— Совсем совесть потеряли! — голос Ларисы прорезал утреннюю тишину квартиры так, что сосед за стеной наверняка поперхнулся кофе. — Это вообще что такое?!
Антон стоял в коридоре с чашкой в руке и смотрел на жену с видом человека, который уже понял: утро пошло не по плану. На полу у входной двери громоздились три больших сумки, клетчатый баул советских времён и картонная коробка, перемотанная скотчем. Из-за всего этого хозяйства выглядывала свекровь — Майя Фёдоровна, пятидесяти восьми лет, в бежевом пальто и с выражением человека, который сделал всё правильно.
— Лариса, ну ты чего сразу в крик, — сказала она спокойно, почти ласково. — Мы ненадолго. Пока Галя ремонт не закончит.
— Мы? — Лариса обвела взглядом коридор. — Это кто — «мы»?
Майя Фёдоровна отступила чуть в сторону, и в дверном проёме обнаружилась тётя Галя — сестра свекрови, женщина монументальная, с крашеными в каштановый цвет волосами и сумкой через плечо, набитой так, что молния еле держалась. За ней маячила племянница Инга — двадцать два года, накладные ногти, взгляд скучающий, наушник в одном ухе.
Лариса смотрела на эту процессию секунды три. Потом повернулась к мужу.
Антон поставил чашку на тумбочку.
Однокомнатная квартира на Садовой досталась Ларисе от бабушки три года назад. Это были не просто квадратные метры — это была история. Бабушка Вера прожила здесь сорок лет, вырастила дочь, похоронила мужа, сохранила паркет, который ещё помнил семидесятые. Когда Лариса получила свидетельство о собственности, она плакала прямо в МФЦ, и сотрудница за стойкой смотрела на неё с пониманием.
Они с Антоном переехали сюда после свадьбы. Лариса перекрасила стены, купила новую кухню — белую, со встроенной техникой, — повесила полки, расставила книги. Квартира стала именно такой, какой она её видела: живой, своей, уютной. Антон работал менеджером в логистической компании, Лариса — в архиве городской библиотеки, где знала каждую папку и каждый стеллаж.
Жили нормально. Без роскоши, но и без скандалов — до этого утра.
Майя Фёдоровна не была злым человеком в классическом смысле. Она не интриговала открыто, не говорила гадостей в лицо. Она действовала иначе: тихо, методично, с улыбкой. Её фирменная фраза была «ну я же не чужая». Этой фразой она закрывала любые возражения, как крышкой захлопывала кастрюлю.
— Мам, — сказал Антон, и в его голосе было что-то нехорошее, — ты предупредить не могла?
— Я звонила вчера вечером.
— Ты сбросила SMS в одиннадцать ночи. Там было написано: «Завтра заедем». Я решил, что в гости.
— Ну вот и заехали, — развела руками Майя Фёдоровна.
Тётя Галя в это время уже прошла на кухню и открыла холодильник. Просто так. Как открывают свой.
Лариса это увидела.
Что-то перевернулось в ней в этот момент — тихо, но окончательно. Она прошла на кухню, встала между тётей Галей и холодильником и посмотрела на неё так, что та закрыла дверцу.
— Хватит, — сказала Лариса. Голос был ровный, но такой, что Инга вытащила второй наушник. — Это моя квартира от бабушки, и живу здесь я.
Майя Фёдоровна вошла следом.
— Лариса, ты...
— Майя Фёдоровна, — перебила Лариса, — я вас уважаю. Правда. Но вы пришли с вещами без предупреждения. Втроём. В мою однушку. И я не понимаю, на что вы рассчитывали.
— На то, что семья помогает семье, — сказала свекровь. Голос у неё стал другим — тише, но острее. — Галя в беде. У неё ремонт, жить негде.
— Ремонт — это не катастрофа, — ответила Лариса. — Это снять комнату на месяц.
— Снять комнату! — тётя Галя всплеснула руками так, будто ей предложили переехать в шалаш. — Легко сказать! Ты знаешь, сколько сейчас аренда?
— Знаю. Я сама снимала, пока не получила эту квартиру.
Повисла пауза. Инга разглядывала полки с книгами с видом человека, который попал в музей и не понимает зачем.
Антон стоял в дверях кухни и молчал. Вот это молчание Ларису и задело больше всего. Не слова свекрови, не Галина наглость — а то, что муж стоял и смотрел в пол.
Они прожили вместе четыре года. Лариса знала его хорошо — может быть, слишком хорошо. Антон был хорошим человеком: добрым, отзывчивым, надёжным на работе. Но с матерью он всегда становился другим. Как будто внутри него существовала кнопка, и Майя Фёдоровна знала, где она находится.
— Антон, — сказала Лариса, — ты что думаешь?
Он поднял глаза. Помолчал.
— Ну... может, на пару дней? Пока разберутся.
