Первый раз я промолчал. Подумал — может, случайность. Голуби, балкон, бывает. Вытер тряпкой белое пятно на перилах и забыл.
Второй раз — через неделю. Три пятна. Одно — на бельевой верёвке, прямо на футболке, которую я вывесил сушиться. Белое на белом, но я увидел. Понюхал — да, оно. Постирал заново.
На третий раз я посмотрел вверх. И увидел: Нина Павловна стоит на своём балконе — он над моим, этажом выше — и сыплет что-то с ладони. Крошки. Хлеб. И голуби — пять, семь, десять — слетаются к ней, садятся на перила, на пол балкона, воркуют. Она улыбается. Разговаривает с ними: «Кушайте, мои хорошие, кушайте».
Они кушали. А потом — делали то, что делают все птицы после еды. И это всё летело вниз. На мой балкон. На мои перила. На моё бельё. На мой маленький столик, за которым я пью чай по утрам, когда погода позволяет.
Я поднялся к ней в тот же день. Позвонил. Она открыла — маленькая, сухонькая, в халате с цветами, глаза добрые. Одинокая, как и я. Муж умер лет десять назад, дети — в другом городе, приезжают раз в год. Голуби — её семья. Это я потом понял.
– Нина Павловна, вы голубей кормите?
– Да, Витенька, кормлю. Они же голодные. Зима была холодная, они отощали. Я им хлебушка, иногда пшена.
– Они мне на балкон гадят.
– Ой, правда? Извини, Витенька, я не думала. Они же не специально.
Она не думала. Они не специально. Я кивнул и ушёл.
Через месяц голубей было не пять и не десять. Их было двадцать. Они прилетали утром, в обед, вечером. Сидели на её перилах, на моих перилах, на подоконниках, на карнизах. Ворковали так, что я просыпался в шесть. И гадили. Каждый день, методично, как по расписанию.
Мой балкон стал белым. Не от краски — от помёта. Перила — белые. Пол — белые пятна. Бельевая верёвка — я перестал вешать бельё. Столик — вынес в кладовку. Чай по утрам — отменился.
Я пошёл к ней снова.
– Нина Павловна, пожалуйста. Я не могу выйти на балкон. Всё загажено.
– Витенька, ну что я сделаю? Они же живые. Не могу я их не кормить. Они привыкли, ждут меня. Если не покормлю — сидят весь день, плачут.
Плачут. Голуби плачут. А я — мою балкон керхером раз в два месяца, четыре с половиной тысячи за вызов.
Я написал в управляющую компанию. Заявление: «Прошу принять меры в отношении жительницы кв. 47 Н.П. Сорокиной, которая систематически кормит голубей с балкона, что приводит к загрязнению общедомового имущества и имущества соседей».
Ответ пришёл через месяц. «Ваше обращение рассмотрено. Рекомендуем решить вопрос в частном порядке с соседкой».
В частном порядке. Я решал. Четыре раза поднимался, просил, объяснял. Она кивала, извинялась — и продолжала кормить. Каждый день, в восемь утра и в шесть вечера. Как ритуал. Как молитва.
Я написал вторую жалобу. Третью. Четвёртую. Ответы — одинаковые: «в частном порядке», «не входит в компетенцию», «обратитесь в Роспотребнадзор». Обратился в Роспотребнадзор. Ответ через два месяца: «Кормление птиц с балкона не является нарушением санитарных норм, если не создаёт угрозы здоровью». Не создаёт угрозы. Пятнадцать килограммов птичьего помёта в год на моём балконе — не угроза.
Лена с Костей — молодые соседи, через стенку — посочувствовали.
– Виктор Палыч, это жесть, конечно. Может, сетку натянуть?
– Сетку на чужой балкон?
– Ну, на свой хотя бы.
– Я натяну сетку, а они будут гадить на сетку. И всё равно — вниз. Проблема — наверху. А наверху — Нина Павловна.
Костя пожал плечами.
– Ну, она же старенькая. Что с неё взять.
Что взять. Ничего. Она старенькая, одинокая, добрая. Кормит птичек. А я — злой дед, который не любит животных.
Я терпел два года. Мыл балкон. Платил за мойку. Выбрасывал испорченное бельё. Не выходил на балкон летом, когда жара и хочется воздуха. Не ставил цветы — жена любила герань на балконе, я хотел продолжить, но какая герань в голубином помёте?
Жена умерла четыре года назад. Рак, быстро, три месяца от диагноза до конца. Я остался один. Квартира, балкон, герань, которую я так и не посадил. И голуби сверху — каждый день, как напоминание, что я ничего не контролирую.
В какой-то момент я сломался.
Не знаю, как это назвать. Ярость? Отчаяние? Усталость? Я вышел на балкон утром, наступил в свежее пятно — белое, жидкое, ещё тёплое — и почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Не лопнуло — щёлкнуло, как выключатель. Я больше не собирался терпеть.
Я взял совок. Резиновые перчатки. Пакет. И начал собирать. Методично, аккуратно. Соскребал с перил, с пола, с подоконника. Собрал грамм двести — столько накопилось за три дня.
Поднялся на этаж выше. Подошёл к двери квартиры сорок семь. На полу — коврик, синий, с надписью «Добро пожаловать».
Я высыпал содержимое пакета на коврик. Равномерно. Аккуратно. И ушёл.
На следующий день она позвонила мне в дверь. Глаза красные.
– Витя, это ты?
– Что — я?
– На коврик. Это ты?
– А ты — на мой балкон?
– Это птицы!
– Вот и я — птица. Возвращаю.
Она заплакала. Ушла. Я закрыл дверь. Руки не дрожали.
С тех пор я делал это каждую неделю. Иногда — два раза в неделю, если голуби были особенно активны. Собирал помёт в пакет, поднимался, высыпал на коврик. Она меняла коврики — я высыпал на новые. Она убирала — я приносил снова.
Она перестала здороваться. Я — тоже. Мы жили в одном подъезде, на соседних этажах, и не разговаривали восемь месяцев.
Лена — соседка, молодая — как-то остановила меня у лифта.
– Виктор Палыч, это правда? Вы ей помёт на коврик сыплете?
– Правда.
– Но это же... негигиенично. И жестоко.
– А мне на балкон — гигиенично? И не жестоко?
– Она же не специально.
– Я тоже не специально. Я просто возвращаю.
Лена отошла. Смотрела на меня как на сумасшедшего. Может, я и есть сумасшедший. Пятьдесят восемь лет, вдовец, пенсионер, собираю птичий помёт и ношу соседке под дверь. Биография для психиатра.
Но голуби продолжали прилетать. Нина Павловна продолжала кормить. И я продолжал возвращать.
В марте было собрание жильцов. Плановое, раз в год. Я пришёл. Нина Павловна — тоже. Сидели в разных концах зала, не смотрели друг на друга.
Обсуждали крышу, подъезд, домофон. Потом председатель — Татьяна Ивановна, пятый этаж — сказала:
– Есть ещё вопрос. Поступали жалобы. От нескольких жильцов. На кормление голубей и на... ответные действия.
Все посмотрели на нас. На меня. На неё.
– Виктор Павлович, Нина Павловна, может, вы выскажетесь?
Нина Павловна встала. Голос дрожал.
– Я кормлю птиц. Они живые. Они голодные. Я не делаю ничего плохого. А он — он мне гадость под дверь носит! Каждую неделю! Это — издевательство! Я — пожилой человек, у меня сердце!
Я встал.
– Я терплю это три года. Мой балкон — в помёте. Я не могу выйти, не могу повесить бельё, не могу посидеть с чашкой чая. Я писал жалобы — четыре штуки. Ответ — «в частном порядке». Я просил Нину Павловну — пять раз. Она кивала и продолжала. Я трачу четыре с половиной тысячи каждый раз на мойку. Три раза в год — тринадцать с половиной тысяч. За три года — сорок тысяч рублей. На чужих голубей.
Татьяна Ивановна подняла руку.
– Виктор Павлович, а высыпать помёт под дверь — это решение?
– Это — единственное, что работает. Она на меня внимание обратила. За три года — впервые.
– Но это же антисанитария. В подъезде.
– А на моём балконе — санитария?
Люди заговорили разом. Кто-то — за меня: «Правильно, достали эти голуби, весь карниз обгадили». Кто-то — за неё: «Она же старенькая, птичек кормит, что тут плохого». Кто-то — против обоих: «Вы оба с ума сошли, как дети».
Сосед с третьего этажа, Михалыч, встал.
– У меня тоже балкон под ней. Тоже всё белое. Я молчал, но раз уж начали — поддерживаю Виктора. Кормить голубей — это одно. Но когда двадцать птиц каждый день — это уже рассадник.
Женщина с первого этажа:
– А у нас во дворе из-за этих голубей дети играть не могут. Скамейки все загажены.
Нина Павловна сидела и плакала. Тихо, в платочек. Маленькая, сухонькая, в том же халате с цветами, который был под пальто. Одинокая. Как и я.
Татьяна Ивановна подвела итог:
– Голосуем. Кто за то, чтобы внести в правила дома запрет на кормление птиц с балконов?
Руки подняли четырнадцать человек из двадцати.
– Кто за то, чтобы объявить предупреждение Нине Павловне Сорокиной?
Тринадцать рук.
– Кто за то, чтобы объявить предупреждение Виктору Павловичу Гришину за... ненадлежащие методы решения конфликта?
Одиннадцать рук. Я поднял руку тоже — двенадцать.
Все посмотрели на меня.
– Я согласен. Это было... неправильно. Но это было единственное, что сработало.
Собрание закончилось. Люди расходились. Нина Павловна сидела на стуле, не вставала. Я подошёл.
– Нина Павловна.
Она подняла глаза. Красные, мокрые.
– Чего тебе?
– Я не хотел вас обидеть. Я хотел, чтобы вы услышали.
– Ты мне гадость под дверь носил. Восемь месяцев.
– Вы мне — три года. Каждый день. Не сами — но вы создали условия.
– Это птицы! Они живые!
– Я тоже живой. И мой балкон — тоже мой.
Она встала. Пошла к выходу. У двери обернулась.
– Ты — жестокий человек, Витя. Жена у тебя была хорошая. Она бы так не сделала.
Ударила. Точно, больно. Жена бы не сделала — правда. Жена бы нашла слова, уговорила бы, напоила бы чаем с вареньем. Жена умела с людьми. Я — нет. Я умею с цифрами, со схемами, с чертежами. Не с людьми.
Прошло два месяца. Нина Павловна голубей не кормит. Или кормит — но где-то в другом месте, во дворе, где скамейки. Не на балконе. На моём балконе стало чисто. Я вымыл его сам — без керхера, просто тряпкой и водой. Поставил столик обратно. Посадил герань. Жена любила герань.
Утром я выхожу с чашкой чая, сижу, смотрю на город. Двор, деревья, детская площадка. Голуби есть — но далеко, на крыше соседнего дома. Не на моих перилах.
Нина Павловна со мной не здоровается. Я с ней — тоже. Мы живём в одном подъезде, на соседних этажах, и не разговариваем.
Лена сказала: «Виктор Палыч, вы победили. Но как-то... грустно это».
Грустно. Да. Я высыпал помёт на коврик одинокой старухи. Восемь месяцев. Каждую неделю. Потому что она не слышала меня три года. Потому что система не работала. Потому что я не умею по-другому.
Костя сказал: «Ну, зато теперь чисто. Главное — результат, да?»
Результат. Балкон чистый. Герань цветёт. Чай по утрам. Всё как хотел.
Только Нина Павловна плакала на собрании. И сказала про жену. И теперь я не могу это забыть.
Надо было продолжать терпеть и писать жалобы, которые никто не читает? Или я правильно сделал, что начал возвращать?
***
Интересные статьи: