Состояние: Смешанное. После утренней сессии — звонок, который выбил из колеи на полдня. Сейчас, к вечеру, улеглось, появилась ясность. Записываю, чтобы разобраться. И чтобы поделиться с коллегами — это ведь не единичный случай, да?
Звонит женщина. Голос взвинченный, говорит быстро, сбивчиво. Ее сын уже десять дней в реабилитационном центре. Хорошем, проверенном, с лицензией, с опытом. Я его знаю, рекомендовал не раз. Но мама мечется.
— Доктор, они мне звонят! Из другого центра. Узнали, что сын лежит, говорят, что там плохо, что у них лучше, что надо срочно забирать. Я уже не знаю, кому верить. А вдруг и правда там лучше? А вдруг сыну нужна более жесткая программа? Они такие уверенные, такие убедительные...
Я слушаю и внутри все сжимается. Не от злости даже. От усталости. От этой вечной войны за пациента, которая ведется не на поле профессиональной этики, а на поле родительской тревоги, страха, вины.
Мама продолжает:
— Они говорят, что у них индивидуальный подход, что у них выше процент выздоровления, что у них работают только бывшие зависимые, а в том центре — просто наемные сотрудники. Я уже готова была сорваться, забрать документы... Но сын вчера позвонил, сказал, что ему там нормально, что группа хорошая, что он впервые за долгое время выспался. И я зависла.
Я задаю ей один вопрос:
— Скажите, а откуда они узнали, что ваш сын в реабилитации? Вы им сами звонили?
Пауза. Потом тихо:
— Звонила. Неделю назад. Просто спросить, посмотреть цены, на всякий случай...
Вот оно. Классическая ловушка рынка платных услуг. Мама в тревоге сеет запросы по всем полям. Агенты влияния (не побоюсь этого слова) получают сигнал: есть клиент, есть сомневающийся родственник, есть деньги. И начинается охота.
Размышление первое: про этику.
Я сижу и думаю: а что, собственно, делают руководители тех центров, которые звонят и переманивают? С одной стороны, бизнес есть бизнес. Рынок. Конкуренция. Если бы я продавал автомобили, я бы тоже рассказывал, почему мои лучше, чем у соседа.
Но здесь не автомобили. Здесь — человеческая жизнь. Здесь — зависимый человек на десятый день реабилитации. Самый хрупкий, самый уязвимый период. Когда только начинается отрыв от вещества, когда только начинают работать защитные механизмы терапии, когда любое внешнее вмешательство может разрушить хрупкое равновесие.
Что происходит, когда мама под влиянием звонков забирает сына? Статистика неумолима: переводы в остром периоде (первые 3-4 недели) в 80% случаев заканчиваются срывом. Потому что человек не успевает закрепиться в новой среде, не успевает выстроить отношения с группой, не успевает пройти даже первичную детоксикацию на психологическом уровне. Он выдергивается, как неокрепший саженец, и пересаживается в новый грунт. Или просто возвращается обратно в тепличные условия старой жизни, где его уже ждет дилер.
Этично ли зная это, звонить и переманивать, используя родительскую тревогу как рычаг?
Мой внутренний ответ: нет, не этично. Это не конкуренция. Это охота на раненого зверя. Это использование самого слабого, самого уязвимого звена — родственника, который и так раздавлен чувством вины и страхом за жизнь ребенка.
Размышление второе: про методы.
«У нас выше процент выздоровления». Красивая фраза. Только вопрос: как считали? Кто считал? Кого считали? Тех, кто дошел до конца программы? Или тех, кто вообще дошел до какого-то этапа? В реабилитации статистика — вещь лукавая. Можно насчитать 90% успеха, если считать успехом завершение первой недели. А можно честно сказать 20% ремиссии через год, и это будет правдой, но страшной для клиента.
«У нас работают только бывшие». Тоже аргумент. Только вот бывший зависимый без специального образования — это не специалист. Это просто человек со своим опытом, который он умеет транслировать. Хорошо, если умеет. А если нет — может и навредить. В хороших центрах бывшие работают в связке с профессионалами, проходят супервизии, учатся. А где гарантия, что в том центре, куда звонят, это так?
«У них просто наемные сотрудники». А у вас кто? Волонтеры-ангелы? Любой сотрудник центра — наемный. Вопрос в квалификации, в опыте, в человеческих качествах. Но маме в состоянии тревоги это не объяснишь. Она слышит только одно: «там плохие, а мы хорошие».
Размышление третье: про маму.