Лариса кивнула. Медленно. Потом взяла с крючка куртку, ключи и сумку.
— Ты куда? — спросил Антон.
— На работу, — сказала она. — Мне к девяти.
Это была неправда. До работы оставалось ещё полтора часа.
Она вышла на улицу и пошла по Садовой просто так, без цели — мимо цветочного ларька, мимо кофейни с запотевшими окнами, мимо ремонтной мастерской, где мужик в синем комбинезоне чинил велосипед. Голуби деловито переставляли лапы по плитке. Мир жил своей обычной жизнью, совершенно равнодушный к тому, что происходило в её однушке.
Лариса зашла в кофейню, взяла американо и села у окна. Достала телефон, открыла контакты. Нашла номер — «Юрист Максим Олегович», записанный ещё два года назад по какому-то другому поводу.
Она пока не позвонила. Просто смотрела на экран.
Потому что в голове у неё крутилась одна мысль, которую она ещё не проговорила вслух даже себе: что-то в этой истории с «ремонтом» у тёти Гали было не так. Что-то конкретно не так. Инга вчера вечером лайкнула фото в сети — она была в кафе на другом конце города, весёлая, с какими-то людьми. Не похоже на человека, у которого дома всё разворочено и жить негде.
Лариса отпила кофе и посмотрела в окно на улицу.
Зачем они приехали на самом деле?
Вот этого она пока не знала. Но чувствовала — узнает скоро.
Максиму Олеговичу Лариса так и не позвонила — в тот день. Допила кофе, посидела ещё минут двадцать, глядя на улицу, и решила, что торопиться не стоит. Может, она накручивает. Может, всё проще, чем кажется.
Она вернулась домой в половине десятого вечера.
Тётя Галя сидела на её месте — на том самом углу дивана, где Лариса обычно читала, подтянув ноги под себя. Сидела основательно, с пультом в руке, переключала каналы. Инга лежала поперёк кресла, уставившись в телефон. Майя Фёдоровна гремела на кухне. Антон смотрел в ноутбук с видом человека, который очень старается не замечать происходящего.
На столе стояли три грязные кружки. Чужие. В раковине лежала сковородка — та самая, хорошая, которую Лариса берегла. В ней что-то жарили, и теперь на дне темнел нагар.
— О, пришла! — сказала Майя Фёдоровна из кухни с интонацией, которая означала ровно противоположное. — Мы уж думали — ночевать не придёшь.
Лариса повесила куртку, переобулась. Подошла к кухне, посмотрела на сковородку.
— Это моя посуда, Майя Фёдоровна.
— Ну и что? Мы же не чужие.
Следующие три дня были похожи на медленное, методичное наступление — тихое, почти незаметное, если не присматриваться. Тётя Галя не скандалила, не грубила открыто. Она просто существовала в квартире так, как будто давно здесь жила. Переставляла вещи. Двигала стулья. Однажды утром Лариса обнаружила, что её любимая белая блузка — та, которую она повесила на спинку стула с вечера — лежит на полу, а поверх неё стоит Галина сумка, и на ткани расплылось тёмное пятно от помады или чего-то похожего.
— Галина Фёдоровна, — сказала Лариса, держа блузку в руках, — это была дорогая вещь.
— Ой, да ладно, — отмахнулась та, не отрываясь от телефона. — Застираешь.
Не «извини». Не «я нечаянно». Просто — «застираешь».
Лариса положила блузку обратно и вышла в коридор. Постояла. Потом вернулась, взяла телефон и сфотографировала пятно. Просто так. На всякий случай.
Настоящее началось на четвёртый день.
Лариса пришла домой раньше обычного — отпросилась с работы, голова раскалывалась. Открыла дверь и услышала звон. Резкий, отчётливый — как будто что-то стеклянное встретилось с полом. Потом ещё раз.
Она прошла на кухню.
Тётя Галя стояла у раковины с таким видом, будто просто мыла руки. На полу лежали осколки — две тарелки из сервиза, который бабушка Вера купила ещё в восьмидесятых. Синие, с золотым ободком. Таких больше не делали.
— Что произошло? — спросила Лариса.
— Упали, — пожала плечами Галя. — Скользкие были.
— Обе сразу?
— Ну, я неловко взяла.
Лариса присела, собрала осколки. Руки не дрожали — она не позволила им дрожать. Молча завернула в газету, выбросила. Потом посмотрела на полку, где стоял остаток сервиза. Там раньше было восемь тарелок. Теперь — четыре.
— Галина Фёдоровна, — сказала она тихо, — вы разбили четыре тарелки за четыре дня?
— Я не считала.
— А я считала.
Вечером Антон был странным. Лариса это почувствовала сразу — он отвечал коротко, смотрел мимо, и когда она рассказала про тарелки, он сказал:
— Ну, бывает. Посуда бьётся.
— Антон.
— Что? Мама говорит, ты всё утро смотришь на них волком. Галя расстроилась.
Лариса помолчала.
— Мама говорит.
— Ну да.
Она встала, налила воды, выпила. Потом снова села.
— Антон, они здесь уже четыре дня. В нашей однокомнатной квартире нас пятеро. Инга ест мои йогурты и оставляет пустые банки на столе. Галя разбила бабушкин сервиз. Твоя мама переложила все мои документы в другую папку, и я полчаса искала полис.
— Она хотела помочь.
— Она хотела помочь, переложив мои документы?
Антон закрыл ноутбук. Посмотрел на неё — и в этом взгляде было что-то новое. Что-то, чего Лариса раньше не видела. Не злость. Хуже — отстранённость.
— Слушай, — сказал он, — может, ты немного... преувеличиваешь? Мама говорит, что ты специально создаёшь напряжение.
— Мама говорит, — повторила Лариса медленно.
— Она переживает. Они в трудной ситуации.
Лариса встала, взяла куртку.
— Ты куда? — спросил он.
— Пройдусь.
На улице она позвонила Максиму Олеговичу.
Юрист ответил после второго гудка, выслушал коротко, без лишних вопросов. Сказал: квартира оформлена на неё, дарственная чистая, никаких оснований у посторонних лиц там находиться нет. Если не уходят добровольно — есть механизм. Попросил прислать документы на почту.
Лариса шла по набережной и смотрела на воду. Фонари отражались в реке длинными дрожащими полосами. Мимо прокатил самокат, кто-то смеялся вдалеке.
Она думала о том, что сказала Инга три дня назад — вроде бы случайно, вроде бы ни к кому не обращаясь: «Здесь метров немного, но планировка неплохая». Именно так — планировка неплохая. Как говорят, когда смотрят квартиру.
И тогда всё встало на место.
Не ремонт. Никакого ремонта не было. Они приехали, чтобы остаться. Майя Фёдоровна давно хотела перебраться поближе к сыну — Антон как-то обмолвился об этом ещё в прошлом году, и Лариса не придала значения. А Галя с Ингой были просто прикрытием — шумным, неудобным, раздражающим, — чтобы Лариса сама не выдержала и ушла.
Вот в чём был план.
Не выгнать. Просто сделать так, чтобы она ушла сама.
А Антон — Антон уже три дня разговаривал с матерью по вечерам. Подолгу. Вполголоса. И каждый раз после этих разговоров смотрел на жену немного иначе.
Лариса остановилась у парапета. Достала телефон, открыла фотографии — испорченная блузка, осколки на полу, ещё несколько снимков, которые она делала почти автоматически, сама не зная зачем. Теперь знала.
Она написала Антону одно сообщение: «Нам нужно поговорить. Серьёзно. Завтра утром, без них».
Телефон молчал минуты три. Потом пришло: «Хорошо».
Лариса убрала телефон в карман и пошла обратно — медленно, не торопясь. В голове уже складывался разговор. Она знала, что скажет. Знала, как скажет.
И знала, что отступать не будет.
Утро началось с запаха чужого кофе.
Тётя Галя встала раньше всех — это вошло у неё в привычку за последние дни — и теперь гремела на кухне с таким видом, будто именно она здесь хозяйка. Инга спала на раскладушке в углу комнаты, укрывшись Ларисиным пледом. Майя Фёдоровна ещё не вышла из-за закрытой двери, но оттуда доносилось характерное покашливание — значит, не спит, слушает.
Лариса оделась, умылась и вышла на кухню.
— Доброе утро, — сказала она Гале ровно.
— Угу, — ответила та, не оборачиваясь.
Антон появился через десять минут — взъерошенный, с помятым лицом. Посмотрел на жену, потом на тётку, потом снова на жену.
— Может, выйдем? — сказала Лариса.
Они спустились во двор и сели на скамейку у старой липы. Апрельское утро было свежим, пахло землёй и прошлогодними листьями, которые дворник ещё не убрал из-под кустов.
Лариса говорила спокойно. Без слёз, без крика — просто раскладывала факты, один за другим, как карточки на стол. Испорченная блузка. Разбитый сервиз. Инга с её «планировкой неплохая». Вечерние разговоры Антона с матерью. То, как менялся его взгляд после каждого такого разговора.
Антон слушал. Сначала с закрытым лицом, потом что-то начало меняться — медленно, как меняется выражение у человека, который долго смотрел на картину под неправильным углом и вдруг повернулся как надо.
— Она говорила, что ты нервная, — сказал он наконец. — Что тебе сложно принимать людей. Что ты эгоистка.
— Я знаю, что она говорила, — ответила Лариса. — Вопрос в том, ты сам как думаешь?
