В какой-то из бесконечных каморок, где ей разрешили переночевать, Надежда Яковлевна обнаружила двух мышей. Она стала крошить им хлеб, и мыши, осмелев, принялись кружить вокруг крошек будто танцевали. Это были единственные живые существа, которым не было дела до того, что её муж написал стихи про «кремлёвского горца».
Шёл 1944 год... В Переделкино, в сорока минутах езды от Москвы, советские классики топили камины на государственных дачах и не вспоминали ни поэта, ни его жену.
Историю про мышей Надежда Яковлевна рассказала много лет спустя искусствоведу Елене Муриной. Добавила, что зверьки «скрашивали одиночество своими танцами вокруг хлебных крошек». Кто знает, может быть, мыши и вправду были лучшей компанией, чем советские литераторы. Те хотя бы не доносили.
Но до мышей и каморок у этой женщины была совсем другая жизнь.
В 1919 году в Киеве власть менялась каждые несколько недель, стреляли то с одной стороны, то с другой, а в подвале гостиницы «Континенталь» всё это время работало кафе. Называлось оно «Х.Л.А.М.», что расшифровывалось как: «Художники, Литераторы, Артисты, Музыканты». Первого мая туда набилась вся киевская богема, отмечали именины критика Александра Дейча.
Осип Мандельштам спустился из своего номера в подвал, огляделся и мгновенно высмотрел за одним из столиков тоненькую глазастую девушку с короткой стрижкой. Ей было девятнадцать лет. Она бросила юрфак ради живописи, училась в мастерской Александры Экстер и держала себя, по воспоминаниям знакомых, «дерзко и безоглядно». Звали её Надя Хазина.
Дейч потом записал в дневнике, что в тот вечер в кафе возникла «явно влюблённая пара - Надя Х. и О. М.», причём Надя явилась с охапкой водяных лилий, видимо, перед этим они бродили по днепровским заводям.
На следующее утро, второго мая, они зашли во двор Михайловского монастыря и купили два копеечных кольца. Надя нацепила своё на цепочку и спрятала под платье, Осип сунул в карман.
Через много лет Надежда Яковлевна вспоминала, что в тот день в них обоих сразу обнаружились «два свойства, сохранившиеся на всю жизнь: лёгкость и сознание обречённости».
Насчёт лёгкости, это чистая правда. Когда Осип впервые повёл Надю в гости к петербургским знакомым, на нём были единственные штаны с дырой, которую он прикрывал шляпой. Хозяйка квартиры, женщина практичная, сразу предложила помощь.
— Осип Эмильевич, давайте я зашью, снимайте брюки, - попросила она.
— Ни за что! - отрезала Надя.
Обречённость тоже была про них, только они этого пока не знали.
Не скрою от читателя, что их совместная жизнь с самого начала была бездомной. Чужие углы и перехваченная на бегу еда в казённых столовых, ломоть хлеба с куском сыра на развёрнутой газете.
Мандельштам сочинял стихи, острил и не отпускал жену от себя ни на шаг, разлуки были ему физически невыносимы.
«Он так не любил расставаться, потому что чувствовал, какой короткий нам отпущен срок, он пролетел как миг», - поняла Надежда Яковлевна только потом.
В одном из стихотворений Осип назвал её «отщепенкой, беженкой, нищенкой-подругой». Он думал, что это поэзия, оказалось, точное описание её будущего. Всех сорока двух лет, что ей предстояло прожить без него.
Ноябрь 1933 года. Мандельштам сочинил шестнадцать строчек, за которые заплатит жизнью. Эпиграмма на «кремлёвского горца» про «тараканьи усищи» и «толстые пальцы, как черви». Пастернак, когда услышал, изменился в лице.
— То, что вы мне прочли, это акт самоубийства, - произнёс он. - Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал.
Мандельштам не придал этому значения и прочёл стихотворение ещё десяти-двенадцати людям из своего круга. Один из них оказался доносчиком.
Ночью 16 мая 1934 года в квартиру Мандельштамов в Нащокинском переулке вошли без звонка и без стука. У них в тот вечер была Ахматова.
