Вчера пришла домой в девять вечера. Ноги гудели так, что казалось — они сейчас просто отвалятся. Села на табуретку в коридоре, не снимая куртки. Муж вышел, посмотрел на меня и молча пошёл разогревать ужин.
Он уже давно ничего не спрашивает. Знает, что я отвечу.
Приём с восьми до пятнадцати. Потом вызовы до восемнадцати. Потом — бумаги. Направления, выписки, больничные, отчёты. Электронная система, которая виснет каждые пятнадцать минут. Журналы, которые надо заполнять вручную, потому что проверка требует именно бумажные копии.
Двадцать три года в медицине. Участковый терапевт первой категории. Три тысячи сто сорок семь человек на моём участке.
Норма по приказу Минздрава — тысяча семьсот.
Почти вдвое больше. И это не временно. Это уже четвёртый год.
***
Когда я начинала работать в девяносто девятом, нас было четверо терапевтов на поликлинику. Четыре участка, по полторы тысячи человек на каждого. Нормально. Тяжело в сезон гриппа, но терпимо.
Сейчас нас двое. Я и Наталья Сергеевна, которой шестьдесят восемь лет. Она давно на пенсии, но продолжает работать, потому что без неё будет совсем катастрофа. И потому что пенсия — четырнадцать тысяч.
Два терапевта на шесть участков.
Три участка официально мои. Ещё полтора я веду неофициально, потому что Наталья Сергеевна физически не может ходить на вызовы в дальние дома. У неё колени. Артроз третьей степени. Сама себе диагноз поставила и сама же лечит — на операцию времени нет.
Нам обещали нового врача. Три года назад обещали. Потом два года назад. Потом в прошлом году.
Молодые не идут. А зачем? Тридцать тысяч оклад, бумажной работы на восемь часов, пациентов — бесконечный поток. В частную клинику можно устроиться за шестьдесят и работать спокойно.
Я их понимаю. Честно. Сама бы ушла.
Но кто тогда останется?
***
Позавчера был показательный день. Запомнила его посекундно, потому что именно тогда во мне что-то окончательно надломилось.
Пришла в семь тридцать, хотя приём в восемь. Надо было разобрать вчерашние анализы, подготовить направления.
В семь сорок пять в дверь постучали.
Открываю — женщина лет пятидесяти. Глаза красные, нос распухший.
— Можно к вам? Я понимаю, что рано, но мне очень плохо.
— Приём с восьми. Подождите пятнадцать минут.
— Я не могу ждать! У меня давление двести!
Давление двести — это серьёзно. Я впустила её, измерила. Сто сорок на девяносто. Не двести. Даже не сто восемьдесят.
— У вас нормальное давление.
— Как нормальное? Мне плохо! Голова болит, тошнит, в глазах темно!
Стала расспрашивать. Выяснилось — она три дня не пила свои таблетки от давления. Решила, что уже не нужны, раз чувствует себя хорошо.
— Вы должны принимать препараты постоянно. Это пожизненная терапия.
— Да знаю я! Но они такие дорогие!
— Лористу выписывала вам бесплатную. Получали?
— Там очередь в аптеке. Я не стала стоять.
Я молчала. Что тут скажешь.
Выписала ей снова. Объяснила снова. Знала, что через месяц она придёт снова. С теми же жалобами. С теми же отговорками.
Это заняло двадцать минут. Приём ещё не начался, а я уже устала.
***
В восемь ноль ноль открыла дверь в коридор. Там сидели четырнадцать человек.
Четырнадцать — на первые полтора часа. По записи должно быть восемь. Но шестеро пришли без записи, живая очередь.
— Кто первый по талону?
Встала бабушка с палочкой.
— Я, доченька. Номер один.
Она шла до кабинета минуты две. Я ждала в дверях. За спиной недовольно вздыхали.
Бабушке восемьдесят три года. Ираида Васильевна, я её знаю пятнадцать лет. Диабет, гипертония, ишемическая болезнь сердца, артрит. Каждый месяц приходит за рецептами.
