но есть места, которые они обходят стороной. И если вы спросите старого промысловика, видавшего медведя шатуна и тонувшего в полынью, он лишь сплюнет через левое плечо и переведет разговор на погоду.
Историю, которую я хочу рассказать, поведал мне дед Архип, когда мы сидели у костра на зимовье. Ему тогда уже под восемьдесят было, глаз почти не видел, но руку на пульсе тайги держал крепко. Случилась эта оказия с его младшим братом, Степаном, и напарником его, Петром, еще до войны.
Шли они с осенним соболем. Места там дикие, за Каменным хребтом, куда даже вертолеты не залетают. Тропа старая, звериная, петляла среди замшелых валунов и высохших лиственниц. Степан шел первым, наметанным глазом сканировал землю в поисках следов, как вдруг нога его ступила в пустоту. Мох, что казался плотным, провалился, и он по колено ухнул в ледяную жижу.
— Твою ж дивизию! — выругался Степан, выдергивая ногу. Под мхом оказалась не земля, а трухлявое дерево.
Разгреб он мох руками и обомлел. Под слоем гнилья показалась человеческая рука. Вернее, не рука, а кости, обтянутые темной, как кора лиственницы, кожей. Кольцо медное на пальце тускло блеснуло.
— Петро, глянь-ка, — позвал он тихо. — Покойник.
Напарник подошел, почесал бороду. Осмотрелись. И тут до них дошло, где они оказались. Это было кладбище. Не наше, современное, с крестами и оградками. Древнее, языческое. Вокруг, среди вековых кедров, стояли странные срубы — маленькие, похожие на избушки для птиц, но сгнившие до основания. На ветвях висели лоскуты истлевшей ткани и конская упряжь. А из-под мха и корней тут и там выглядывали человеческие останки. Кого-то просто положили на ветки, и время срастило кости с деревом, превратив человека в часть ствола. Кто-то лежал в колодах, выдолбленных из цельного дерева, похожих на лодки-однодеревки.
— Эвенкийское святилище, — прошептал Петро, бывалый мужик. — Или ещё древнее. Не тронь ничего, Степан. Идем отсюда.
Но было поздно. Воздух, до этого неподвижный и тяжелый, вдруг дрогнул. Сначала им показалось, что это ветер. Но ветер не свистит так, как свистят десятки глоток. Вой нарастал, переходя в визг, в человеческий плач и звериный рык одновременно. В сумерках (а темнеет в тайге быстро) стволы деревьев начали менять очертания. Они словно шевелились, тянулись к охотникам корявыми руками-сучьями.
Степан, человек не робкого десятка, перекрестился. Петро же, забыв про ружье, пятился, бормоча молитву. Они побежали. Бежали без дороги, ломая кусты, проваливаясь в ручьи, пока не выдохлись. Остановились только тогда, когда вокруг снова стала просто тайга — тихая, морозная, обычная.
Решили, что почудилось со страху. Мало ли какие духи в старых могилах бродят. Но Петро с той ночи сам не свой стал. Молчаливый, все вслушивался во что-то. А на четвертую ночь на зимовье проснулся оттого, что Петро сидел на нарах и смотрел в угол.
— Ты чего? — окликнул его Степан.
— Они пришли, — сказал Петро голосом чужим, скрипучим. — Зовут. Место своё просят вернуть.
Степан махнул рукой, мол, спи, пригрезилось. Утром Петро не нашли. Следы от зимовья вели обратно, к тому самому проклятому месту. Шел Петро, не таясь, широким шагом, будто на зов. Догнать его Степан не смог — побоялся один в ту чащобу соваться.
Вернулся в поселок, собрал мужиков. Пошли к кладбищу. Нашли Петра. Он сидел, прислонившись спиной к стволу старой лиственницы, прямо среди тех самых могил. Был он мертв, но лицо его выражало не ужас, а странное спокойствие. Глаза его были открыты и смотрели вдаль, сквозь деревья. А в руке он сжимал ту самую кость с медным кольцом, которую Степан нечаянно потревожил.
Степан после этого случая закаялся ходить на те угодья. Да и другие охотники обходят то место десятой дорогой. Говорят, если ветер с той стороны подует, можно услышать странный, не звериный вой, а в сумерках между стволов мелькают тени, что несвойственно для обычного леса.
Дед Архип, докуривая цигарку, закончил рассказ и долго смотрел на огонь.
— Так что, сынок, — сказал он мне напоследок. — Кладбище в тайге — оно не просто кости. Это память. А память у тех мест долгая. И чужую память тревожить — себе дороже. Зазря только звериный след читай, а на человечий, кем бы он ни был оставлен, не наступай. Тайга — она хозяйка строгая, чужаков не жалует. А мёртвых своих — бережёт.