Надежда Яковлевна позже описала этот визит скупо, мол, те, кто являлся по ночам в ту эпоху, «не придерживались церемониала. Они не говорили "здравствуйте" и не ждали, пока их пропустят в дом».
Осипа отправили в уральскую глушь под названием Чердынь. Надежда добилась, чтобы её взяли с ним. Много позже она напишет об этом этапе, как они тряслись в набитых вагонах, часами сидели на загаженных вокзалах, и «нигде никто не обратил внимания на такое зрелище, как двое людей под конвоем. Никто даже не обернулся».
Затем был Воронеж. Три года нищеты и случайных заработков, когда каждый стук в дверь мог оказаться последним.
— Чего ты ноешь? - говорил Мандельштам жене. - Живи, пока можно, а там видно будет.
А ещё он как-то спросил жену.
«Почему ты вбила себе в голову, что должна быть счастливой?»
Читатель, надеюсь, простит мне одну подробность.
В последние месяцы перед вторым арестом, как вспоминала Надежда Яковлевна, даже в минуты самой тесной близости её не оставляла одна и та же мысль, что сейчас раздастся стук и всё оборвётся. Предчувствие не обмануло.
Первого мая 1938 года, день в день через девятнадцать лет после того вечера в киевском «Хламе» за Осипом пришли в подмосковный дом отдыха «Саматиха». На прощание Надежду к нему не пустили.
Больше она мужа не видела, а те, кто приложил к этому руку, жили ещё долго и сытно.
Теперь, читатель, нам стоит сказать пару слов о человеке по фамилии Ставский.
Владимир Петрович Ставский занимал должность генерального секретаря Союза писателей СССР. Мандельштам после воронежской ссылки несколько раз пытался попасть к нему на приём, просил о работе и деньгах, да хоть о чём-нибудь. Ставский поэта не принял.
16 марта 1938 года (за полтора месяца до ареста) он написал наркому внутренних дел Ежову подробное письмо. В нём жаловался, что Мандельштама поддерживают, «собирают для него деньги, делают из него "страдальца", гениального поэта, никем не признанного».
Назвал поимённо тех, кто заступался, в том числе Валентина Катаева и Иосифа Прута, и попросил Ежова «помочь решить этот вопрос».
Ежов помог. Саму путёвку в «Саматиху», откуда Мандельштама увезли, тоже организовал Ставский, его ловушка была выстроена аккуратно.
Александр Фадеев, как потом рассказывала Эмма Герштейн, сразу раскусил происходящее. Спустя какое-то время Фадеев столкнулся с Надеждой Яковлевной в лифте писательского дома в Лаврушинском переулке. Он наклонился к самому уху и быстро шепнул, что приговор подписал секретарь ЦК Андреев.
Двери разъехались, Фадеев шагнул на площадку и ушёл. Надежда Яковлевна застыла, а потом подумала, да какая, в сущности, разница, чья подпись стояла на бумаге?
Двадцать седьмого декабря 1938 года Осип Мандельштам умер в пересыльном лагере неподалёку от Владивостока, а через месяц с небольшим, 31 января 1939 года, Ставскому вручили орден «Знак Почёта».
Что стало с Надеждой? Ей было тридцать девять лет, и начиналась вторая жизнь. Самая длинная и самая страшная.
Она стала «стопятницей» (так называли тех, кому запрещалось жить ближе ста вёрст от Москвы). Переехала в Калинин, и опасаясь обысков, принялась заучивать стихи мужа наизусть, все до единого, включая черновики и варианты.
Эссе «Четвёртая проза» она целиком восстановила по памяти двадцать лет спустя. Рукописи хранила в бельевой корзинке и возила с собой повсюду.
По свидетельствам знакомых, она нигде не задерживалась надолго, «не обрастала вещами, чтобы иметь возможность взять в руки простенький чемоданчик и уехать в неизвестном направлении».
Сама Надежда Яковлевна писала, что до конца не могла поверить в то, что человека забирают из дома и его больше нет.
