- Пересолила опять, - сказал Андрей, не отрываясь от телефона.
Елена поставила тарелку на стол. Плов с сухофруктами, рис рассыпчатый, морковь мягкая. Она готовила его два часа.
- Не пересолила.
- Я говорю, пересолила. Язык чувствует.
- Тогда не ешь.
Андрей наконец поднял взгляд. Он смотрел на нее так, как смотрят на сломанный кран, который опять течет. Привычно. Без злости. Просто фиксируя неисправность.
- Елена, зачем этот театр.
- Какой театр.
- Вот этот. - Он кивнул в сторону плиты. - Сухофрукты в плове. Я тебе сто раз говорил, что не люблю сладкое в горячем.
- А я люблю. И Пашка любит.
- Пашки нет дома.
- Я готовлю не только когда Пашка дома.
Андрей отложил телефон. Встал. Открыл холодильник, достал вареную колбасу, нарезал ее прямо над раковиной, хлеб взял руками, кусок за куском. Ел стоя, спиной к столу. Елена смотрела на его затылок. Знакомый затылок, тридцать восемь лет, первый седой волос появился года три назад, она тогда нашла его и ничего не сказала.
Она взяла свою тарелку. Села. Ела молча.
Телефон Андрея лежал экраном вниз на столешнице. Он всегда теперь клал его экраном вниз. Года полтора уже, наверное. Она заметила это не сразу.
- Андрей, нам нужно поговорить про машину.
- Что про машину.
- Антон сказал, подвеска. Двадцать тысяч минимум.
- Знаю.
- И откуда.
- Найдем.
Она поставила вилку на край тарелки.
- Откуда найдем. У меня зарплата ушла на Пашкины курсы и на страховку. Ты говорил, у нас на счете почти ничего.
- Найдем, я сказал.
- Андрей.
- Елена, дай поесть спокойно.
Она встала. Взяла его тарелку с плова, вынесла в прихожую, поставила у двери. Вернулась. Села.
Андрей обернулся. Смотрел на нее секунды три.
- Ты серьезно.
- Серьезно.
- Елена, это уже...
- Я слушаю.
Он не договорил. Взял пиджак с вешалки в прихожей, переступил через тарелку с пловом, вышел. Дверь закрыл тихо. Это было хуже, чем если бы хлопнул.
Она осталась за столом. Соль в плове была нормальная.
На следующий день Елена попросила у Ларисы из бухгалтерии распечатать кое-что. Лариса печатала счета и накладные, принтер у нее стоял прямо за перегородкой. Пока Лариса отошла к кофемашине, Елена подошла к принтеру и вытащила чужой листок, который лежал там с утра, забытый. Глянула, хотела отложить, не отложила.
Это была выписка. Не ее. Имя Андрея Викторовича Соколова, дата открытия вклада, сумма остатка. Восемьсот сорок тысяч рублей. Срок вклада два года, открыт в марте прошлого года.
Март прошлого года. Они тогда не могли поменять Пашке матрас, потому что денег не было. Андрей сказал, подождет, не горит. Матрас поменяли в ноябре, когда она получила премию.
Лариса вернулась с кофе.
- Это не мое, случайно взяла, - сказала Елена и положила листок обратно.
Ехала домой в маршрутке. Стоял сентябрь, окна запотели снизу, кто-то нацарапал пальцем на стекле «Лёха». Елена смотрела на эту надпись всю дорогу. Восемьсот сорок тысяч. Два года. Март.
Дома Андрея не было. Пашка сидел в своей комнате, в наушниках, кивнул ей через стекло двери. Она зашла на кухню, поставила чайник. Посмотрела на общий счет в приложении банка. Двенадцать тысяч. Это был их общий счет, куда она переводила половину зарплаты каждый месяц. Андрей тоже переводил, она думала, что поровну.
Чайник закипел. Она заварила чай, не выпила, вылила в раковину.
Андрей пришел в половине десятого. Снял ботинки, повесил куртку.
- Поел, - сказал он, не дожидаясь вопроса.
- Хорошо.
Он прошел в комнату. Она слышала, как щелкнул телевизор.
Елена вошла следом. Встала у двери.
- Андрей, я хочу раздельный бюджет.
Он убрал звук.
- Что значит раздельный.
- Значит каждый платит за себя. Коммуналку делим пополам, продукты в магазине я покупаю свои, ты свои. Общий счет закрываем.
- Елена.
- Слушаю.
- Это из-за вчерашнего.
- Нет.
Он смотрел на нее. На экране беззвучно что-то показывали, мелькали люди.
- Ты понимаешь, что это глупо. Мы семья.
- Значит, в семье незачем скрывать, куда уходят деньги.
Пауза. Небольшая, секунды на три. Но она его почувствовала.
- Куда я что скрываю.
- Вклад в Сбере. Открыт в марте прошлого года. Восемьсот сорок тысяч.
Он не изменился в лице. Это было хуже всего. Просто смотрел. Потом взял пульт, прибавил звук.
- Это мои деньги. Я их зарабатывал.
- Я тоже зарабатывала. И переводила в общий котел.
- Елена, это другое.
- Не другое. Раздельный бюджет. С первого октября.
Она вышла. Легла в Пашкиной комнате, он уже ушел к другу ночевать. Потолок был белый, с маленькой трещиной у люстры. Она знала эту трещину. Она была здесь всегда.
Марина открыла дверь мастерской ключом, который не поворачивался с первого раза, никогда не поворачивался, Елена это знала и всегда ждала, пока Марина не начнет ругаться вполголоса и нажимать плечом.
- Заходи, холодно, - сказала Марина.
Мастерская была в полуподвале на Петроградской. Пахло скипидаром и старым лаком. Вдоль стены стоял комод девятнадцатого века, без ящиков, с ободранным левым боком. Рядом кресло с выпотрошенным сиденьем.
- Хочешь со мной работать? - спросила Марина сразу, без предисловий.
- Да.
- Ты умеешь хоть что-нибудь.
- Нет. Но я быстро учусь.
Марина посмотрела на нее. У Марины были короткие ногти и пятно от морилки на запястье, которое не отмывалось уже три недели.
- Что случилось.
- Ничего особенного.
- Елена.
- Деньги. Вклад. Восемьсот сорок тысяч, которые я не знала.
Марина присвистнула. Тихо, без восклицаний.
- Давно.
- Два года. Как минимум.
- И.
- И я хочу работать. Руками. Можешь взять меня хоть на половину ставки, я разберусь.
- У меня не ставки. У меня заказы.
- Тем более.
Марина взяла с верстака наждачную бумагу. Протянула Елене.
- Вот этот комод. Левый бок. Сначала крупное зерно, потом мелкое. Посмотрю, как ты работаешь.
Елена сняла куртку. Повесила на гвоздь у двери. Взяла наждачку.
- Вдоль волокна, - сказала Марина. - Не поперек, не по кругу. Вдоль.
Елена начала. Рука шла не туда, слишком сильно давила, потом слишком слабо. Стружка была мелкая, оседала на рукав. Марина не смотрела, занималась креслом, что-то вытягивала из сиденья металлическим крючком, пружины скрипели.
Через час у Елены ныло плечо. Левый бок комода стал ровнее. Не идеально, но уже можно было тронуть рукой и не почувствовать старые царапины.
- Нормально, - сказала Марина. - Теперь мелкое зерно.
На работе Елена сказала, что берет отгулы по пятницам. Начальник Геннадий Павлович посмотрел на нее поверх очков и спросил, надолго ли.
- Пока не скажу, - ответила Елена.
Он пожевал губами, кивнул.
Домой она приходила к восьми. Готовила себе. Только себе. Первые дни было странно резать одну морковь, варить одну порцию гречки. Потом привыкла. Андрей ел сам. Что ел, она не знала. Слышала иногда, как он возился на кухне. Раз нашла в раковине сковороду с остатками яичницы.
Коммунальные платежи она разделила ровно пополам, распечатала таблицу и повесила на холодильник на магнит. Андрей снял таблицу. На следующий день она повесила снова. Таблица осталась.
Позвонила мать. Елена сняла трубку, потому что не брать у матери не получалось никогда, мать умела перезванивать по двадцать раз.
- Андрей мне сказал, ты себя странно ведешь, - начала мать.
- Здравствуй, мама.
- Здравствуй. Елена, что происходит.
- Ничего особенного.
- Как ничего. Человек мне звонит, говорит, жена закрылась, не разговаривает.
- Я с ним разговариваю.
- По существу разговариваешь или как.
- По существу.
Мать помолчала. Потом сказала тоном, который Елена знала с детства. Таким тоном мать говорила, когда считала, что права, но хочет казаться мягкой.
- Лена. Ну у всех бывают периоды. Отец твой тоже иногда такое выкидывал, я терпела.
- Я знаю, мама.
- Ну и.
- Я его не прогоняю. Я просто веду отдельный бюджет.
- Это несерьезно.
- Для меня серьезно.
Мать вздохнула.
- Ты работаешь где-то на стороне. Андрей говорит, ты приходишь поздно.
- Помогаю Марине. С мебелью.
- С какой мебелью.
- Со старой. Реставрация.
Пауза. Елена слышала, как мать переложила трубку в другую руку.
- Андрей говорит, вы в долгах по машине.
- Андрей может заплатить за машину сам.
- Лена.
- Мама, я тебя люблю. Но это мое дело.
Она повесила трубку. Телефон молчал минуты три, потом мать перезвонила, Елена не взяла. Положила телефон в карман и пошла чистить зубы.
В пятницу Марина показала ей, как делать грунтовку. Кисть держать вот так, не сжимать, растирать ровно, без полос. Елена испортила один кусок, Марина посмотрела и сказала коротко.
- Сдирай. Начинай снова.
Елена содрала. Начала снова.
- Ты злая сегодня, - сказала она.
- Я всегда такая.
- Нет. Обычно ты просто молчаливая. Сегодня злая.
Марина бросила кисть на газету.
- Клиент не забрал буфет три недели. Место занимает. Я ему пишу, он отвечает завтра-завтра-завтра.
- Можно в коридор.
- Там уже шкаф и тумба.
- Убери тумбу под верстак.
Марина посмотрела на верстак. Под ним действительно было место.
- Ладно, - сказала она.
Они убрали тумбу. Втащили в освободившееся место буфет. Он был огромный, тяжелый, красного дерева, с инкрустацией по дверцам.
- Красивый, - сказала Елена.
- Красивый. Хозяин мудак.
Они сели пить чай. Чайник у Марины был с отбитым носиком, наливать нужно было медленно, иначе лилось мимо.
- Как дома, - спросила Марина.
- Тихо. Он позвонил моей матери.
- Ожидаемо.
- Мать приехала в воскресенье. Привезла пирог. Андреевского любимого, с вишней.
- И.
- Я поела пирог. Поговорила с мамой. Проводила ее.
- А Андрей.
- Тоже поел. Мы сидели за одним столом и ели пирог. Очень мило.
Марина хмыкнула.
- Он думает, что ты успокоишься.
- Я знаю.
- Ты успокоишься?
Елена поставила кружку на верстак. На верстаке был старый круговой след от другой кружки. Она поставила свою рядом.
- Нет.
В конце сентября Андрей принес домой коробку конфет. Большую, в бархатной упаковке, с бантом. Ассорти с трюфелями, Елена таких не покупала никогда, слишком дорого.
Он поставил коробку на кухонный стол. Ничего не сказал. Ушел.
Елена смотрела на коробку минуты две. Потом убрала ее в шкаф. Не потому что не хотела конфет. Просто убрала.
Вечером Андрей спросил.
- Коробку нашла.
- Нашла.
- Ну и.
- Убрала.
- Елена.
- Андрей, я слушаю.
Он стоял у окна. За окном было уже темно, фонарь на улице работал через раз. Свет мигал, Елена это заметила еще неделю назад.
- Я хочу поговорить нормально.
- Давай.
- Не вот так. По-человечески. Сядь.
Она села. Он сел напротив.
- Я понимаю, ты обиделась. Из-за вклада.
- Не обиделась.
- А что.
- Я поняла, как устроено.
- Как устроено.
- Ты откладывал. Я тратила. Ты копил для себя. Я кидала в общий котел.
- Елена, это не так.
- Как не так. Восемьсот сорок тысяч, Андрей. Два года. Матрас Пашке купили в ноябре, потому что денег не было.
