— Ну посмотри же, Вика! Это не просто бетон и стекло, это наша с тобой пенсия под пальмами! — Гена сиял, словно только что выиграл тендер на строительство космодрома. Он размашисто шлепнул глянцевый каталог на столешницу из натурального камня, едва не опрокинув бокал с коллекционным риоха. — Второй этаж, терраса с видом на море, закрытый поселок. Никаких туристов, только приличные соседи. Я уже договорился с риелтором, они готовы дать рассрочку, если внесем первый транш до пятницы.
Вика стояла у панорамного окна, глядя на серую, моросящую Москву. В отражении стекла она видела не себя, а какую-то уставшую, бледную женщину с потухшим взглядом, за спиной которой суетился успешный, лощеный мужчина в дорогой рубашке. Гена был в ударе. Он всегда был таким, когда речь шла о тратах, повышающих его социальный статус.
Она медленно повернулась. В руке она сжимала не бокал вина, как он, а маленькую, скомканную аптечную упаковку, которую нашла полчаса назад. Случайно. Просто искала в его спортивной сумке абонемент в фитнес, который он просил продлить, а нашла потайной карман.
— Ты меня слышишь, малыш? — Гена, не замечая её состояния, продолжал свою презентацию, тыча пальцем в планировку. — Здесь сделаем кабинет, тут гостевую. А вот тут, смотри, идеальное место для зоны барбекю. Вадим, кстати, тоже присматривает домик по соседству. Будем летать на выходные, жарить креветки...
— Сначала нам нужна была квартира, потом машина, теперь ты хочешь дом в Испании?! Мне уже тридцать шесть лет, а ты всё «встаешь на ноги»! А ты просто тянул время, надеясь, что я состарюсь и отстану! Ищи себе другую дуру для своих бизнес-планов, я ухожу! — кричала жена на мужа.
Эти слова эхом отразились от минималистичных стен их элитной квартиры, в которой было всё, кроме детского смеха. Вика швырнула на стол ту самую скомканную упаковку. Она ударилась о глянцевый буклет с испанской виллой и отскочила к тарелке с хамоном.
Гена опустил глаза. На столе лежала пустая пачка от презервативов. Тех самых, ультратонких, о существовании которых он «забыл» еще пять лет назад, когда они торжественно решили, что «пора».
— Ты рылась в моих вещах? — его голос мгновенно изменился. Из теплого и воодушевляющего он стал холодным, металлическим, тем самым тоном, которым он отчитывал нерадивых подчиненных. — Вика, это низко.
— Низко? — она задохнулась от возмущения, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Низко — это врать мне в глаза каждый месяц! Низко — это смотреть, как я рыдаю над отрицательным тестом, и говорить: «Ничего, зая, в следующий раз получится, наверное, стресс, надо съездить отдохнуть». А сам в это время предохраняться, чтобы, не дай бог, не испортить свой идеальный график жизни!
Она подошла к столу вплотную, опираясь руками о столешницу. Её трясло. Десять лет брака прокручивались перед глазами, как испорченная кинопленка.
— Ты помнишь, что ты говорил, когда мы покупали эту квартиру? «Вика, вот сейчас сделаем ремонт, оборудуем детскую, и тогда...» Мы сделали ремонт. Детская стоит пустая, заваленная твоими коробками с документами. Потом ты захотел «Гелендваген», потому что это «безопасно для семьи». Мы купили его. Потом тебе нужно было получить должность коммерческого директора, и ты просил: «Потерпи год, мне нельзя сейчас отвлекаться, я должен пахать». Я терпела. Я ждала. Я верила, что ты тоже этого хочешь!
Гена медленно отложил вилку. Он не выглядел виноватым. Он выглядел раздраженным, как человек, которого отвлекли от важного дела какой-то ерундой. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди — поза закрытая, оборонительная, но полная превосходства.
— Вика, давай без истерик. Ты сейчас ведешь себя нерационально, — спокойно произнес он. — Да, я предохранялся. Иногда. Потому что я, в отличие от тебя, думаю головой, а не гормонами. Ты посмотри на ситуацию в мире. Кризис за кризисом. Какая может быть ответственность сейчас? Дети — это огромные риски. Финансовые, временные. Я строю фундамент. Чтобы, когда мы решимся, у нас было всё. А ты хочешь плодить нищету?
— Нищету?! — Вика обвела рукой их гостиную, обставленную итальянской мебелью. — У нас трехкомнатная квартира в центре! У нас счета в банках! Мы едим в ресторанах каждый день! О какой нищете ты говоришь, Гена? Ты просто жадный. Ты жадный до своего комфорта. Тебе не нужен ребенок, тебе нужна удобная жизнь и красивая кукла рядом, которая не мешает тебе играть в монополию!
— Я не жадный, я дальновидный, — отрезал он, и в его глазах блеснул злой огонек. — Ты думаешь, ребенок — это розовая пяточка и фотосессия в соцсети? Это бессонные ночи, это крики, это запах дерьма, это конец нашей свободы. Ты хочешь в Испанию? С коляской ты там не отдохнешь. Ты будешь привязана. А я хочу, чтобы мы жили для себя. Пока молодые.
— Мы уже не молодые, Гена! — почти прошептала она, чувствуя, как по щекам, вопреки её воле, всё-таки начинают течь злые, горячие слезы, которые она тут же яростно смахнула. — Мне тридцать шесть! Врачи говорят, что каждый год — это риск. А ты покупаешь дом в Испании... Ты воруешь мое время. Ты украл у меня возможность стать матерью, подсовывая взамен дорогие игрушки.
Она схватила буклет с виллой и с треском разорвала его пополам. Плотная бумага сопротивлялась, но ярость придала ей сил.
— Что ты делаешь? — Гена дернулся, впервые проявив эмоцию, похожую на испуг. — Это же проектная документация!
— Плевать я хотела на твой проект! — она швырнула обрывки ему в лицо. — Это всё — пустышка. Твоя жизнь — пустышка. Ты строишь замки из песка, Гена. И в этих замках нет места людям. Там есть место только твоим амбициям. Ты использовал меня как ресурс. «Жена есть, тылы прикрыты, галочка стоит». А то, что я живой человек, что я хочу семью, а не филиал банка — тебе плевать!
Гена встал. Он был высоким, статным, привыкшим давить авторитетом. Он поправил манжеты рубашки, словно стряхивая с себя её обвинения.
— Ты сейчас наговоришь лишнего, Виктория. Успокойся. Выпей воды. Ты просто устала на своей дурацкой работе, вот тебя и кроет, — он говорил снисходительно, как врач с буйным пациентом. — Подумаешь, нашла упаковку. Ну перестраховался пару раз, когда пил антибиотики. Ты же знаешь, я за здоровье. Не делай из мухи слона. Мы купим дом, отдохнем, наберемся сил, и тогда...
— Нет никакого «тогда»! — Вика отступила на шаг, словно боясь, что его уверенность снова затянет её в это болото лжи. — Больше нет. Я слышала этот тон тысячу раз. «Антибиотики», «устала», «кризис». Хватит. Я сыта по горло твоими «завтраками». Я не вещь, которую можно поставить на полку и ждать, когда она понадобится. Я ухожу. Прямо сейчас.
— Куда ты пойдешь? — Гена усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. Она была полна презрения. — В ночь? К маме в Саратов? На вокзал? Вика, не смеши меня. Ты привыкла к уровню. Ты привыкла к комфорту, который обеспечиваю я. Ты без меня и дня не проживешь. Кто ты без меня? Менеджер среднего звена с зарплатой, которой хватит только на коммуналку и кошачий корм?
Вика замерла. Его слова били точно в цель, в самые уязвимые места, которые он прекрасно знал. Он знал, что она зависит от него финансово, что она давно забросила карьеру ради его быта, ради того, чтобы встречать его с горячим ужином. Он вырастил в ней эту беспомощность, как садовод выращивает бонсай, подрезая лишние корни.
— Может быть, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Может быть, я буду есть «Доширак» и считать копейки. Но я буду делать это честно. А ты останешься здесь, в своем золотом склепе. С деньгами, с машинами, с Испанией. Но совершенно один. Потому что ты не умеешь любить, Гена. Ты умеешь только владеть.
— Владеть? — Гена медленно, смакуя каждое движение, поднес бокал к губам и сделал глоток, словно не замечая, что его жена стоит на грани нервного срыва. Он даже не поморщился от её слов, напротив, на его лице появилось выражение снисходительной жалости, с какой смотрят на неразумного ребенка, разбившего коленку. — Вика, ты сейчас говоришь лозунгами из дешевых женских романов. «Уметь любить», «золотой склеп»... Взрослей уже. Любовь — это когда у тебя есть подушка безопасности, а не когда ты с милым в шалаше загибаешься от артрита в сорок лет.
Он поставил бокал на стол, аккуратно, чтобы не осталось следов на полированной поверхности, и развернулся к ней всем корпусом. Его спокойствие пугало больше, чем если бы он начал орать и бить посуду. Это было спокойствие хирурга, который собирается ампутировать конечность без наркоза, потому что так «целесообразнее».
— Давай посмотрим правде в глаза, без соплей, — жестко продолжил он, загибая пальцы на ухоженной руке. — Ты ездишь на машине, которую купил я. Ты ходишь в шубе, которую выбрал и оплатил я. Твои зубы, твоя кожа, твой фитнес-клуб с бассейном — это всё мои инвестиции. Я вкладывался в тебя, Вика. Я делал из тебя женщину, на которую не стыдно посмотреть на приемах. А теперь ты говоришь мне, что я тебя использовал? Серьезно?
— Ты сейчас перечисляешь ценники, Гена, — глухо ответила Вика. Ей казалось, что пол под ногами начал крениться. — Ты говоришь обо мне, как о тюнингованной машине. Вложил, покрасил, выставил напоказ. А где в этом списке я? Где мои желания? Где мое право быть матерью, а не просто ухоженным приложением к твоему кошельку?
— Твое право быть матерью — это социальная программа, которую тебе вбили в голову твоя мамаша и подруги-неудачницы, — он фыркнул, и этот звук был полон нескрываемого презрения. — Посмотри на Ленку с третьего этажа. Трое детей, вечно с синяками под глазами, в растянутых трениках, муж на работе пропадает, лишь бы домой не идти. Ты этого хочешь? Ты хочешь превратиться в дойную корову, которая пахнет кислым молоком и детской присыпкой? Я спасал тебя от этого, дура! Я давал тебе возможность жить как королева, пока у тебя есть внешность и здоровье.
Вика отступила назад, наткнувшись спиной на холодную стену. Его слова были как удары хлыстом. Он выворачивал наизнанку всё, что было для неё свято, превращая естественное желание иметь семью в нечто грязное, убогое и постыдное.
— Ты ненавидишь детей, — прошептала она, и это было не вопросом, а страшным открытием. — Ты не просто «откладывал». Ты их ненавидишь. Тебе противна сама мысль, что кто-то будет требовать внимания больше, чем ты. Что кто-то испортит твой драгоценный ремонт.
— Я не ненавижу их. Я просто считаю их нерентабельным проектом на данном этапе, — парировал Гена, вставая и начиная расхаживать по комнате. — Ребенок — это черная дыра, Вика. Он пожирает ресурсы: время, деньги, нервы, тишину. Взамен ты получаешь что? Стакан воды в старости? Я куплю себе целый завод по производству воды, если захочу. Мне не нужен посредник, чтобы обеспечить себе комфорт. А ты... ты просто боишься быть ненужной. Тебе кажется, что если ты родишь, то выполнишь какую-то великую миссию. Но это бред. Твоя миссия — быть рядом со мной, быть украшением моей жизни, а не нянькой.
— Украшением... — эхом повторила она. В горле стоял ком, но слез больше не было. Их высушила та ледяная пустыня, которую он только что развернул перед ней. — Значит, я — просто элемент декора. Как эта ваза. Как шторы. Пока красивая — стою в центре. Постарею, потеряю вид — выкинешь на помойку и купишь новую.
— Не утрируй, — поморщился он, останавливаясь напротив неё. — Я прагматик. Я строю нашу жизнь так, чтобы нам завидовали. Дом в Испании — это вершина, Вика! Это статус! А ты хочешь всё это перечеркнуть ради пеленок? Ты понимаешь, что с ребенком мы станем невыездными? Что я не смогу спать по восемь часов, а значит, моя продуктивность упадет? Мой бизнес — это основа нашего благополучия. Если я начну проседать из-за твоих капризов и детских воплей по ночам, мы скатимся на дно. Ты готова жрать макароны, лишь бы качать люльку?
Вика смотрела на него и видела, как двигаются его губы, как раздуваются ноздри от возмущения, но смысл слов уже не имел значения. Она видела перед собой абсолютно чужого человека. Эгоиста до мозга костей, нарцисса, который настолько влюблен в свой комфорт, что готов сожрать жизнь любого, кто окажется рядом.
— Ты никогда не хотел детей, — твердо сказала она. — И через пять лет ты бы нашел новую причину. «Кризис среднего возраста», «покупка яхты», «политическая нестабильность». Ты бы кормил меня завтраками до самого климакса, а потом сказал бы: «Ну вот, видишь, не судьба, давай заведем собаку». Ты — паразит, Гена. Ты питаешься моим временем.
— Я даю тебе жизнь, о которой миллионы мечтают! — рявкнул он, теряя свое хваленое самообладание. Его лицо пошло красными пятнами. — Ты неблагодарная! Я вытащил тебя из грязи, одел, обул, показал мир! А ты смеешь называть меня паразитом? Да кто ты без меня? Ноль! Пустое место! Менеджер с дипломом, которым можно только подтереться! Ты должна мне ноги мыть и воду пить за то, что я тебя терплю с твоими вечными "хочу лялю"!
— Терпишь? — Вика горько усмехнулась. — Так вот как это называется. Ты терпел меня десять лет. Терпел мою заботу, мои ужины, мою любовь. Ты просто использовал меня, чтобы не быть одному, потому что статусному мужчине положена жена. Но тебе нужна была не жена, Гена. Тебе нужна была немая рабыня с функцией эскорта.
— Заткнись! — он шагнул к ней, нависая своей мощной фигурой. В его глазах читалась ярость собственника, у которого взбунтовалась вещь. — Не смей так со мной разговаривать в моем доме! Ты никуда не пойдешь, пока я не разрешу. Ты сейчас сядешь, выпьешь успокоительное и будешь слушать меня. Я сказал — Испания, значит, будет Испания. А про детей забудешь, пока я не скажу, что пора. Я здесь принимаю решения, потому что я плачу за этот банкет!
Вика выпрямилась. Страх ушел, уступив место холодному, отчаянному презрению. Она поняла, что больше не может находиться в этой золотой клетке ни секунды.
— Твой банкет окончен, Гена. Счет оплачен моей молодостью. Сдачи не надо, — она резко оттолкнула его руку, которой он пытался преградить ей путь, и направилась в спальню.
— Ты пожалеешь! — крикнул он ей в спину. — Ты приползешь ко мне через неделю, когда у тебя закончатся деньги на прокладки! Ты никому не нужна, слышишь? Старая, бездетная истеричка! Кому ты нужна в свои тридцать шесть?
Его слова долетали до неё, как камни, но уже не ранили. Они только подтверждали, что она делает всё правильно. С каждым его оскорблением, с каждым унизительным аргументом про «инвестиции» и «рентабельность», нить, связывавшая их десять лет, истончалась, пока не лопнула с глухим, болезненным звуком где-то внутри её груди.
— Ты думаешь, я злюсь из-за Испании? Или из-за того, что ты эгоист? Нет, Гена. Всё гораздо хуже. Я злюсь, потому что ты позволил мне чувствовать себя бракованной, — Вика швырнула стопку свитеров в чемодан, даже не пытаясь их сложить. Вещи падали бесформенной кучей, как и её воспоминания о последних годах. — Ты помнишь, как я рыдала после визита к репродуктологу два года назад? Когда врач сказал, что у нас «необъяснимое бесплодие»? Я тогда жить не хотела. Я думала, что я пустая, что я — тупиковая ветвь.
Гена стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось непроницаемым, как мраморная маска. Он наблюдал за её сборами с тем же выражением скучающего превосходства, с каким обычно слушал отчеты бухгалтерии о мелких расходах. Ему казалось, что это просто очередной всплеск женских эмоций, который нужно переждать, как грозу.
— Ты драматизируешь, Вика. Врачи всегда сгущают краски, чтобы вытянуть деньги, — спокойно заметил он, делая шаг в комнату. — Мы просто не попадали в нужные дни. Или стресс. Ты же сама себя накручивала до истерики каждый месяц. Я просто не мешал тебе играть в эту игру «хочу ребенка», раз тебе это было так важно.
— Играть? — она резко выпрямилась, и в её глазах полыхнуло что-то страшное, от чего Гена невольно остановился. — Для тебя это была игра? А для меня это были три лапароскопии, Гена! Три! Ты хоть представляешь, что это такое? Когда тебя режут, накачивают наркозом, шрябают внутри инструментами, чтобы найти причину, которой нет! Я пила гормоны горстями. Меня разнесло на десять килограмм, у меня лезли волосы, меня тошнило по утрам от таблеток, а я терпела, потому что думала: «Это ради нашей мечты».
Она подошла к прикроватной тумбочке и рывком выдвинула ящик. Оттуда на пол полетели блистеры с витаминами, какие-то бумаги и маленькая коробочка, которую она подняла и сунула ему под нос.
— А это что? Я нашла это в кармане твоей старой сумки для гольфа, которую ты не открывал с прошлого лета. Чек из аптеки. Датирован тем самым днем, когда мне делали подсадку, которая не прижилась. Презервативы, Гена. Ультратонкие. И спермицидная смазка. Ты покупал это в тот день, когда я лежала в палате и молилась, чтобы всё получилось.
Гена посмотрел на чек, потом на её трясущиеся руки. Он не отвел взгляд. В его глазах не было ни капли раскаяния, только холодный расчет человека, чью стратегию раскрыли раньше времени.
— Ну да, покупал, — сухо ответил он, пожимая плечами. — И пользовался. Потому что в тот период ребенок был бы катастрофой. У меня срывалась сделка по слиянию, рынок лихорадило. Мне нужна была дома спокойная жена, а не беременная истеричка с токсикозом. Я просто контролировал риски, Вика. Кто-то в этой семье должен был сохранять рассудок.
— Ты подменял мне таблетки? — её голос упал до шепота. Страшная догадка пронзила её сознание, как молния. — Те витамины для мужчин», которые ты якобы пил для улучшения качества спермы... Ты их не пил?
— Я пил обычные витамины. Аскорбинку, — он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Зачем мне улучшать то, что и так работает? У меня всё отлично, Вика. Я проверялся. Тайком от тебя, конечно. Врач сказал — хоть сейчас в космос. Проблема была не во мне. Проблема была в твоей одержимости. Ты превратила зачатие в работу. А я просто... корректировал процесс. Использовал защиту, когда ты спала или не видела. Или просто вовремя останавливался, пока ты витала в облаках.
Вика почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Ей захотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать на себе прикосновений этого человека. Все эти годы она винила себя. Она изводила себя диетами, молитвами, ходила по бабкам-шептуньям, пила отвратительные настойки. А он просто был рядом и методично, хладнокровно убивал любую возможность новой жизни, улыбаясь ей в лицо и говоря: «Не расстраивайся, любимая».
— Ты чудовище, — выдохнула она. — Ты не просто лжец. Ты садист. Ты смотрел, как я корчусь от боли после пункции, и знал, что это зря. Ты знал, что мы никого не зачнем, потому что ты этого не допустишь. Ты украл моё здоровье. Ты заставил меня пройти через ад медицинских кабинетов просто потому, что тебе не хватало смелости сказать «я не хочу детей».
— Смелости? — Гена фыркнул, и его лицо исказилось злобой. — Это называется милосердие, дура! Если бы я сказал тебе «нет» прямым текстом пять лет назад, ты бы ушла. Ты бы побежала искать какого-нибудь осеменителя, бросила бы наш комфорт, наш статус. Я сохранял семью! Я давал тебе надежду, чтобы ты была занята делом, пока я строил нашу империю. Ты должна мне спасибо сказать, что я не дал тебе повесить на нас хомут в виде спиногрыза в тот момент, когда мы только-только начали жить по-человечески!
— Спасибо? — Вика отступила назад, наткнувшись ногой на открытый чемодан. — Спасибо за то, что ты использовал меня как инкубатор наоборот? За то, что ты решил за меня, как мне жить и о чем мечтать? Ты говоришь о «нашей империи», Гена. Но в этой империи только один гражданин — ты. А я была просто обслугой. Бесплатной, удобной и, как ты надеялся, вечной.
Она посмотрела на него так, словно видела впервые. Исчез успешный бизнесмен, исчез любимый муж. Перед ней стоял незнакомец с пустыми глазами, для которого люди были просто строчками в Excel-таблице. Если строка приносит убыток или дискомфорт — её нужно удалить или скрыть.
— Ты просчитался в одном, — твердо сказала она, чувствуя, как внутри неё поднимается ледяная решимость. — Ты думал, что я буду вечно ждать, пока ты наиграешься в свои бизнес-стратегии. Ты думал, что время работает на тебя, что я постарею, смирюсь и буду благодарна за дом в Испании и собачку на коленях. Но ты забыл, что у любого терпения есть срок годности. И мой истек ровно в ту минуту, когда я нашла эти чертовы презервативы.
Гена сделал шаг к ней, его лицо стало жестким, угрожающим.
— Не смей уходить, — прорычал он. — Ты пожалеешь. Ты никому не нужна с таким анамнезом. Кто тебя возьмет? Бесплодная, потрепанная жизнью баба под сорок? Я твой единственный шанс на нормальную жизнь. Останься, и мы забудем этот разговор. Купим дом, поедем на Мальдивы. Я даже, может быть, подумаю насчет ребенка через годик. Обещаю.
— Обещаешь? — Вика рассмеялась, и этот смех был сухим и коротким, как треск ломающейся ветки. — Твои обещания стоят дешевле, чем та туалетная бумага, которой ты подтираешь свои контракты. Я ухожу не к кому-то, Гена. Я ухожу от тебя. От твоей лжи, от твоего контроля, от твоего «милосердия». Я лучше буду одна в пустой комнате, чем с тобой в золотом дворце, зная, что ты презираешь меня за то, что я просто хочу быть живой.
Она захлопнула чемодан. Замок щелкнул громко и окончательно, словно ставя точку в конце длинного и мучительного предложения.
— Ты же понимаешь, что это конец не для меня, а для тебя? — Гена не сдвинулся с места, когда Вика покатила чемодан в прихожую. Колесики глухо рокотали по дорогому паркету, отсчитывая последние метры их совместной жизни. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и в его позе было столько расслабленного высокомерия, словно он наблюдал за выносом старого дивана, который давно пора было списать.
Вика остановилась у зеркала, накидывая пальто. Её руки двигались механически, застегивая пуговицы, но взгляд в отражении был пугающе ясным. Она видела там женщину, которая только что очнулась от десятилетнего летаргического сна.
— Конец? — переспросила она, поправляя воротник. — Нет, Гена. Это дефолт. Твой личный дефолт. Ты так долго играл на повышение, что забыл: главный актив в семье — это доверие. А ты его профукал. Спустил в унитаз вместе с теми самыми презервативами.
— Ой, давай без этой патетики, — поморщился он, словно от зубной боли. — Ты сейчас уйдешь в никуда. В пустоту. У тебя нет ни жилья, ни нормальных накоплений. Ты привыкла к уровню «бизнес», а жизнь тебе сейчас предложит «эконом» у туалета. Через неделю ты взвоешь. Ты приползешь ко мне, Вика. Но учти: условия обратного выкупа будут другими. Я пересмотрю контракт. Никаких прав голоса, никаких истерик. Полное подчинение.
— Ты всё еще торгуешься? — она горько усмехнулась, берясь за ручку чемодана. — Ты даже сейчас, когда рушится твой мир, пытаешься выбить скидку. Ты жалок, Гена. Ты думаешь, что всех можно купить или запугать. Но я не продаюсь. Больше не продаюсь. Я была бесплатным приложением к твоей карьере, а теперь я увольняюсь. Без выходного пособия, зато с чистой совестью.
Гена отлип от стены и сделал шаг к ней. В его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на настоящую злость. Не раздражение, а именно холодная, расчетливая ярость собственника, у которого из-под носа уводят имущество.
— Ты — неликвид, Вика, — процедил он, чеканя каждое слово, чтобы ударить больнее. — Посмотри на себя. Тридцать шесть лет. Проблемы по женской части, расшатанные нервы, ноль карьерных перспектив. Кому ты нужна? На рынке отношений ты — обесцененный актив. Я был единственным инвестором, который готов был вкладываться в этот убыточный проект. Я терпел твои депрессии, твои походы по врачам, твою кислую мину. А ты? Ты просто выбрасываешь свой лотерейный билет.
Вика медленно развернулась к нему. Внутри всё сжалось от боли, но это была последняя боль, как при удалении гнилого зуба. Дальше будет только заживление.
— Знаешь, в чем твоя проблема? — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты думаешь, что люди — это цифры. Что жена — это функция, а ребенок — это статья расходов. Ты настолько боишься жизни, настоящей, непредсказуемой жизни, что закатал всё в бетон и застраховал от всех рисков. Но в этом бетоне ничего не растет, Гена. Ты мертвый внутри. У тебя есть счета, есть машины, будет этот чертов дом в Испании. Но там будет холодно. Всегда холодно.
— Я найду другую через месяц, — он усмехнулся, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Молодую. Лет двадцати пяти. Которая будет смотреть мне в рот и не будет шарить по моим карманам. Которая родит мне сына, когда я захочу, а не когда у неё зачешется матка. А ты будешь сидеть в съемной конуре и лайкать наши фотки с побережья.
— Найди, — кивнула Вика. — Обязательно найди. Только предупреди её сразу, что она для тебя — не человек, а инкубатор с отложенным стартом. Расскажи ей про свой бизнес-план. Покажи ей, где лежат твои «витамины». Пусть знает, что её срок годности истекает ровно в тот момент, когда она перестанет быть удобной.
Она открыла дверь. В подъезд ворвался сквозняк, пахнущий сыростью и свободой. Этот запах показался ей слаще, чем все элитные парфюмы, которыми пропиталась их квартира.
— Вали! — рявкнул Гена, теряя остатки самообладания. — Ищи себе неудачника, который будет с тобой нянчиться! Рожай своих спиногрызов в нищете! Я тебя предупредил: назад дороги нет. Я меняю замки завтра же!
— Не трудись, — Вика переступила порог. — Ключи на тумбочке. Рядом с проектом виллы. Живи там сам, Гена. Наслаждайся тишиной. Ты ведь так её хотел. Теперь у тебя будет идеальная, стерильная, звенящая тишина. Никто не заплачет, никто не попросит внимания, никто не помешает тебе спать. Ты победил. Ты остался один со своими деньгами. Поздравляю с успешной сделкой.
Она вышла и захлопнула дверь. Не громко, не истерично, а твердо. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета, начинающего новую жизнь.
Гена остался стоять в прихожей. Тишина, о которой говорила Вика, мгновенно навалилась на него, плотная и тяжелая. Он посмотрел на своё отражение в зеркале — безупречный костюм, идеальная стрижка, лицо победителя. Но отражение смотрело на него пустыми глазами.
Он прошел в гостиную, где на столе валялись обрывки буклета и пустая упаковка — улики его «стратегии». Он налил себе еще вина, сел в кресло и сделал глоток. Вино, которое стоило как половина зарплаты его жены, внезапно показалось кислым и плоским.
— Истеричка, — громко сказал он в пустоту, ожидая, что стены привычно поглотят звук. Но стены молчали.
В квартире было идеально чисто. Идеально тихо. Идеально мертво.
Он достал телефон, открыл чат с Вадимом, хотел написать что-то язвительное про «бабскую дурь» и освобождение, но палец замер над экраном. Впервые за много лет он почувствовал не триумф, а странный холодок где-то под ребрами. То самое место, где у людей обычно находится душа, а у него был калькулятор, вдруг отозвалось тупой, ноющей пустотой.
Бизнес-план был выполнен на сто процентов. Все издержки удалены. Все риски минимизированы. Он сидел в центре своей империи, на вершине мира, абсолютно свободный и никому не нужный. И в этой безупречной тишине он вдруг отчетливо понял, что проиграл…