— Как вы, Ираида Васильевна?
— Плохо, доченька. Ноги отекают. И одышка стала сильнее.
Осмотрела. Отёки действительно больше, чем в прошлый раз. Надо корректировать диуретики. Направила на ЭКГ и анализы.
— А рецепты мне выпишете?
— Выпишу. После анализов посмотрим, может, дозировку изменим.
— А нельзя сейчас? Я потом не смогу прийти.
— Почему?
— Внук приезжает. Надо пироги печь.
Внук. Пироги. У неё одышка усиливается, а она думает о пирогах.
Я выписала ей рецепты. Все, какие были. Знала, что к кардиологу она не пойдёт. Что анализы сдаст, но на повторный приём явится через два месяца, не раньше.
Мы с ней этот танец танцуем пятнадцать лет.
Приём занял двенадцать минут. По нормативу положено двенадцать. Но у меня ещё тринадцать человек, и половина из них — сложные.
***
Следующий пациент — мужчина лет сорока пяти. Пришёл за больничным.
— Что беспокоит?
— Спина болит.
— Давно?
— Да уже месяц.
— Месяц болит, и только сейчас пришли?
— Некогда было. Работа.
— А сегодня что изменилось?
— Начальник послал. Сказал — или больничный, или увольняйся.
Я осмотрела его. Спина действительно болит — мышечный спазм, остеохондроз. Не смертельно, но неприятно.
— Вам нужен невролог и рентген. Направление выпишу.
— А больничный?
— Пока на три дня. Потом продлим, если нужно.
— Три дня мало. Мне надо минимум неделю.
— Я не могу выписать неделю сразу. Надо наблюдать динамику.
— Какую динамику? Я же говорю — болит!
— Я верю. Но правила есть правила.
Он вышел недовольный. Будет жаловаться. Они всегда жалуются.
***
К одиннадцати часам я приняла семнадцать человек. По плану должно было быть двенадцать. Но люди шли и шли, потому что записи к другим врачам нет на месяц вперёд.
В одиннадцать пятнадцать позвонила регистратура.
— Ольга Николаевна, тут мужчина скандалит. Говорит, у него талон на десять тридцать, а он до сих пор не попал.
— Я знаю. У меня очередь. Пусть ждёт.
— Он грозится жалобу писать.
— Пусть пишет.
Положила трубку. Руки тряслись. Не от страха — от злости.
Жалоба. Он напишет жалобу. На меня. Потому что я одна на три тысячи человек, и физически не могу принять всех вовремя.
А жалоба ляжет в мою копилку. И на следующей аттестации мне скажут: у вас много жалоб, Ольга Николаевна. Надо работать над коммуникацией с пациентами.
Над коммуникацией. Не над нагрузкой. Не над нехваткой кадров. Над коммуникацией.
***
Тот мужчина всё-таки попал ко мне в двенадцать двадцать. Почти два часа ждал.
Вошёл красный от злости.
— Это безобразие! Я записался на десять тридцать! Почему я должен ждать два часа?
— Потому что я одна на три участка. И передо мной были люди, которые пришли раньше.
— А меня это не волнует! Я работаю, у меня нет времени тут сидеть!
— Я тоже работаю.
— Вы обязаны принимать по записи!
— Я и принимаю. Но есть экстренные случаи, которых нельзя отложить.
— Какие экстренные? Там бабки сидят с насморком!
У меня дёрнулся глаз. Я почувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, тёмная.
— Вы не знаете, с чем пришли эти люди. У одной бабки с насморком, как вы выразились, подозрение на пневмонию. Я отправила её на снимок. У другой — некомпенсированный диабет и риск гипогликемической комы.
— Да мне плевать! Я хочу жалобу написать!
— Пишите. Бумагу дать?
Он осёкся. Не ожидал, видимо, что я соглашусь.
— И куда писать?
