Эмилия, Павел и Лиза вышли из усадьбы . Солнце только поднималось над верхушками деревьев, роса блестела на траве, где-то вдалеке перекликались птицы. Лиза прыгала впереди, как маленький воробей, то и дело оборачиваясь и сияя улыбкой.
— Я так рада! Так рада! — щебетала она. — Наконец-то выберусь из этого дома! Павел, ты не представляешь, как там тоскливо сидеть взаперти!
— Представляю, — усмехнулся Павел, поглядывая на Эмилию. — Сам через это прошёл.
Эмилия шла молча, но внутри у неё всё пело. Впервые за долгое время она не чувствовала себя пленницей. Рядом были люди, которым она небезразлична. Пусть один из них — ребёнок, а второй... второй заставлял её сердце биться чаще.
Она сжимала в кармане ту самую записку. «Искупление или смерть». Но сегодня эти слова не пугали, а злили.
— Думаешь, старая карга, что меня сломаешь? — прошептала она одними губами. — Я из таких передряг на работе выбиралась, что тебе и не снилось. Слияния, враждебные поглощения, кризисы... А тут — какая-то бабка с проклятием?
Она посмотрела на Павла, который что-то рассказывал Лизе про трактир, и тепло разлилось в груди. Она давно ни на кого не смотрела с таким чувством. В её мире все были конкурентами, врагами или полезными знакомыми. А здесь... здесь был человек, который просто хотел ей помочь. Без выгоды, без расчёта.
Это пугало. И одновременно давало силы.
— Эмилия, ты чего отстаёшь? — окликнул её Павел, оборачиваясь. — Иди быстрее, скоро трактир откроется, надо всё подготовить.
— Иду, — улыбнулась она и прибавила шагу.
Трактир «Раздолье» днём выглядел совсем иначе, чем вечером. Не было пьяного гвалта, не висел табачный дым. В зале сидело несколько мужиков за щами, пара извозчиков грелась у печи, а в углу купец пересчитывал выручку.
— Ну вот, — Павел обвёл рукой помещение. — Это моё хозяйство. Не ахти какое, но честное.
— А мне нравится! — выпалила Лиза, крутя головой. — Здесь так... живо! Не то что в усадьбе!
— И что я буду делать? — спросила Эмилия, оглядываясь.
— Для начала — привыкать, — улыбнулся Павел. — Присматриваться. Потом... — он задумался. — Ты умеешь считать?
Эмилия чуть не рассмеялась. Она, руководитель крупной компании, с многомиллионными оборотами, не умеет считать?
— Умею, — сдержанно ответила она.
— Отлично. Поможешь мне с отчётностью. Я эти цифры ненавижу, вечно путаюсь. А ещё — принимать заказы, следить, чтоб половые не обсчитывали гостей. Ну и за стойкой иногда постоять — нальёшь кому чаю, кому чего покрепче. Справишься?
— Справлюсь, — уверенно сказала Эмилия.
Павел посмотрел на неё с сомнением. Эта женщина, которая ещё позавчера лежала без сил в подвале, сегодня излучала такую уверенность, будто всю жизнь проработала в трактирах.
— Ну, смотри, — только и сказал он.
Первый час был испытанием. Эмилия привычно взяла в руки бумаги — приходно-расходные книги, какие-то расписки, счета от поставщиков. Почерк корявый, цифры прыгают, система учёта, судя по всему, держалась на честном слове и памяти Павла.
— Боже мой, — пробормотала она, вглядываясь в очередную запись. — Да здесь же всё перепутано. Это не отчётность, а катастрофа какая-то.
— Я же говорил, — виновато развёл руками Павел.
Эмилия засучила рукава. Через полчаса она уже расчертила новый учётный лист, разобрала долги поставщикам, сверила остатки на кухне и успела сделать замечание половому, который пытался обсчитать захмелевшего мастерового.
— Ты что творишь? — рявкнула она так, что парень подскочил. — Я видела, ты ему сдачу недодал. А ну верни деньги!
Половой побелел и молча вернул.
Эмилия поймала на себе удивлённый взгляд Павла и вдруг смутилась. Она так привыкла командовать, что не заметила, как снова включила режим начальницы.
— Прости, — сказала она тихо, подходя к нему. — Я не хотела...
— Ты что, — Павел смотрел на неё с восхищением. — Ты за час сделала то, на что у меня уходила неделя. И этого прохвоста приструнила — я давно за ним замечал, а поймать не мог.
— Просто опыт, — пожала плечами Эмилия.
— Опыт? — переспросил Павел. — Где ж ты такой опыт приобрела?
Эмилия промолчала. Но на душе стало легко. Она вдруг поняла, что работа — любая, даже самая простая — возвращает ей ощущение себя. Она не беспомощная жертва. Она — Эмилия Воронцова, которая умеет добиваться своего.
К обеду она уже освоилась. Бегала с подносами, наливала чай, запоминала заказы. Руки гудели, спина ныла — никогда не думала, что физическая работа такая тяжёлая. Но когда какой-то мужик поблагодарил её за быстрое обслуживание и назвал «красавицей», она вдруг улыбнулась. По-настоящему.
Лиза тоже не сидела без дела. Она таскала грязную посуду на кухню, вытирала столы и даже умудрилась подружиться с поварихой — дородной тёткой Агафьей, которая сначала смотрела на "барчуков" косо, а потом оттаяла и подкармливала девочку пирожками.
— Тётя Агафья, а можно я ещё один? — щебетала Лиза.
— Бери, бери, худышка, — ворчала повариха, но глаза её улыбались.
Павел наблюдал за Эмилией из-за стойки. Она двигалась иначе, чем другие женщины. Не суетливо, не угодливо, а уверенно, с достоинством. Будто не подносы разносит, а командует парадом. И когда она улыбалась — даже просто так, посетителям — у него внутри что-то переворачивалось.
В какой-то момент она подошла к нему, раскрасневшаяся, с выбившейся прядью волос.
— Устала? — спросил он.
— Ни капли, — соврала она, и он понял, что это ложь, но оценил попытку.
— Держи, — он протянул ей кружку с водой. — Пей. А то свалишься — кто мне отчётность наладит?
Она пила, а он смотрел, как двигается её кадык, как блестят глаза, и поймал себя на мысли, что готов смотреть на неё вечно.
— Что? — спросила она, заметив его взгляд.
— Ничего, — смутился он. — Просто... ты удивительная. Я таких не встречал.
Эмилия почувствовала, как щёки заливает румянцем. Она — и краснеет? Да быть не может. В двадцать первом веке она никому не позволяла выбить себя из колеи. А тут какой-то студент из девятнадцатого — и на тебе.
— Спасибо, — сказала она тихо и быстро ушла к новым посетителям.
Вечер опустился на городок неожиданно быстро. Трактир опустел, последние посетители разбрелись по домам. Лиза, которая весь день носилась как угорелая, устало примостилась на лавке и тут же задремала, привалившись к стене.
Павел вышел на крыльцо и увидел Эмилию. Она сидела на ступеньках, запрокинув голову, и смотрела на звёзды. В темноте её лицо казалось загадочным, почти нереальным.
— Не замёрзнешь? — спросил он, садясь рядом.
— Здесь тепло, — ответила она. — И звёзды... у вас тут такие звёзды. В городе их не видно.
— В каком городе? — осторожно спросил Павел.
Эмилия вздохнула. Она знала, что этот разговор неизбежен. Он слишком много раз спасал её, слишком тепло смотрел, чтобы и дальше врать.
— Павел, — начала она тихо, — я должна тебе кое-что рассказать. То, во что невозможно поверить. Но если ты меня прогонишь... я пойму.
— Я не прогоню, — сказал он просто. — Рассказывай.
И она рассказала. Всё. Про двадцать первый век, про свою компанию, про то, как была жестокой начальницей, про Павла-подчинённого, который просил отгул на юбилей к родственникам, а она отказала. Про старуху на празднике, про её шёпот, про то, как проснулась здесь, в усадьбе, в 1873 году. Про записку, которую нашла в руке в тот вечер, когда побежала за ним в город.
— «Искупление или смерть», — прошептала она. — Вот что она написала.
Павел слушал, не перебивая. Когда она замолчала, на лице его не было недоверия. Только... странное выражение. Будто он что-то вспоминал.
— Ты мне не веришь? — спросила Эмилия с тоской.
— Верю, — ответил он тихо. И вдруг она заметила, как по его коже пробежали мурашки. Он побледнел, даже в темноте это было видно.
— Павел? Что с тобой?
Он молчал долгую минуту. А потом заговорил — глухо, с трудом подбирая слова:
— С того самого дня, как я приехал в усадьбу... с того самого дня, как столкнулся с тобой в саду... меня преследуют странные виденья.
— Виденья? — переспросила Эмилия.
— Я не знаю, как это назвать. Иногда — во сне, иногда — наяву, мельком. Я вижу... себя. Но в странной одежде. Не нашей. И всё вокруг другое, чужое, непонятное. И я там... — он сглотнул. — Я там жалкий трус. Я трясусь перед какой-то женщиной. Перед тобой, Эмилия.
Она замерла.
— Передо мной?
— Да. Ты сидишь за каким-то странным столом, со светящейся доской, и я стою перед тобой, как провинившийся мальчишка. Я прошу тебя о чём-то, а ты смотришь холодно, жестоко, и отказываешь. И я ухожу, уничтоженный. Это повторяется снова и снова.
Эмилия слушала, и кровь отливала от её лица. Она узнавала эти сцены. Сотни раз она так разговаривала с подчинёнными. И с Павлом — тоже. В тот самый день, перед праздником.
— Этого не может быть, — прошептала она. Но в голове уже стучала страшная догадка.
Неужели проклятие коснулось не только её? Неужели Павел каким-то образом видит свою будущую жизнь? Или прошлую? Или параллельную? Где он — её подчинённый, а она — бездушная начальница?
— Эмилия? — голос Павла вырвал её из оцепенения. — Ты знаешь, что это?
Она посмотрела на него. На этого человека, который вытащил её из подвала, укрывал пледом, смотрел с таким теплом. И вдруг поняла, что между ними больше нет преград. Он видел её настоящую. Худшую версию её.
— Да, — сказала она тихо. — Кажется, знаю. Но боюсь даже думать об этом.
Павел взял её за руку. Его пальцы были холодными, но такими надёжными.
— Расскажешь, когда будешь готова, — сказал он просто. — Я никуда не уйду.
Эмилия посмотрела на звёзды. Где-то там, за сотни лет, остался её мир. Её компания. Её старая жизнь. Но здесь, на этом крыльце, держа за руку человека, который видел её худшую сторону и не отвернулся, она вдруг поняла: возможно, это проклятие — не наказание. Возможно, это шанс.
Шанс стать другой.
— Павел, — прошептала она. — Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что есть.
Он ничего не ответил. Только сжал её руку крепче. А где-то в трактире всхрапнула во сне Лиза, и ночь накрыла городок своей тёплой, звёздной тишиной.
Конец пятой главы.