Она стояла на лестничной клетке в одном халате, и он швырнул её сумку так, что та ударилась о стену и лопнула по шву. Трусы, зарядка от телефона, помада — всё покатилось по грязному полу к мусоропроводу.
— Ключи, — сказал он.
Она смотрела на него снизу вверх. Глаза уже мокрые, губы трясутся. Красивая. Сейчас особенно красивая, потому что по-настоящему испуганная.
— Паш, ну давай поговорим...
— Ключи, я сказал.
Она полезла в карман халата, зачем-то достала ключи и протянула ему, как ребёнок, который отдаёт воспитательнице фантик. Он взял их, захлопнул дверь и задвинул щеколду.
Стало тихо. Только лифт гудел где-то этажом ниже.
Павел прислонился лбом к двери. За ней — всхлипывания, шорох, она собирает своё барахло. Он знал этот звук. Месяц назад она точно так же собиралась к маме, когда он всего лишь повысил голос. Тогда он выбежал за ней в одних носках, ловил такси, уговаривал, обещал золотые горы.
Сейчас он стоял и слушал, как собирает ошмётки своей жизни женщина, которую он кормил, поил, одевал и любил так, как не каждая заслуживает.
— Паш... — донеслось из-за двери. Голос жалкий, тонкий. — Паш, открой. Ну холодно же.
На лестнице и правда было холодно. Октябрь. Он представил, как она стоит там, кутается в этот дурацкий халат. Халат за семь тысяч, между прочим. А ей, видите ли, было скучно.
Он отошёл от двери. Прошёл на кухню, сел на табурет и уставился в окно. Там, за стеклом, город перемигивался огнями, кто-то спешил домой, к тёплым ужинам и телевизору. А он сидел здесь, и в груди было пусто. Не больно. Пусто. Как в квартире после того, как вынесли всю мебель.
Дверь перестала колотить минут через двадцать. То ли ушла, то ли затихла.
Он вспомнил, как всё начиналось. Лена была официанткой в кафе, куда они заскочили с мужиками после работы. Пашка тогда работал прорабом на стройке, руки вечно в цементе, зарплата серая, но жить можно. Она смотрела на него так, будто он — олигарх. Глаза огромные, ресницы хлоп-хлоп. Он тогда купил ей коктейль, потом проводил до дома, потом они целовались под подъездом.
Через месяц она переехала к нему. В его двушку с новым ремонтом, которую он сам, между прочим, поднимал.
И понеслось.
Он тащил её на себе. Сначала она училась, потом искала себя, потом просто лежала на диване и смотрела сериалы, потому что у неё депрессия. А он вкалывал. С утра до ночи. Штукатурил, красил, принимал объекты. Приходил домой — солянки нет, в раковине гора посуды, она в трусах и его футболке листает ленту.
— Лен, ты бы прибралась.
— Я устала.
— Ты целый день дома.
— Ты не понимаешь, это ментальная усталость.
И он понимал. Кивал, шёл на кухню, жарил яичницу. Думал: главное, чтобы она была счастлива. Главное, чтобы любила.
Он задаривал её. Новый телефон — пожалуйста. Сумку хотела? Вот тебе сумка. Шубу? Денег нет, но можно в кредит. Она брала, улыбалась, чмокала в щёку и снова утыкалась в телефон.
А он думал: чем больше отдаёшь, тем больше она ценит. Дурак.
Теперь, сидя на кухне, он перебирал в памяти те разговоры, которые тогда пропускал мимо ушей, а сейчас они всплывали, как острые осколки.
— Паш, а вот у Маринки мужик — бизнесмен, они на Мальдивы летали, — говорила она, лениво помешивая чай.
— Ну, у нас стройка сезонная, зимой поспокойнее, может, съездим куда.
— Ага, съездим. В деревню к твоей маме. — Она кривила губы. — Я не для того замуж выходила.
Они не были расписаны, но она любила говорить «замуж». Павел молчал. Чувствовал, как внутри закипает, но гасил. Не хотел скандала.
А однажды, когда он пришёл с работы злой, потому что заказчик кинул с деньгами, она устроила истерику, что он не уделяет ей внимания.
— Ты стал какой-то чурбан! Раньше цветы дарил просто так, а теперь только по праздникам.
— Лен, зарплату задерживают, сама же понимаешь...
— А мне плевать! Ты меня не любишь! Ты только о стройке своей думаешь!
Он тогда не выдержал, хлопнул дверью и ушёл в гараж к Серёге. Сидели, пили пиво, Серёга слушал и хмыкал.
— Паш, ты бабу не жалей, — сказал Серёга, откручивая крышку очередной бутылки. — Жалость она не ценит. Ты себя пожалей. Вон, руки золотые, а гнёшься перед ней, как перед директором.
— Люблю я её, — ответил Павел.
— А она тебя?
— Наверное...
— Любит равно уважает. А уважает — не пилит. Ты ей всё дал, а она нос воротит. Значит, не твоя.
Павел тогда отмахнулся: что Серёга понимает в любви, он вообще разведённый.
А сейчас эти слова всплыли. И он понял, что Серёга был прав.
История с изменой вскрылась случайно. Пришёл с работы пораньше, объект накрылся, материалы не завезли. Думал, сюрприз сделает, заедет за ней, свозит в кафе.
Поднялся на этаж, а из двери — голоса. Не то чтобы явное, но такое, щекотное. Он сначала не понял. Думал, телевизор. Своим ключом открыл тихонько.
Она сидела на кухне с каким-то хлыщом. Пили кофе. Хлыщ в дорогом пальто, при галстуке, явно не из её круга. Сидели близко друг к другу, она смеялась, клала руку ему на колено.
Павел стоял в прихожей минуты три. Они его не видели. И он смотрел, как эта женщина, для которой он в лепёшку расшибается, смотрит на другого мужика.
Тот взгляд был дороже любой шубы.
Он тогда не стал скандалить. Просто вышел, хлопнув дверью. Потом позвонил, спросил: «Ты где?» Она сказала: «Дома, устала, сплю».
Он ждал, что она сама признается. Неделю ждал. Носил ей завтраки в постель, массировал ноги, спрашивал, как дела. А она врала. Спокойно, уверенно, глядя в глаза.
Один раз он не выдержал, спросил прямо:
— Лен, а кто в среду днём у нас был?
— Никого. Ты чего? — Она даже бровью не повела.
— Да так, показалось.
Он тогда решил проверить. Поставил диктофон в прихожей, когда уходил на работу. Вечером прослушал — тишина. Только телевизор. А через два дня снова припёрся пораньше. И снова этот хлыщ.
На этот раз Павел не стал прятаться. Вошёл, громко, разулся. Они на кухне замерли. Хлыщ вскочил, побледнел.
— Здорово, — сказал Павел, проходя на кухню. — Кофе пьёте?
— Паш, это... это мой друг, мы былое вспоминали, — залепетала Лена.
— Друг? — Павел посмотрел на хлыща. — А чего друг на коленку руку кладёт?
— Слушай, мужик, ты не так понял... — начал хлыщ.
— Вали отсюда, — тихо сказал Павел. — Пока я тебе этот галстук в глотку не засунул.
Хлыщ схватил пальто и выскочил за дверь. Лена осталась на кухне, сжавшись.
— Паш, ну прости...
— Собирай вещи.
— Это ничего не было! Он просто зашёл!
— Я всё видел, Лена. И неделю назад видел. И врать ты умеешь красиво.
Она заплакала. Красиво, с подвыванием. Павел смотрел на неё и чувствовал не боль, а гадливость. Как будто в комнату забежала крыса.
— Я не хотела... Он просто ухаживал, а я... мне внимания не хватало... Ты вечно на работе...
— Я на работе деньги зарабатываю. На твои халаты и телефоны.
— А мне не деньги нужны! Мне любовь нужна!
— Любовь, — усмехнулся он. — А ты знаешь, что такое любовь? Это когда человек за тобой, как собака, бегает, а ты ему в ответ — нож в спину. Собирай вещи.
Она не собирала. Она рыдала, хватала его за руки, говорила, что покончит с собой. Он отстранялся. Потом ушёл в гараж. Когда вернулся, она лежала на кровати, притихшая. И так продолжалось несколько дней — она ныла, он молчал. Пока сегодня утром не сказал: «Собирайся. Я позвонил твоей матери, она тебя ждёт».
И вот теперь она стояла за дверью, а он сидел на кухне.
В дверь позвонили.
Павел вздрогнул. Подошёл, глянул в глазок. Лена. Стоит, прижимает к груди сумку, вся дрожит. Жалкая.
— Открой, пожалуйста. Я замерзла. Я всё объясню.
Он смотрел на её мокрое лицо и вдруг понял одну простую вещь. Если он откроет сейчас, всё повторится. Она войдёт, согреется, они, может быть, даже переспят. А через месяц она снова будет смотреть на него пустыми глазами, потому что он снова станет для неё ковриком. Ковриком, по которому можно ходить, потому что он сам стелется.
— Паш! Ну пожалуйста!
Он отошёл от двери. Вернулся на кухню. Налил себе воды, выпил залпом.
— Паша-а-а! — завыла она.
Он включил на телефоне музыку, чтобы не слышать. Поставил старую, ещё свою, армейскую. Что-то тяжёлое, ритмичное.
Она звонила ещё. Раз десять. Потом сбросила. Потом написала смс: «Ты пожалеешь. Никто тебя так не любил, как я».
Он усмехнулся. Вспомнил, как три года назад его бросила девушка, которую он тоже любил. Тоже сох, тоже бегал. Она вышла замуж за другого, родила. И ничего, живёт. И он живёт. Только тогда ему казалось, что мир рухнул. А сейчас он понимал: мир не рушится никогда. Рушатся только иллюзии.
Ночью он не спал. Сидел в темноте, смотрел на огни города. Думал о том, сколько сил вбухал в эти отношения. Сколько нервов, денег, времени. Всё мимо.
Под утро он взял лист бумаги и написал крупно:
«Сосредоточь всю энергию на том, чтобы сделать свою жизнь лучше».
Потом прикнопил этот лист к холодильнику, на самое видное место.
Встал, сходил в душ, побрился, надел нормальные джинсы и чистую рубашку. Посмотрел в зеркало. Из зеркала смотрел мужик лет тридцати пяти, с усталыми глазами, но уже без той дурацкой надежды, которая сидела в них последние три года.
Он вышел из дома. Захлопнул дверь и даже не оглянулся.
На улице было свежо, пахло бензином и мокрым асфальтом. Он сел в машину, завёл мотор. И вдруг понял, что не знает, куда ехать. Раньше маршрут был один: работа, потом домой, к ней. А теперь просто — вперёд.
Он поехал на стройку. К своим мужикам, к бетону, к арматуре. К тому, что он умел делать и что приносило деньги. К цели.
На объекте его встретил Серёга.
— Ну что, прораб, с утра пораньше? Али случилось что?
— Случилось, — Павел хлопнул его по плечу. — Бабу выгнал.
— Давно пора. — Серёга ничуть не удивился. — А теперь что?
— А теперь работать. Есть тут одна задумка.
Они прошли в бытовку, разложили чертежи. Павел говорил о материалах, о сроках, а сам краем глаза поглядывал на телефон. Лена не звонила. И это было хорошо.
Месяц пролетел как один день. Павел врубался в новый объект — коттедж за городом, хозяин попался нервный, но платил хорошо. Приходилось мотаться между стройкой, поставщиками и гаражом, где они с Серёгой держали инструмент. Домой возвращался за полночь, падал на диван и вырубался без снов.
В пятницу вечером, когда он уже собирался сматываться с объекта, позвонил незнакомый номер. Павел взял трубку.
— Павел? Это Игорь. — Голос неуверенный, с хрипотцой. — Мы с вами... ну, встречались. У Лены.
Павел помолчал. Хлыщ. Тот самый, в пальто. Звонит ему.
— Чего надо?
— Поговорить надо. Встретиться.
— С какой стати?
— По делу. О Лене. Я понимаю, ты на меня злой, но дело серьёзное.
Павел хотел бросить трубку. Но что-то в голосе — не наглость, а какая-то усталость — зацепило.
— Где?
— Есть кафе на Ленинградской. Через час буду.
Павел выругался про себя, но поехал. Любопытство, что ли. Или желание посмотреть в глаза этому типу.
Кафе оказалось захудалой шаурмичной. Хлыщ сидел за пластиковым столиком, без пальто, в простом свитере, выглядит как обычный мужик, которого жизнь потрепала.
— Присаживайся, — кивнул он. — Пиво будешь?
— Давай.
Они взяли по бутылке. Павел молчал, ждал.
— Меня Игорем звать, — начал хлыщ. — Ты же знаешь, что Ленка заявление строчила?
Павел чуть не поперхнулся.
— Какое заявление?
— А она не говорила? — Игорь усмехнулся горько. — Она же после того, как ты её выгнал, ко мне прибежала. Мол, жить негде, люблю, прости. Я, дурак, принял. Месяц пожили — и та же история. Скандалы, истерики, ей всё мало. А когда я сказал, что нам не по пути, она в полицию побежала. Якобы я её изнасиловал. Хорошо, адвокат нашёлся, камеры в подъезде всё показали.
Павел смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холодная волна.
— И что?
— А ничего. Дело закрыли. Она теперь на меня обиженная ходит, грозится то одно, то другое. А я смотрю на тебя и думаю: как мы оба в одну яму попали? Ты её три года тащил, я месяц — и уже тошнит.
Павел отхлебнул пива. Пиво было тёплым и горьким.
— Ты зачем позвал?
— Предупредить. Она не успокоится. Она сейчас нового ищет. И если ты ей дорогу перейдёшь... — Игорь помялся. — В общем, я слышал, она с моим бывшим партнёром мутит. Тот ещё фрукт. Но это не моё дело. Моё дело было сказать: ты правильно сделал, что вышвырнул. И себе бы вовремя мозги включить.
Они помолчали.
— Бывает, — сказал наконец Павел. — Спасибо за пиво.
Он встал и пошёл к выходу. У двери обернулся:
— И ты не кисни. Бабы — они как волны. Одной смоеёт, другой принесёт.
Игорь усмехнулся и поднял бутылку.
Через две недели Павел с Серёгой заканчивали отделку в коттедже. Хозяин приехал принимать работу, ходил по комнатам, щупал стыки, заглядывал в углы. Потом кивнул:
— Нормально. Мужики, у меня ещё объект есть. Не коттедж, но квартира в центре. Дорогая. Сделаете?
— Сделаем, — ответил Павел. — Когда смотреть?
Вечером он приехал домой, уставший, но довольный. Включил свет и замер.
На кухне горел свет. И сидела Лена.
— Ты как зашла? — спросил он спокойно.
— Я же не глупая девочка у тебя, я давно дубликат сделала. — Она улыбнулась. — Паш, я соскучилась.
Он снял куртку, повесил на крючок, прошёл на кухню. Сел напротив. Посмотрел на неё внимательно. Лена была при полном параде — волосы уложены, макияж, платье новое.
— Чего тебе?
— Паш, я всё поняла. Я была дурой. Ты самый лучший, я теперь понимаю... — Она подалась вперёд. — Давай всё начнём сначала. Я буду другой. Честно.
Павел молчал. Смотрел на неё и видел не ту девушку, которую любил когда-то, а просто красивую куклу с пустыми глазами.
— Ты с Игорем уже была другой?
Она вздрогнула.
— Откуда ты...
— Знаю. И про заявление знаю. И про нового знаю, которого ищешь.
Лена побледнела.
— Паш, это наговоры...
— Лен, — перебил он. — Ты зачем пришла? Денег надо? Так скажи.
— Да не надо мне денег! — Глаза её наполнились слезами. — Ты мне нужен!
— Врёшь, — спокойно сказал Павел. — Ты не меня хочешь. Ты хочешь, чтобы кто-то тебя носил на руках. А я больше не ношу. У меня другие планы. И сил на твои игры нет.
Она заплакала. В голос. Павел встал, подошёл к двери, открыл.
— Иди. И ключи верни, замок я завтра уже сменю.
Лена поднялась, прошла мимо него, остановилась в дверях.
— Ты пожалеешь. Никто тебя так не полюбит.
— Уже слышал, — кивнул он. — В смске.
Дверь захлопнулась.
Прошло полгода. Павел взял ту самую квартиру в центре, потом ещё одну. Собрал бригаду, зарегистрировал ИП. Дела шли в гору. Он купил новую машину.
Серёга иногда подкалывал:
— Паш, ты как монах живёшь. Не пора ли бабу завести?
— А на хрена? — усмехался Павел. — Чтобы опять на шею села?
— Не все такие.
— Знаю. Но я теперь разборчивый.
Он не искал. Просто жил. Работал, ездил на рыбалку с Серёгой, помогал матери с ремонтом в деревне. И чувствовал, как внутри растёт что-то твёрдое и спокойное. То, что называют стержнем.
Однажды на объекте он встретил женщину. Она пришла принимать квартиру для какой-то фирмы, была в джинсах и куртке, без косметики, и сразу начала задавать толковые вопросы: про стяжку, про проводку, про вентиляцию.
Павел отвечал, а сам краем глаза отмечал: не строит глазки, не кокетничает, по делу базарит. Редкость.
Когда она ушла, Серёга толкнул его в бок:
— Во, смотри, нормальная тётка. Не то что твоя Ленка.
— Так, — ответил Павел. — Работаем.
Но вечером, сидя в гараже, он поймал себя на мысли, что вспоминает её голос. И это было странно — после всего, что было, вообще вспоминать какую-то женщину.
— Серёг, а как понять, что баба не для денег, а по-настоящему? — спросил он.
— А никак, — хмыкнул Серёга. — Только временем проверяется. Если она с тобой, когда у тебя ничего нет, и не ноет — значит, твоя. А если при деньгах пришла — не факт, что не уйдёт, когда всё плохо станет.
— Мудрёно ты как-то...
— Жизнь она мудрёная, Паш. Главное, самому не просраться.
Павел кивнул. И вспомнил листок на холодильнике: «Сосредоточь всю энергию на том, чтобы сделать свою жизнь лучше».
Он так и делал. И жизнь становилась лучше. А женщина та, из джинсах, через неделю позвонила сама. Спросить про розетки. А потом ещё раз — про плитку. А потом предложила встретиться, обсудить новый проект.
Павел согласился. Не потому, что искал. А потому, что бежать за женщиной больше не собирался. Если она сама захочет быть рядом — будет. Если нет — значит, не его дорога.
В конце концов, гармония — это когда женщина тянется к мужчине, а мужчина тянется к своей цели. И только так.
Подписаться на мой ТЕЛЕГРАМ