— Главному врачу. Или в страховую компанию. Или в министерство. Выбирайте.
Он помолчал. Потом сел на стул.
— Ладно. Мне справка нужна для бассейна.
Справка. Для бассейна. Он ждал два часа, орал на меня, грозился жалобами — ради справки для бассейна.
Я выписала справку. Молча. Не глядя на него.
Он ушёл, буркнув что-то вроде спасибо.
***
В час дня должен был начаться обед. Тридцать минут по расписанию.
Я съела банан и запила водой из кулера. На это ушло четыре минуты. Остальные двадцать шесть — разбирала вызовы.
Семь вызовов на дом. Семь адресов, разбросанных по всему участку.
Участок у меня немаленький. Пешком не обойдёшь. Машины нет. Официально положен санитарный транспорт, но его никогда не бывает. Один автомобиль на всю поликлинику, и он возит начмеда по совещаниям.
Езжу на автобусе. Или на своих двоих.
Вызовы начала с ближнего дома. Четыре этажа без лифта. Бабушка с температурой тридцать семь и два. На вопрос, почему не могла сама прийти в поликлинику, ответила:
— Так холодно же на улице.
На улице было плюс двенадцать. Сентябрь.
Осмотрела. ОРВИ лёгкой степени. Выписала лечение, оставила больничный.
— А вы завтра придёте?
— Зачем?
— Проверить.
— Если станет хуже — вызывайте. Если нет — приходите сами через три дня, закроем больничный.
— Самой идти? А если я слабая буду?
Я не ответила. Попрощалась и ушла.
На следующий вызов добиралась сорок минут. Два автобуса с пересадкой.
***
Второй вызов оказался серьёзным.
Мужчина семидесяти двух лет, вызвала жена. Жалобы — боль в груди, одышка, слабость.
Я зашла и сразу поняла — это не к терапевту. Это скорая нужна была, а не я.
Он лежал на диване, бледный, с синюшными губами. Дышал тяжело, со свистом. Пульс — сто десять, слабый, нитевидный. Давление — восемьдесят на пятьдесят.
— Когда началось?
— Утром, — ответила жена. — Проснулся и говорит — грудь давит.
— И вы не вызвали скорую?
— Так он сказал — не надо. Сам пройдёт.
Я набрала скорую. Объяснила ситуацию. Обещали приехать в течение часа.
— Часа?! Ему сейчас плохо!
— Все бригады на вызовах. Ближайшая освободится через сорок минут.
Сорок минут. У человека острый коронарный синдром, возможно — инфаркт. И скорая будет через сорок минут.
Я осталась ждать. Дала ему аспирин под язык — всё, что было в сумке. Следила за состоянием.
Скорая приехала через пятьдесят три минуты. Сняли ЭКГ — подтвердили инфаркт. Увезли в кардиоцентр.
Жена плакала в коридоре.
— Спасибо вам, доктор. Если бы не вы...
Я не знала, что ответить. Не я его спасла. Я просто была рядом, когда скорая ехала почти час.
***
Остальные пять вызовов прошли без эксцессов. Две простуды, один обострившийся гастрит, одна бабушка с деменцией, которая забыла, что вызывала врача, и долго не хотела открывать дверь. И один мужчина, который вызвал меня, чтобы я выписала ему снотворное.
— Почему не пришли в поликлинику? — спросила я.
— Далеко.
— А до ближайшего магазина сколько идти?
— Так то магазин. А то поликлиника.
Я выписала ему снотворное. Без рецептурного бланка, на словах — что купить в аптеке. Потому что рецептурные бланки закончились ещё вчера, а новые привезут в пятницу.
Может быть.
***
Вернулась в поликлинику в шесть вечера. Приём давно закончился, но работа — нет.
Сто двадцать три записи в электронной системе надо было оформить. Направления, рецепты, эпикризы. Каждая запись — минимум пять минут, если система не виснет. Если виснет — все десять.
Система зависла четырнадцать раз.