Я не осуждаю эту женщину. Она в аду. У нее сын-наркоман, она потратила кучу денег, нервов, лет жизни на его спасение. Она ищет соломинку, гарантию, чудо. И когда ей звонят и говорят: «Мы можем гарантировать, у нас точно получится» — она цепляется. Потому что очень хочется верить, что чудо существует.
Моя задача сейчас — не осуждать ее за метания, а помочь ей заземлиться. Вернуть в реальность.
— Скажите, а ваш сын жаловался на что-то в том центре?
— Нет, говорит, что нормально.
— А вы видели его по видео? Он выглядит хуже или лучше, чем до реабилитации?
— Лучше. Глаза чище, говорит спокойнее.
— А те, кто звонят, они предлагают вам приехать, посмотреть центр, познакомиться с персоналом, прежде чем забирать сына?
— Предлагают. Но это же далеко, мне ехать надо...
— То есть они хотят, чтобы вы, ничего не видя, забрали сына из места, где ему сейчас objectively лучше, и повезли в неизвестность, только на основе их слов?
Пауза. Она слышит себя.
Размышление четвертое: про профессиональную этику в целом.
У нас в аддиктологии нет единого кодекса, как у врачей или юристов. Рынок диктует свои законы. И многие центры выживают именно за счет агрессивного маркетинга, переманивания, черного пиара конкурентов.
Но есть вещи, которые для меня лично являются красными линиями:
1. Звонить родственникам пациента, который уже находится в другом центре, с целью переманивания — это нарушение негласного профессионального этикета. Это вторжение на чужую территорию в момент, когда пациент наиболее уязвим.
2. Использовать тревогу и страх родственника как инструмент продаж — это манипуляция, граничащая с жестокостью.
3. Давать ложные или непроверяемые гарантии — это создание иллюзии, за которой последует еще большее разочарование, когда чудо не случится.
4. Обесценивать работу коллег без фактов — это не конкуренция, это дискредитация всей профессии.
Я понимаю, что рынок есть рынок. Но есть же понятие профессиональной солидарности. Есть понимание, что мы все делаем одно дело — спасаем жизни. И если мы начнем перегрызать друг другу глотки за каждого пациента, в выигрыше останется только одна сторона — болезнь. Потому что пациенты, которые будут метаться между центрами, разочаровываться, срываться, в конечном итоге просто перестанут верить в возможность выздоровления вообще. И останутся в своей зависимости навсегда.
Что я сказал маме в итоге:
— Я не могу сказать вам, какой центр лучше. Я не был в том, куда вас зовут. Но я знаю одно: если ваш сын сейчас в стабильном состоянии, если он не просит его забрать, если он говорит, что ему нормально — не дергайте его. Дайте ему шанс закрепиться. Через месяц, если сомнения останутся, можно будет съездить, посмотреть другие варианты, поговорить с консультантами лично. Но сейчас — самое опасное время для перевода. Сейчас он как послеоперационный больной. Его нельзя перекладывать с койки на койку.
Она вздохнула. Сказала, что подумает. Попросила номер телефона того центра, где сын, чтобы позвонить куратору и поговорить лично, а не через звонки перекупщиков.
Дал номер. Положил трубку. И сижу, смотрю в стену.
Итог дня:
Я не знаю, как бороться с этой системой переманивания. Можно только каждому из нас, профессионалам, договариваться внутри себя: где моя этика, а где просто бизнес. Где помощь, а где охота. Где я работаю на выздоровление, а где на свой карман, не глядя на последствия.
И еще — учить родственников. Объяснять им механизмы манипуляции, которыми пользуются недобросовестные игроки рынка. Давать им опору в виде фактов, а не эмоций. Потому что в моменте страха они не могут думать. И наша задача — подставить им плечо, а не пинать их в спину, подталкивая к новым ошибкам.
Мама сегодня не забрала сына. Это маленькая победа. Завтра ей могут позвонить снова. И послезавтра. И я не знаю, выдержит ли она. Но я сделал то, что мог.
Вопрос к коллегам:
Сталкивались ли вы с такой ситуацией? Как вы объясняете родственникам, что переманивание в острый период — опасно? И что делать с центрами, которые практикуют такие методы? Есть ли у нас механизмы профессионального воздействия или каждый сам за себя?
Буду благодарен за комментарии и истории. Эта тема — про нашу профессиональную честь. И про то, как мы ее сохраняем (или теряем) в погоне за выгодой.
Автор: Васильев Вячеслав
Психолог, Аддиктолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru