Наш подъезд всегда был обычным. Серые стены, вечно сломанный домофон, запах кошек и сырости. Лампочки на лестничных клетках горели через раз, а лифт работал так, будто делал одолжение — дёргался, вздыхал и норовил застрять между этажами.
Я живу на пятом. Это важно.
Всё началось три недели назад. Я возвращался с работы поздно, около одиннадцати. Подъезд встретил меня привычным полумраком и тишиной. Лифт, как назло, уехал на верхние этажи и застрял. Я пошёл пешком.
На третьем этаже я остановился перевести дух и тут услышал это. Сверху, с четвёртого, доносился звук. Будто кто-то водил мокрой тряпкой по кафелю. Медленно, тяжело. Шорк... шорк... шорк...
Я поднялся выше. На площадке четвёртого этажа никого не было. Только мокрый след на полу — длинная полоса, ведущая к мусоропроводу. И запах. Странный, сладковатый, как от старых цветов, которые уже начали гнить.
Я решил, что это соседи что-то пролили, и пошёл дальше. Дома выпил чай и забыл.
Через два дня история повторилась. Снова лифт не работал, снова я поднимался пешком, и снова на четвёртом — тот же звук. Шорк... шорк... шорк. И след. Только теперь он вёл не к мусоропроводу, а к двери квартиры номер сорок четыре.
Странно. В сорок четвёртой уже лет пять никто не жил. Хозяин умер, наследники не объявлялись, дверь была заколочена крест-накрест досками и заклеена объявлениями.
Я подошёл ближе. Доски были на месте. Объявления тоже. Но в щели между дверью и косяком, в самой щели, застрял... волос. Длинный, седой, грязный. Он слабо шевелился, будто его кто-то тянул с той стороны.
Я ушёл. Быстро. Очень быстро.
На следующее утро я спросил у бабы Нины с первого этажа про сорок четвёртую. Она посмотрела на меня так, будто я спросил, не продаётся ли место на кладбище.
— А ты не ходи туда, милок, — сказала она тихо. — Не надо. Там... оно ходит.
— Кто?
— Да хозяин тот, Царапов. Он когда помирал, всё никак умереть не мог. Всё по стенам ползал, понимаешь? Руками скрёб. Говорили, душа нечистая в нём застряла. А как умер — так и остался. Между мирами, значит. Теперь ходит.
— Куда ходит?
— По этажам. Следы оставляет мокрые. Кого встретит — за собой тянет. В квартиру свою тащит. Там у него теперь... гнездо.
Я решил, что баба Нина выжила из ума. Старухи любят страшилки.
Через неделю я пожалел об этом решении.
Я задержался на работе до полуночи. Лифт, конечно, сдох. Я вошёл в подъезд — и сразу понял: что-то не так. Лампочки не горели совсем. Ни одной. Только синий свет от вывески магазина через окно падал на ступени.
Я начал подниматься. Первый этаж — тихо. Второй — тихо. Третий — тихо.
На четвёртом я услышал дыхание. Тяжёлое, хриплое, с присвистом. Оно доносилось из-за угла, с площадки. Я замер. Дыхание приближалось.
Шорк... шорк... шорк.
Мокрый звук. Медленный. Неотвратимый.
Я побежал. Вверх, на пятый. Ключи уже были в руке, я трясущимися руками тыкал ими в замок. Щёлк! Дверь открылась. Я влетел внутрь, захлопнул её, запер на все замки. Прильнул к глазку.
В глазке было темно. Только силуэт — человеческий, но какой-то неправильный, перекошенный — стоял прямо напротив моей двери. Он не шевелился. Просто стоял и смотрел. Я видел только тень, но чувствовал этот взгляд — мокрый, липкий, как прикосновение к чему-то гнилому.
Так прошло минут десять. Пятнадцать. Я не отходил от двери.
Потом он ушёл. Я слышал, как шорканье стало удаляться, стихать, спускаться вниз.
Я не спал всю ночь.
Утром я вышел на лестницу. На полу, прямо перед моей дверью, лежал мокрый лист. Осенний, кленовый, уже наполовину сгнивший. Откуда он взялся на пятом этаже в декабре?
И на листе что-то было написано. Коряво, будто пальцем по грязи: «СКОРО ВЫЙДЕШЬ».
Я переехал к маме через три дня. Сказал, что трубы прорвало. Сам себе боялся признаться, что сбежал.
Неделю я не подходил к тому дому. А вчера мне позвонили.
— Здравствуйте, вы собственник квартиры пятьдесят семь? — вежливый женский голос. — Управляющая компания беспокоит. У нас жалоба от соседей.
— Какая жалоба?
— На запах. Говорят, из вашей квартиры чем-то пахнет. Сладковатым таким... Вы не могли бы приехать, открыть, мы проверим?
Я похолодел.
— Я не живу там. Квартира пустая.
— Странно, — сказала женщина. — А соседи говорят, что по ночам у вас свет горит. И... шаги слышны. Кто-то ходит. Шаркает.
Я положил трубку.
Сегодня я всё-таки поехал. Сам. Днём, при солнце, с участковым. Открыл дверь. В квартире было пусто, пыльно, тихо. Никакого запаха. Участковый пожал плечами и ушёл.
А я остался на минуту один. Прошёл в комнату. Подошёл к окну, посмотрел вниз, во двор.
И тут я услышал это за спиной.
Шорк.
Один шаг.
Шорк.
Второй.
Я обернулся.
В дверном проёме, ведущем в прихожую, стоял ОН. Я не мог разглядеть лица — только тень, только силуэт, только мокрые, тянущиеся к полу руки. И запах — сладкий, тошнотворный, от которого сводило желудок.
Он не двигался. Просто стоял. А потом из тени, из того места, где должен быть рот, раздался голос. Скрипучий, как ржавые петли, и в то же время тихий, как шёпот в пустой комнате:
— Теперь ты здесь не живёшь.
Я выбежал. Не помню как. Очнулся уже на улице, в луже, без шапки, с разбитой губой.
Сейчас я пишу это в кафе через дорогу. За окном мой дом. Мои окна. На пятом этаже.
Там горит свет.
И кто-то стоит у стекла и смотрит вниз.
На меня.
Шторы мокрые.