«Этому поверить нельзя, хотя это можно знать умом».
Осенью 1941 года, буквально накануне захвата Калинина немцами, она успела эвакуироваться. Дальше были остров Муйнак на Аральском море, колхоз под Джамбулом и Ташкент (туда помогла перебраться Ахматова). В Ташкенте Надежда Яковлевна экстерном окончила университет и начала преподавать английский язык.
Из Ульяновска её вышвырнули в феврале 1953-го, потому что на кафедре устроили срочное заседание и потребовали немедленного увольнения под знамёнами «борьбы с космополитизмом».
В Чебоксарах она дослужилась до заведующей кафедрой и ушла на пенсию.
В Чите отработала два года в педагогическом институте.
Потом Таруса, Псков... А между каждым городом она наезжала в Москву, где ей негде было жить.
А знакомые, которые оставались у неё ночевать, слышали, как она страшно кричит во сне. До последних дней Надежда Яковлевна не избавилась от этих ночных криков.
И всё это время в Переделкино, построенном по личному указанию Сталина в 1934 году (тогда же, когда арестовали Мандельштама), цвела жизнь. На двадцати пяти гектарах стояли тридцать дач со всеми удобствами.
Там жили Катаев, Федин, Леонов, Симонов, Фадеев. Все при деле и при орденах, с государственными пайками.
Имя Мандельштама не упоминалось нигде, книги не переиздавались. Целое поколение выросло, не зная, что такой поэт вообще существовал.
Надо отдать должное, что Катаев ещё до войны, рискуя собой, открыто заступался за Мандельштама, давал деньги. Шкловские в своей квартире в Лаврушинском переулке всегда давали приют, но общая картина была именно такой, какой описала её сама Надежда Яковлевна:
«Когда мы покидали Москву, писатели ещё не были привилегированным сословием, а сейчас они пускали корни и обдумывали, как бы им сохранить свои привилегии».
Вот только в голове одной женщины, мотавшейся по стране с бельевой корзинкой, все эти стихи жили, каждая строчка.
А вместе со стихами копилась и ярость.
Где-то в середине шестидесятых Надежде Яковлевне наконец выделили однокомнатную квартиру на Большой Черёмушкинской, тогдашней окраине Москвы. Ей перевалило за шестьдесят.
Бродский, который бывал у неё, отмечал, что единственной вещью хоть какой-то ценности были настенные часы с кукушкой в кухне, и добавлял:
«Вора бы здесь постигло разочарование, как, впрочем, и тех, кто мог явиться с ордером на обыск».
Вот в этой квартире она и засела за книгу. В 1970 году «Воспоминания» были напечатаны в Нью-Йорке. Двумя годами позже в Париже появилась «Вторая книга».
Литературная Москва ахнула.
Надежда Яковлевна написала не просто мемуары о муже. Она поимённо перечислила тех, кто доносил, и тех, кто трусливо отворачивался.
Это был суд над целым поколением. Бродский назвал её книги «Судным днём на Земле для её века и для литературы её века».
Маститые старики, лауреаты и обитатели дач, обвинили вдову в «клевете» и «сведении счётов».
Историк литературы Эмма Герштейн написала резкую отповедь. Лидия Чуковская указала на неточности. Спорили и спорят до сих пор, но книги уже жили и продолжают жить, потому что их перевели по всему миру.
Один из знакомых вспоминал, что, получив из Парижа отпечатанный том воспоминаний, Надежда улеглась в кровать и объявила, что дело сделано.
«Хочу к Оське».
После этого она почти не поднималась.
Двадцать девятого декабря 1980 года Надежды Яковлевны Мандельштам не стало. Ей шёл восемьдесят второй год.
Ставский, написавший донос на её мужа, не пережил войну, его не стало в 1943-м. Фадеева не стало в 1956-м.
Стихи Осипа Мандельштама, те, что его жена тридцать лет носила в голове, теперь читают в школах, и мемуары Надежды переведены на десятки языков.
Мыши, выходит, победили.