К восьми я закончила половину. Остальное — на завтра. Придётся прийти в шесть утра.
Вышла на улицу. Темно, холодно. Автобусы ходят раз в полчаса. Я пропустила последний прямой и ждала следующий, с пересадкой, сорок минут.
Стояла на остановке и думала: почему я до сих пор здесь?
Двадцать три года. Можно было уйти. Сто раз можно было уйти. В частную клинику, в страховую компанию, в фармацевтику. Куда угодно.
Почему не ушла?
Потому что Ираида Васильевна останется без врача. Потому что тот мужчина с инфарктом умер бы, пока скорая ехала час. Потому что некому.
Потому что совесть.
Та самая совесть, на которой держится вся наша медицина.
***
Дома муж спросил:
— Завтра во сколько встаёшь?
— В пять.
— Опять?
— Опять.
Он покачал головой.
— Оля, ты убиваешь себя.
— Знаю.
— И что?
— Ничего. Кто-то должен.
Мы молча поужинали. Телевизор бормотал что-то про нацпроект Здоровье и увеличение финансирования медицины.
Я переключила канал.
***
Жалобы на меня пишут регулярно.
Пять-шесть в месяц, стабильно. За долгое ожидание, за отказ выписать лекарство без показаний, за направление к специалисту вместо немедленного решения проблемы, за то, что не пришла на вызов в тот же день.
Каждая жалоба — объяснительная. Главному врачу, в страховую, иногда — в министерство. Каждая объяснительная — час времени.
Час, который я могла бы потратить на пациентов.
Но пациенты продолжают жаловаться. Потому что система устроена так, что виноват всегда врач. Не главврач, который не может найти кадры. Не министерство, которое не финансирует ставки. Не страховые компании, которые занижают тарифы.
Врач.
Я.
***
Месяц назад написала докладную записку главному врачу.
Изложила всё: нагрузку, нехватку кадров, невозможность соблюдать нормативы. Попросила либо сократить участок, либо найти второго врача, либо официально утвердить переработку и оплатить её.
Ответ пришёл через две недели.
Комиссия изучила вашу докладную записку. По результатам проверки установлено, что нагрузка на участке соответствует установленным нормативам с учётом коэффициента совместительства.
Коэффициент совместительства. Это когда я официально работаю на полторы ставки, а фактически — на три. Разница — моя личная инициатива.
Оплачивается мне полторы ставки. Сорок восемь тысяч рублей. За три тысячи человек.
Шестнадцать рублей за пациента в месяц.
***
Я не жалуюсь. Точнее — жалуюсь, но знаю, что бесполезно.
Жаловалась в профсоюз — отмахнулись. Жаловалась в министерство — пришла отписка про оптимизацию и кадровый дефицит. Жаловалась в страховую — ответили, что это внутренние дела лечебного учреждения.
Никто не читает эти жалобы. Точнее — читают, но не реагируют. Потому что реагировать — это признать проблему. А признать проблему — это найти решение. А найти решение — это деньги, люди, ресурсы.
Проще сделать вид, что проблемы нет.
Проще переложить ответственность на меня.
Доктор, вы плохо организуете свою работу. Доктор, вы не умеете расставлять приоритеты. Доктор, вам надо пройти курсы по тайм-менеджм��нту.
Я проходила эти курсы. Три года назад, обязательное обучение. Восемь часов на выходных, без оплаты.
Там рассказывали про матрицу Эйзенхауэра и метод помидора. Как разбивать задачи на блоки по двадцать пять минут и делать перерывы.
Я сидела и думала: у меня двенадцать минут на пациента и тридцать человек в очереди. Какие, к чёрту, помидоры?
***
Знаете, что самое обидное?
Не зарплата. К зарплате я привыкла. Не нагрузка. К нагрузке тоже можно притерпеться.
Обидно отношение.
Пациенты смотрят на меня как на обслуживающий персонал. Не как на врача — как на продавца в магазине. Пришёл, получил товар, ушёл. Если товар не понравился — написал жалобу.
