Алина услышала, как скрипнула входная дверь, и закрыла глаза. Притворяться спящей она умела с детства — дышать ровно, не шевелиться, расслабить лицо. Муж прошёл по коридору, остановился у спальни, потом двинулся дальше на кухню. Зашумела вода, звякнула кружка. Алина лежала и смотрела сквозь опущенные ресницы в темноту комнаты.
Она не спала уже третью ночь.
Всё началось с того, что она случайно увидела уведомление на его телефоне. Коля оставил его на столе экраном вверх и пошёл в душ, а она проходила мимо и краем глаза успела прочитать: «Ваша запись к нотариусу подтверждена на среду, четырнадцатое, в пятнадцать ноль-ноль». Она остановилась. Перечитала. Телефон погас.
Нотариус. Коля никогда ничего не говорил ни про какого нотариуса.
Она ничего не спросила. Убрала телефон так, как он лежал, и пошла на кухню готовить ужин. За столом они разговаривали о чём-то обычном — кажется, о том, что соседи снова затеяли ремонт, и что у Алины на работе собираются менять программу учёта. Коля ел, кивал, смотрел в тарелку. Она смотрела на него и пыталась понять, что он скрывает.
Среда наступила. Утром Коля сказал, что задержится — дела. Алина кивнула и пожелала хорошего дня. Никаких вопросов. Весь день она просидела на работе, не слыша, что ей говорят, не видя, что печатает. В голове крутилось одно и то же.
Нотариус — это завещание. Или дарственная. Или доверенность. Или раздел имущества.
Они прожили вместе восемнадцать лет. У них была квартира — его, купленная ещё до свадьбы, — дача, которую строили уже вместе, и машина. Детей не было. Это была их общая боль, о которой давно перестали говорить вслух.
Алина вернулась домой раньше него. Легла на кровать прямо в одежде и уставилась в потолок. Когда хлопнула дверь, она закрыла глаза.
Теперь она лежала и слышала, как он ходит по кухне. Потом он затих. Потом раздался его голос — негромкий, почти шёпот, но в тишине квартиры она слышала каждое слово.
— Да, был. Всё оформил, — говорил Коля. — Нет, она не знает. Не хочу пока говорить. Увидишь сам в своё время. Нет, всё нормально, не звони мне часто, я же объяснял. Всё, пока.
Алина не дышала.
Она не знает. Он кому-то что-то оформил. И этот кто-то не должен звонить часто.
Она перевернулась на бок лицом к стене и зажала рот ладонью. Только не заплакать сейчас, только не заплакать.
Коля пришёл в спальню, постоял у порога.
— Алин, ты спишь?
Она не ответила. Он постоял ещё немного, потом тихо вышел. Она слышала, как он стелет себе на диване в гостиной. Это случалось иногда — говорил, что не хочет её будить, когда приходит поздно.
Утром она встала, когда его уже не было. На столе лежала записка: «Уехал рано, не буди. Ужинай без меня». Алина смотрела на эту записку долго. Потом сложила её вчетверо и убрала в ящик стола — она всегда убирала его записки, сама не зная зачем.
На работе она позвонила подруге Тане. Та выслушала молча и сказала:
— Приезжай сегодня вечером.
— Не могу, неудобно.
— Алина, приезжай.
Таня налила ей чаю, потом добавила в чай что-то покрепче и сказала:
— Рассказывай по порядку.
Алина рассказала. Таня слушала, не перебивала, крутила в руках кружку.
— И всё? — спросила она, когда Алина замолчала.
— Что — всё?
— Больше ничего не было? Он не изменился в поведении, не пропадал, не…
— Нет. Всё как обычно.
— Может, это не то, что ты думаешь.
— Таня, нотариус. Кто-то, кому нельзя часто звонить. «Она не знает».
— Это мог быть кто угодно. Брат его, например.
— У него нет брата.
— Двоюродный есть.
— С Витькой они не общаются лет десять.
Таня помолчала.
— Ну, и что ты собираешься делать?
— Не знаю.
— Спросишь его?
— Не знаю.
— Алина.
— Что?
— Если ты будешь молчать и накручивать себя, ты сойдёшь с ума раньше, чем узнаешь правду.
Домой она вернулась поздно. Коля был дома, смотрел телевизор. Когда она вошла, он обернулся.
— Где была?
— У Тани.
— А, ясно. Поела?
— Да.
Она разулась, повесила куртку и пошла в ванную. В зеркале на неё смотрела женщина с тёмными кругами под глазами и сжатыми губами. Алина открыла кран и долго держала руки под холодной водой.
Коля постучал в дверь.
— Алин, ты долго?
— Нет, уже выхожу.
Она вышла. Он стоял в коридоре и смотрел на неё — как-то внимательно, не так, как обычно.
— Ты нормально себя чувствуешь?
— Устала просто.
— Ложись тогда.
— Коль.
— Что?
Она посмотрела на него. Восемнадцать лет. Она знала, как он смеётся, как злится, как молчит, когда ему плохо. Знала, что он никогда не выбрасывает старые книги и держит под кроватью ещё советский будильник, который давно не работает, но рука не поднимается выкинуть. Знала, что он боится врачей, но никогда в этом не признается.
— Ничего, — сказала она. — Спокойной ночи.
Прошло несколько дней. Всё было как обычно — завтраки, работа, ужины, телевизор. Только Алина каждый вечер засыпала с этим тяжёлым комком под рёбрами и каждое утро просыпалась с ним же.
Однажды вечером он сказал:
— В субботу хочу к маме съездить. Ты со мной?