- Это резервный фонд.
- Для кого.
- Для семьи.
Она посмотрела на него. Он смотрел обратно. Лицо у него было спокойное. Такое бывает у людей, которые долго придумывали объяснение.
- Ладно, - сказала она.
- Ладно что.
- Ладно. Спокойной ночи.
Она встала. Он остался сидеть.
В октябре к Марине пришел заказ. Не просто заказ, а три предмета из одного гарнитура: письменный стол, этажерка и шкаф для бумаг. Что-то советское, хорошее дерево, явно из какого-то учреждения, потом осело в частных руках, теперь хотят привести в порядок. Хозяева жили на Васильевском, за мебелью приехать не могли, нужна была доставка.
Марина наняла газель. Елена поехала с ней.
Квартира была на третьем этаже, лифта не было. Стол весил килограммов сорок. Мужчина на газели помогал, но он был один, и Елена тащила этажерку сама. На втором этаже она поставила ее на ступеньку, передохнула, подняла снова. Мышца под лопаткой потом болела три дня.
В квартире была женщина лет шестидесяти. Она предложила чай, они отказались, некогда. Женщина смотрела, как Елена и Марина двигают стол на место, к стене у окна, и говорила, правее, нет левее, нет все-таки правее.
- Вот так, - сказал Марина. - Точно.
- Точно, - согласилась женщина. - Мой покойный муж здесь работал. За этим столом.
- Хорошая вещь, - сказала Елена. - Мы его приведем в порядок.
Женщина кивнула. Смотрела на стол. Елена поняла, что им нужно уйти, и подтолкнула Марину локтем.
На улице было холодно. Октябрь, Петербург, небо цвета мятой бумаги. С Невы тянуло сыростью.
- Устала, - сказала Марина, садясь в газель.
- Устала.
- Плечо?
- Под лопаткой.
- У меня мазь есть. Возьми.
- Спасибо.
Газель тронулась. Елена смотрела в окно. Васильевский, мосты, трамвайные пути. Женщина с тем столом, ее руки на лакированном боку.
- Марина.
- М.
- Сколько я уже с тобой работаю.
- Месяц с небольшим.
- Мне нравится.
Марина посмотрела на нее. Потом обратно на дорогу.
- Я знаю.
Дома Андрей опять что-то записывал в телефон. Он всегда теперь что-то писал. Раньше просто листал новости, Елена это помнила. Теперь именно писал. Она видела, как двигается палец.
Пашка позвонил вечером, рассказал про зачет по математике. Сдал. Елена сказала, молодец. Пашка спросил, как дела. Она ответила, нормально. Пашка помялся, потом спросил.
- Вы с папой нормально.
- Нормально.
- Я просто... он мне звонил. Говорил, ты какая-то не такая.
- Какая не такая.
- Ну. Не знаю. Грустная, что ли.
- Пашка, я не грустная. Я занятая. Работаю у Марины.
- Она же с мебелью.
- С мебелью. Мне интересно.
- Ладно. - Пауза. - Мам, если что, ты скажи.
- Скажу. Учись.
Она повесила трубку. Андрей стоял в дверях кухни.
- Пашка, - сказала она.
- Слышал. - Он помолчал. - Елена, он переживает.
- Я ему сказала, все нормально.
- Нормально.
- Да.
Андрей зашел на кухню. Включил чайник. Стоял спиной.
- Долго это будет.
- Что долго.
- Вот это. Раздельно. Ты там, я тут.
- Пока не решим.
- Что решим.
Она взяла яблоко из вазы. Откусила.
- Что делать дальше.
Он обернулся.
- Ты говоришь так, будто мы уже разводимся.
- Я не сказала слова развод.
- Но думаешь.
Она откусила еще кусок яблока. Смотрела на него.
- Пока не знаю.
Чайник закипел. Андрей налил себе кофе. Ушел. Елена стояла с яблоком у окна. На подоконнике был старый след от кружки, круглый, коричневый. Она провела по нему пальцем.
Телефон у Андрея лежал на диване. Он ушел в ванную. Елена проходила мимо, взяла стакан воды. Телефон лежал экраном вверх, экран не заблокирован. Она не собиралась. Не планировала. Просто взгляд упал.
Уведомление от банка. Не сообщение, просто иконка. Она взяла телефон. Разблокирован был, пароль он не ставил, она никогда не лезла.
В банковском приложении была папка документов. Она листала не специально, просто пальцем по экрану. Там были обычные вещи, квитанции, выписки. Потом файл. Договор купли-продажи. Дата шесть месяцев назад. Апрель. Студия в новом доме на Комендантском, сорок два квадратных метра, элитный класс, цена восемь миллионов двести тысяч рублей. Покупатель Соколов Андрей Викторович.
В апреле они не поехали никуда на майские праздники. Андрей сказал, дорого. Она согласилась. Пашка тогда расстроился.
Восемь миллионов двести тысяч.
Она положила телефон обратно. Взяла стакан. Вышла в кухню.
Вода была теплая. Она вылила ее. Налила холодной.
Андрей вышел из ванной.
- Ты что-то искала.
Она обернулась.
- Я прошла мимо. Телефон лежал разблокированный.
- И.
- Студия на Комендантском. Апрель. Восемь миллионов.
Он застыл в дверях. Ненадолго, секунду. Потом прошел мимо нее к холодильнику. Открыл. Закрыл.
- Это инвестиция.
- Апрель. Мы не поехали на майские.
- Елена.
- Пашка хотел в Карелию.
- Это разные деньги.
- Твои деньги. Да.
Он повернулся к ней. Лицо было спокойное. Все то же лицо. Она его знала десять лет.
- Я работал. Я откладывал. У меня право.
- Право. - Она поставила стакан. - Хорошо.
- Что хорошо.
- Завтра я ухожу к Марине. На сколько, не знаю. Документы обсудим нормально.
- Какие документы.
- Развод, Андрей.
Тишина. Он смотрел на нее. Она смотрела на него.
- Ты серьезно.
- Серьезно.
- Из-за квартиры.
- Не из-за квартиры.
- Из-за чего тогда.
Она взяла стакан снова. Держала в руках, не пила.
- Из-за плова с сухофруктами.
Он не ответил. Она вышла из кухни.
Марина жила на Петроградской, пять минут от мастерской. Однушка, кошка, книжки стопками на полу, потому что полки были все заняты. Елена позвонила в дверь в половине десятого вечера с сумкой.
- Я так и думала, - сказала Марина. - Заходи.
- Ты не против.
- Я давно не против. Раздевайся.
Кошка понюхала сумку и ушла под диван.
- Чай.
- Да.
Они сидели на кухне. Чайник с отбитым носиком. Марина наливала медленно.
- Студия, - сказала Елена. - Восемь миллионов. Апрель.
- Хорошо устроился.
- Да.
- Ты заплакала.
- Нет. Я не заплакала. Я стояла и думала, как давно это началось.
- Давно.
- Наверное. Я просто не считала.
Марина поставила кружки. Достала из шкафа печенье, высыпала в тарелку. Простое, с сахаром сверху.
- Сколько вместе.
- Десять лет.
- Давно.
- Давно.
- Пашка знает.
- Нет. Потом скажу. Пусть сессию сдаст.
Марина кивнула. Взяла печенье. Елена взяла.
- Страшно.
- Что конкретно.
- Не знаю. Всё. Ничего.
- Это нормально.
- Да. Наверное.
Кошка вылезла из-под дивана. Пришла на кухню. Посмотрела на Елену. Ушла.
- Как ее зовут.
- Фрося.
- Я помню. Я просто хотела что-нибудь сказать.
Марина улыбнулась. Первый раз за вечер.
- Иди спать. Завтра приедет клиент смотреть письменный стол.
Елена прожила у Марины неделю. Потом сняла комнату в коммуналке на Петроградской, недалеко. Хозяйка была пожилая женщина с геранями на всех подоконниках. Она не задавала лишних вопросов, только попросила не уходить после одиннадцати, потому что сама ложилась рано и от звука замка просыпалась.
Комната была небольшая. Кровать, стол, шкаф. Из окна было видно кусок двора, яблоня с тремя оставшимися яблоками, скамейка с облупившейся краской.
Елена повесила над столом распечатанный список. Не планов, не целей. Просто то, что нужно сделать в ближайший месяц. Взять у нотариуса бланк, найти адвоката, позвонить Пашке.
Пашке она позвонила в ту же неделю.
- Пап тебе сказал, - произнес он, не дожидаясь ее слов.
- Нет. Я сама.
- Мам.
- Пашка, это давно шло. Ты же понимаешь.
Он молчал. Долго.
- Понимаю.
- Ты не виноват и не должен выбирать. Ты к нам обоим можешь.
- Я знаю. - Пауза. - Ты где живешь.
- Коммуналка на Петроградской. Нормально. Близко к Марине.
- Ты там работаешь.
- Работаю. Мне нравится.
- Ладно, - сказал Пашка. - Мам. Ты нормально.
- Нормально.
- Ладно.
Он повесил трубку. Она сидела с телефоном в руке. Яблоня во дворе качалась, одно яблоко упало прямо тогда, она видела, как оно ударилось о землю и откатилось под скамейку.
Ноябрь пришел с дождем. Петербург мокрый, темный с четырех вечера. Мастерская в полуподвале была теплая. Марина купила масляный обогреватель, ставила его между верстаком и дверью.
Буфет наконец забрал хозяин. Он пришел с женой, жена ахнула, сказала, совсем другой вид, Марина промолчала. Хозяин расплатился. Ушли.
- Наконец-то, - сказала Марина.
Они занялись письменным столом со старухи на Васильевском. Стол был большой, ореховый, с кожаной вставкой на столешнице. Кожа вся потрескалась, ее нужно было менять. Марина заказала новую, правильного цвета, темно-зеленую.
- Вот это, - Марина показала, как аккуратно поддевать старую кожу. - Медленно. Клей старый, но держит.
Елена поддевала медленно. Кожа уходила полосами, под ней была деревянная основа, потемневшая.
- У нас клиент новый есть, - сказала Марина. - Кафе на Невском. Хотят отреставрировать шесть стульев и две вешалки. Стулья тяжелые, там работы много.
- Когда.
- Договорились на декабрь. Им до нового года.
- Успеем.
- Успеем, если работать. - Марина посмотрела на нее. - Ты больше не на полставки, если ты про это.
- Я понимаю. Хорошо.
- Деньги нормальные будут. Кафе платит нормально, я поторговалась.
Елена не ответила. Продолжала снимать кожу. Медленно, полосами.
Андрей позвонил в конце ноября. Она взяла трубку, потому что документы были еще не подписаны и нотариусу нужно было уточнить кое-что через него.
- Елена.
- Слушаю.
- Как ты.
- Нормально. Андрей, по поводу нотариуса.
- Подожди.
- Что.
- Я хотел сказать.
- Говори.
Пауза.
- Я был неправ. С вкладом. Надо было сказать тебе.
Она стояла у окна. Во дворе яблоня без яблок, ноябрь, ветки голые.
- Надо было.
- Елена. Может, мы поговорим. Нормально.
- Мы разговариваем.
- Ты понимаешь, что я имею в виду.
- Андрей.
- Что.
- Полгода назад ты подписал договор на квартиру. Апрель. Помнишь апрель.
- Помню.
- Мы говорили, нет денег на майские. Я согласилась. Пашка расстроился.
Тишина.
- Ты всё так и держишь.
- Я не держу. Я просто помню.
- Елена. Квартира это инвестиция. Для нас, для семьи.
- Андрей. Нотариус ждет вторник. Ты придешь.
- Я приду. Но я хочу, чтобы ты подумала.
- Я думала. Три месяца думала.
- Елена.
- До вторника.
Она повесила трубку. Поставила телефон на стол экраном вниз. Постояла. Потом взяла его снова, нашла контакт Андрея. Не удалила. Не время. Поставила на беззвук.
Декабрь. Кафе на Невском называлось просто и без затей. Что-то про кофе и уют, вывеска деревянная, шрифт ручной. Внутри было тепло, пахло кофе и ванилью. Хозяйкой оказалась женщина лет сорока пяти, короткая стрижка, очки в тонкой оправе.
- Марина, - сказала она. - И вы...
- Елена. Я с Мариной работаю.
- Хорошо. Пойдемте покажу.
Стулья стояли в подсобке. Шесть штук, дубовые, с мягкими сиденьями. Обивка вытертая, ножки поцарапаны, один стул шатался.
- Вот это ножка, - сказала хозяйка. - Потрепали их хорошо. Но дерево хорошее, жалко выбрасывать.
- Не надо выбрасывать, - сказала Марина. - Сделаем.
- И две вешалки вот там. - Она показала в угол. - Напольные.
Вешалки были чугунные, тяжелые, с фигурными крючками. Одна была вся в ржавчине.
- Дорогое удовольствие, - сказала Марина.
- Я понимаю. Сколько.
Марина назвала цену. Хозяйка подумала. Кивнула.
- До двадцать пятого?
- До двадцать третьего, - сказала Марина. - Лучше без спешки.
- Договорились.
Они погрузили стулья в газель по одному. Вешалки разобрали.
- Хорошая работа, - сказала Елена, пока ехали.
- Деньги хорошие.
- Я не про деньги.
Марина посмотрела на нее.
- Я знаю, что не про деньги.
Стулья они делали три недели. Новая обивка, темно-синяя, Елена сама резала ткань по выкройкам. Марина показала, как натягивать, где скобы, как не делать складок на углах. Елена испортила один угол, Марина сказала переделать. Она переделала. Получилось лучше.
Ножку шатающегося стула Марина укрепляла час. Клей, стяжка, сушка, снова. Потом еще раз. Потом проверила, покачала. Ножка держала.
Вешалки отдала знакомому мастеру по металлу, он убрал ржавчину и покрыл чем надо. Вернул через неделю, чистые, темные, с блеском.
Двадцать второго декабря они привезли всё в кафе. Стулья поставили за столики. Вешалки установили у входа. Хозяйка смотрела.
- Как новые, - сказала она.
- Лучше новых, - ответила Марина.
Хозяйка рассчиталась на месте. Потом немного помолчала, оглядела зал.
- А у меня вопрос. Вы не возьметесь за постоянное сотрудничество. У нас второй зал открывается в феврале. Там мебели много, всё старое, требует внимания.
Марина посмотрела на Елену.
Елена посмотрела на Марину.
- Возьмемся, - сказала Марина.
- Отлично. Я пришлю список.
Они вышли на улицу. Декабрь, Невский, народу много, огни, кто-то с елкой под мышкой пробирался сквозь толпу.
- Второй зал, - сказала Елена.
- Слышала.
- Марина. Это много работы.
- Я знаю.
- Хорошо.
Они стояли на Невском. Газель уже уехала, мастер забрал сам инструменты, время было около шести. Темно, фонари, витрины.
- Зайди туда еще раз, - сказала Марина.
- Куда.
- В кафе. Выпей кофе. Посиди.
- Зачем.
- Просто. Заслужила.
Елена посмотрела на нее.
- Ты идешь.
- Нет. Мне Фросю кормить, я опаздываю. Иди одна.
Марина развернулась и пошла к метро. Пальто у нее было серое, почти сразу слилось с толпой.
Елена вернулась в кафе. Нашла свободный столик у окна. Один из тех стульев с темно-синей обивкой. Она провела рукой по сиденью. Угол ровный. Без складок.
Подошла официантка.
- Что будете.
- Кофе. Черный.
Принесли быстро. Кофе был горячий, хороший. Она держала кружку двумя руками.
За окном Невский. Люди, машины, огни в витринах. Кто-то с пакетами, кто-то с собакой. Пара под зонтом, хотя дождя не было.
Телефон вибрировал. Она посмотрела. Андрей.
Она поставила телефон на стол. Взяла кофе. Подождала, пока вибрация стихнет.
Потом взяла телефон снова. Открыла контакты. Нашла Андрей.
Три секунды смотрела на экран.
Нажала удалить.
Телефон спросил, подтвердить.
Она нажала да.
Отпила кофе. Поставила кружку.
За окном по Невскому шел мужчина с большим оранжевым зонтом, явно лишним в такую погоду. Он его не сложил. Просто нес раскрытым над головой, и люди обходили его с двух сторон.
Официантка проходила мимо.
- Ещё кофе?
- Да, - сказала Елена. - Ещё один.