Антон долго молчал. Смотрел на липу, на облезлую кору, на воробья, который деловито прыгал по земле.
— Я думаю, — сказал он медленно, — что я был идиотом.
Разговор с матерью Антон взял на себя.
Лариса не просила — он сказал сам, коротко: «Это моё дело, я разберусь». Она не стала возражать. Просто поднялась обратно в квартиру, поставила чайник и стала ждать.
Антон вошёл, прикрыл дверь и позвал мать на кухню. Тётя Галя со значительным видом удалилась в комнату. Инга не шевельнулась — продолжала смотреть в телефон с наушниками, изображая полное отсутствие.
О чём говорили Антон с матерью — Лариса не слышала. Голоса были приглушёнными, но интонации читались и через стену: сначала ровно, потом Майя Фёдоровна повысила тон, потом снова тише. Потом хлопнула дверца шкафа.
Через двадцать минут свекровь вышла на кухню. Лариса сидела за столом с чашкой чая и ноутбуком, делая вид, что читает. Майя Фёдоровна встала посреди кухни и посмотрела на невестку долгим взглядом — оценивающим, тяжёлым, каким смотрят на человека, которого проиграли в партии, но ещё не признали это вслух.
— Значит, так, — сказала она. — Значит, сын выбрал тебя.
— Антон выбрал правду, — ответила Лариса. — Это немного другое.
Майя Фёдоровна открыла рот, закрыла. Потом сказала — тихо, почти себе под нос:
— Я столько для него сделала.
— Я знаю, — сказала Лариса без иронии. — И он знает. Но это не значит, что можно приехать с вещами в чужую квартиру и планировать в ней жить.
Свекровь больше ничего не ответила. Повернулась и ушла в комнату.
Следующие два часа квартира напоминала сцену из немого кино. Галя собирала вещи с таким видом, будто её выгоняли в чисто поле — укладывала баул медленно, со вздохами, поглядывая на Ларису. Инга, к удивлению, собралась быстро и молча — пожалуй, единственная из троих, кто понял: партия сыграна, пора уходить.
Майя Фёдоровна не помогала собираться и не мешала. Она сидела в комнате, и оттуда периодически доносился звук — то ли она что-то переставляла, то ли просто сидела и думала.
Когда баулы и сумки выстроились у порога, Антон вызвал такси.
Лариса вышла в коридор.
— Галина Фёдоровна, — сказала она тёте, — за блузку и за сервиз я жду возмещения. Не срочно. Но жду.
Галя покраснела, вздёрнула подбородок и промолчала. Это уже был ответ.
Инга неожиданно сказала — тихо, почти нормально:
— Извини. Мы зря приехали.
Лариса посмотрела на неё. Двадцать два года, накладные ногти, и всё-таки что-то человеческое в глазах.
— Бывает, — сказала Лариса.
Майя Фёдоровна вышла последней.
Она оделась тщательно — пальто застёгнуто на все пуговицы, сумка на плече, причёска в порядке. Человек, который уходит с достоинством, даже когда уходит несолоно хлебавши.
На пороге она остановилась и посмотрела на сына.
— Ты пожалеешь, — сказала она негромко. — Не сейчас. Потом.
— Мам, — ответил Антон устало, — я уже сейчас жалею. Что не поговорил с тобой раньше.
Майя Фёдоровна поджала губы, повернулась и вышла. Дверь закрылась.
Неделю в квартире было непривычно тихо. Хорошо тихо — так, как бывает после долгого шума, когда он наконец прекращается и начинаешь слышать обычные звуки: холодильник гудит, за окном машина проехала, сосед включил музыку вполголоса.
Антон купил две тарелки — не такие, как бабушкин сервиз, другие, но красивые. Поставил на полку молча. Лариса посмотрела на него и ничего не сказала — просто кивнула.
От Майи Фёдоровны не было ни звонка, ни сообщения.
Зато на двенадцатый день Антон зашёл к ней на работу — она работала бухгалтером в небольшой фирме на Лесной улице — и они пообедали в кафе напротив. Что было в этом разговоре, он не рассказал. Сказал только: «Живая, злая, держится». Лариса решила, что это достаточно.
А ещё через три дня тётя Галя написала Инге — Инга почему-то скинула скриншот Ларисе, без комментариев. В сообщении было: «Майя улетела в Турцию. Говорит, ей нужен воздух и море. На месяц».
Лариса прочитала, усмехнулась и убрала телефон.
Турция так Турция. Главное — не сюда.
Вечером они с Антоном сидели на кухне. Он рассказывал что-то про работу — смешное, про коллегу, который перепутал накладные и отправил груз не в тот город, — и Лариса смеялась, и за окном шумел двор, и на полке стояли новые тарелки, и старый паркет поскрипывал привычно под ногами.
Квартира снова была её. Живой и настоящей.
Бабушка Вера, наверное, одобрила бы.