— Ты же знаешь, что у меня в субботу Танина дочка именинница.
— А, точно. Ладно, один тогда.
Мама Коли жила в часе езды от города, в небольшом доме на краю посёлка. Алина любила Нину Васильевну — та была тихой, немногословной женщиной, которая никогда не лезла не в своё дело и никогда не говорила лишнего. Они с Алиной понимали друг друга без слов.
Пока Коля был у матери, Алина сидела на дне рождения и механически отвечала на вопросы, смеялась невпопад и думала, не замечает ли этого Таня. Таня, конечно, замечала, но не подавала виду при всех, только один раз подошла и тихо спросила:
— Поговорила с ним?
— Нет.
— Алина.
— Не сейчас, Тань.
Коля вернулся от матери поздно, привёз яблок и банку варенья. Алина встретила его на кухне.
— Как она там?
— Нормально. Давление скачет, но держится. Огород убрала уже почти.
— Одна?
— Ну а кто ей поможет. Я предлагал, говорит, не надо.
Алина поставила чайник. Коля поставил пакет с яблоками на стол и потёр лицо ладонями — устал, видно, с дороги.
— Коль, — сказала она.
— Угу.
— Ты к нотариусу ездил на той неделе.
Тишина. Алина смотрела на чайник.
— Откуда ты знаешь? — спросил он наконец.
— Уведомление видела на твоём телефоне. Случайно.
Он помолчал. Потом отодвинул стул и сел.
— Садись, — сказал он.
— Я стою.
— Садись, говорю.
Она села. Коля смотрел на стол, потом посмотрел на неё.
— Я хотел сам сказать. Просто не знал как.
— Говори.
— Я завещание написал. На тебя. Квартира, дача, всё.
Алина не сразу поняла.
— Что?
— Мне Серёга — ну, с работы — рассказал, как у него вышло. Отец умер, не успел ничего оформить, и его мать осталась ни с чем, потому что родственники начали делить. Я подумал… у нас детей нет, если что случится, тут такое начнётся. Моя двоюродная сестра в момент объявится. И Витька тоже.
— Подожди, — сказала Алина.
— Что?
— Ты ездил к нотариусу, чтобы написать завещание на меня?
— Ну да.
— И звонил кому-то, говорил, что я не знаю?
— Серёге звонил. Он спрашивал, как съездил. Я сказал, что не сказал тебе ещё. Он вообще-то помог мне нотариуса нормального найти.
Алина посмотрела на него. Он смотрел на неё — немного растерянно, немного виновато.
— Почему сказал, что не хочешь, чтобы он звонил часто?
Коля моргнул.
— Потому что ты же дома. Я не хотел, чтобы ты слышала и начала спрашивать раньше времени. Хотел сам всё рассказать нормально.
Алина встала. Подошла к окну. За стеклом было темно, только фонарь покачивался на ветру.
— Я три ночи не спала, — сказала она.
— Что?
— Три ночи не спала. Думала, что ты собираешься разводиться. Или что у тебя кто-то есть. Или что ты продаёшь квартиру.
— Алина…
— Я придумала уже всё что угодно.
Он встал, подошёл к ней, положил руку ей на плечо.
— Дура ты, — сказал он, но голос был мягкий.
— Наверное.
— Почему не спросила сразу?
— Боялась.
— Чего боялась?
— Не знаю. Услышать что-нибудь не то.
Он обнял её сзади, она почувствовала, как он прижался лбом к её затылку.
— Никуда я не собираюсь, — сказал он. — И никого у меня нет. И квартиру никто не продаёт.
— Знаю.
— Тогда что?
— Тогда ничего. Просто страшно иногда.
Он ничего не ответил, только крепче обнял её.
Потом они пили чай с вареньем, которое привезла Нина Васильевна. Алина рассказала про день рождения Таниной дочки, Коля рассказал, как ехал обратно и на трассе стоял в пробке из-за аварии. За окном шёл дождь.
— Коль, — сказала она.
— Что?
— Ты бы мог просто сказать.
— Мог. Неловко было как-то. Про завещание говорить — будто примеряешь заранее.
— Это не примеряешь. Это по-человечески.
— Ну вот, сделал. — Он пожал плечами. — Теперь сказал.
— Теперь сказал, — повторила она.
Таня позвонила на следующий день, утром.
— Ну как?
— Нормально.
— Поговорила?
— Поговорила.
— И?
— Он написал завещание. На меня.
Пауза.
— Вот как, — сказала Таня.
— Вот так.
— И ты три ночи не спала из-за завещания на себя.
— Выходит, так.
Таня засмеялась. Алина тоже засмеялась — и никак не могла остановиться, смеялась до слёз, до того момента, когда слёзы уже были не от смеха, а просто так, от того, что три ночи не спала и три дня носила в себе этот страх, который оказался пустым.
— Ладно, — сказала Таня, успокоившись. — Главное — хорошо всё.
— Хорошо.
— Скажи ему спасибо хоть.
— За что?
— За то, что думает о тебе. Многие не думают.
Вечером Коля пришёл с работы, разулся, повесил куртку, прошёл на кухню. Алина уже накрывала на стол.
— О, котлеты, — сказал он.
— Садись.
Он сел. Она поставила перед ним тарелку. Он потянулся за хлебом.
— Коль, — сказала она.
— Что?
— Спасибо.
Он посмотрел на неё.
— За котлеты?
— За завещание.
Он хмыкнул и отвёл взгляд. Уши у него слегка покраснели — она замечала это всегда, когда ему было неловко от чего-то хорошего.
— Ешь давай, — сказал он.
Она улыбнулась и села напротив.