Начальство смотрит на меня как на ресурс. Штатная единица. Полторы ставки. Можно нагрузить ещё, она же справляется.
Министерство смотрит на меня как на статистику. Количество посещений, охват диспансеризацией, процент вакцинации.
Никто не смотрит на меня как на человека.
Который устал. Который выгорел. Который держится на чувстве долга — и больше ни на чём.
***
У меня была коллега. Ирина Петровна. Хороший врач, грамотный, с опытом. Мы вместе начинали.
Два года назад она уволилась.
Пришла на работу, отработала смену, написала заявление и ушла. Без объяснений, без скандалов.
Я спросила её потом:
— Почему?
— Потому что я человек, а не машина. Машина может работать без отдыха. Я — нет.
— И куда ты?
— В частную клинику. Пациентов в три раза меньше, зарплата в два раза больше. Нормированный день.
— А совесть?
Она посмотрела на меня.
— Оля, совесть — это прекрасно. Но на совести далеко не уедешь. Я хочу видеть своих детей. Хочу спать по ночам. Хочу не падать от усталости.
— А твои пациенты?
— У меня нет моих пациентов. У меня есть я. И моя жизнь.
Я не нашла, что ответить.
***
После ухода Ирины Петровны её участок раскидали на нас с Натальей Сергеевной. Полторы тысячи человек сверху.
Три месяца мы работали в аварийном режиме. Приёмы по шестьдесят человек в день. Вызовы до девяти вечера. Выходные — в поликлинике.
Потом Наталья Сергеевна слегла с гипертоническим кризом. Две недели в больнице.
Я работала одна.
Шесть участков. Шесть тысяч человек.
Не помню, как выжила. Помню только, что похудела на семь килограмм за две недели. И что муж всерьёз говорил о разводе.
— Я тебя не вижу, — сказал он. — Ты приходишь ночью, уходишь утром. Мы не разговариваем. Не едим вместе. Я женился на женщине, а живу с призраком.
Он был прав.
Наталья Сергеевна вернулась, стало чуть легче. Но того месяца я не забуду никогда.
***
Мне скажут: а что вы предлагаете?
Не знаю. Честно — не знаю.
Повысить зарплаты? Хорошо бы. Но даже если повысят — люди не придут. Потому что дело не только в деньгах. Дело в условиях. В отношении. В системе, которая выжимает из врачей всё.
Сократить нагрузку? Хорошо бы. Но тогда либо нанять новых врачей, либо закрыть участки. Новых взять негде. Закрыть — значит, оставить людей без помощи.
Перестроить систему? Хорошо бы. Но кто будет перестраивать? Чиновники, которые не были в поликлинике десять лет? Депутаты, которые лечатся в ЦКБ?
Я не вижу выхода. Честно.
Вижу только, что так продолжаться не может. И что рано или поздно система рухнет. Мы — последние, кто её держит. Мы — люди с совестью, которые не могут бросить пациентов.
Но нас всё меньше.
***
Вчера на приёме была молодая женщина. Лет тридцать, ухоженная, уверенная в себе.
— Я пришла с жалобой, — сказала она с порога.
— На что жалуетесь?
— Не на что. На кого. На вас.
Я подняла глаза.
— Слушаю.
— В прошлый раз я ждала полтора часа. Это недопустимо. Я работаю, у меня нет времени.
— Я тоже работаю.
— Это ваша обязанность — принимать вовремя.
— Моя обязанность — лечить людей. Вовремя получается не всегда.
— Тогда работайте быстрее.
— Куда быстрее? Двенадцать минут на пациента. Меньше нельзя — пропущу что-то важное.
— Это не моя проблема.
— И не моя. Это проблема системы.
Она прищурилась.
— Знаете, в платных клиниках такого нет. Там уважают время пациента.
— В платных клиниках пятнадцать пациентов в день. У меня — пятьдесят.
— Значит, идите в платную.
— А кто будет лечить вас бесплатно?
Она не нашлась с ответом. Помолчала. Потом сказала:
— Я всё равно напишу жалобу.
— Пишите. Адрес главного врача знаете?
Она ушла. Жалобу, наверное, написала. Ещё одна в мою копилку.
***
Я не прошу сочувствия. Серьёзно.
Я выбрала эту профессию сама. Знала, на что иду. В девяносто девятом было не легче — тогда вообще зарплату по полгода не платили. Выживали как-то.
Но раньше было чувство, что мы нужны. Что нас уважают. Что мы делаем важное дело.
Сейчас этого чувства нет.
Сейчас есть ощущение, что мы — расходный материал. Что нас используют, пока можно, а потом выбросят. Что система работает не благодаря нам, а вопреки.
И ещё есть усталость. Глубокая, многолетняя. Та, от которой не помогает отпуск.
Я была в отпуске в июле. Две недели на даче. Вернулась — и всё началось сначала. Как будто и не отдыхала.
***
Знаете, какой самый частый вопрос, который мне задают пациенты?
Не про здоровье. Не про лекарства.
— Доктор, а вы не собираетесь уходить?
Я отвечаю: нет, не собираюсь.
И они успокаиваются. Потому что если я уйду — они останутся без врача. Вообще без врача. На годы, может быть.
Они держатся за меня. Как за последнюю соломинку.
И я держусь за них. Потому что без них — кто я?
Замкнутый круг.
***
Позавчера звонил сын. Он живёт в Москве, работает в IT. Зарабатывает в месяц больше, чем я за полгода.
— Мам, приезжай к нам. Отдохнёшь.
— Не могу, сынок. Работа.
— Мам, тебе шестьдесят три года. Сколько ты ещё будешь работать?
— Пока могу.
— А потом?
— Потом кто-нибудь придёт. Наверное.
Он помолчал. Потом сказал:
— Мам, я горжусь тобой. Но я боюсь за тебя.
— Не бойся. Я крепкая.
Положила трубку. Расплакалась.
Первый раз за много лет.
***
Сегодня утром встала в пять. Пришла в поликлинику в шесть тридцать. До начала приёма — полтора часа на бумаги.
В семь сорок пять постучали в дверь.
Открыла. Женщина с ребёнком.
— Простите, я знаю, что рано. Но у сына температура тридцать девять, мне на работу к девяти. Можно быстро посмотреть?
Я посмотрела на мальчика. Лет шесть, бледный, глаза блестят.
— Заходите.
Осмотрела. Ангина, судя по всему. Выписала антибиотик, дала больничный маме.
— Спасибо вам огромное, — сказала она. — Не знаю, что бы мы без вас делали.
Я кивнула. Привычно.
Это и есть моя работа. Не бумаги, не отчёты, не жалобы. Вот этот мальчик, которому станет лучше через пару дней. Вот эта мама, которая успеет на работу.
Ради этого я здесь.
И ради Ираиды Васильевны с её отёками. И ради того мужчины с инфарктом. И ради всех трёх тысяч ста сорока семи человек на моём участке.
Они — мои. Я за них отвечаю.
***
Мне скажут: вы сами выбрали свою судьбу. Никто не заставлял. Хотите — уходите.
Правильно скажут. Не заставлял. Могу уйти.
Но тогда останется один вопрос: а кто придёт на моё место?
Ответ: никто.
Наталья Сергеевна проработает ещё год-два. Потом уйдёт — здоровье не позволит. Молодых нет. Средних нет.
Я — последняя.
И когда я уйду — три тысячи человек останутся без участкового врача. Вообще. Совсем.
Их раскидают по другим участкам. Которые и так перегружены. Очереди станут ещё длиннее. Ожидание — ещё дольше. Жалоб — ещё больше.
И так — пока система не рухнет.
***
Может, она должна рухнуть?
Может, только тогда что-то изменится?
Когда очереди станут бесконечными. Когда врачи уйдут все. Когда люди начнут умирать, не дождавшись приёма.
Тогда, может быть, кто-то наверху почешется. Выделит деньги. Создаст условия. Привлечёт кадры.
Но до этого — сколько людей умрёт?
И я должна быть частью этого? Уйти, чтобы система рухнула?
Не могу.
Совесть не позволяет.
Та самая совесть, которая держит всю нашу медицину.
***
Я не хочу примирять стороны.
Пациенты правы, что хотят быстрого и качественного обслуживания. Они платят налоги, они имеют право.
Я права, что не могу дать им этого. При нынешней нагрузке — физически невозможно.
Начальство право, что не может взять людей из ниоткуда. Если врачей нет — их нет.
Министерство право, что не может напечатать деньги. Бюджет ограничен.
Все правы. И все в тупике.
Но кто-то должен отвечать за то, что система не работает. Кто-то должен признать: мы довели первичное звено до коллапса. Мы закрывали глаза на проблемы. Мы перекладывали ответственность.
Этого признания нет. И не будет.
Поэтому я продолжаю работать. Двенадцать часов в день. Без обеда. Без выходных.
Потому что кто-то должен.
***
Вечером, когда дойду до дома, муж снова спросит:
— Во сколько завтра?
Я снова отвечу:
— В пять.
Он снова покачает головой.
И я снова пойду спать — с мыслью о том, что утром всё начнётся сначала.
Тридцать пациентов на приёме. Семь вызовов. Сто двадцать записей в системе. Пять жалоб. Одна докладная записка, которую никто не прочитает.
Три тысячи сто сорок семь человек.
Моих.
***
Я не знаю, как долго ещё смогу.
Год? Два? Пять?
Тело уже даёт сбои. Давление скачет, спина болит, сплю по четыре часа. Коллеги-кардиологи качают головами: Ольга Николаевна, вам бы на обследование.
Некогда. Пациенты ждут.
Те самые пациенты, которые пишут на меня жалобы. Которые требуют. Которые не понимают.
Я их не виню. Они не видят того, что вижу я. Не знают, как устроена система изнутри.
Но иногда хочется крикнуть: да поймите вы! Я одна! Одна на три тысячи! Я не могу быть везде! Не могу успеть всё! Не могу работать быстрее, лучше, качественнее — потому что я человек, а не машина!
Не кричу. Держу лицо. Двадцать три года держу.
Только дома, когда муж уже спит, иногда плачу.
Тихо, чтобы не разбудить.
***
Может, я неправа.
Может, надо было уйти давно. Как Ирина Петровна. Подумать о себе. О семье. О жизни.
Может, моя жертва никому не нужна. Система всё равно рушится, а я — всего лишь затычка в пробоине.
Может, те, кто жалуется — правы. И я действительно плохо работаю. Медленно. Невнимательно. Равнодушно.
Может.
Но каждый раз, когда я вижу мальчика с температурой, или бабушку с отёками, или мужчину с инфарктом — я понимаю: не могу уйти.
Не имею права.
Они — мои.
***
Завтра снова будет приём. Снова очередь. Снова жалобы.
И послезавтра. И через неделю. И через год.
Пока система не изменится — или пока я не упаду.
Что случится раньше — не знаю.
Но надеюсь, что кто-то услышит.
Не меня — нас. Всех участковых. Всех терапевтов. Всех, кто тащит на себе первичное звено.
Мы устали. Мы выгорели. Мы на грани.
И мы всё ещё здесь — только потому, что совесть не позволяет уйти.
Но совесть — не бесконечный ресурс.
***
Скажите мне: кто должен отвечать за то, что система не работает? Пациенты, которые требуют невозможного? Врачи, которые не справляются с нагрузкой? Начальство, которое закрывает глаза? Министерство, которое пишет отписки?
Или, может, виноватых нет — и всё это просто так должно быть?
Жду ваших ответов. Потому что своего у меня больше нет.