В семье Громовых всё было ровно двадцать семь лет. Роза Степановна, женщина властная и деятельная, выйдя второй раз замуж за Ефима, вздохнула с облегчением. Ефим был мужик основательный, с руками растущими из нужного места, как говорится, и с четким убеждением, что семья — это крепость, а в крепости командует комендант, то есть он.
Сын Розы от первого брака, Стас, рос парнем не по годам серьезным. Пока мать устраивала личную жизнь, он, по сути, жил у тетки, Маргариты, родной сестры Розы. У Риты свой пацан, ровесник Стаса, и мальчишки росли как братья. Маргарита никогда не делила на «моего» и «чужого», шлепала обоих за проделки одинаково, кормила из одной кастрюли, и за оценки спрашивала с обоих одинаково строго.
Стас называл ее «тетя Рита», но в этом имени звучало столько же тепла, сколько в слове «мама». Мама была где-то рядом, но занятая своими проблемами, своей борьбой за семейное счастье.
Отслужив, Стас вернулся под крыло к Розе и Ефиму. Вроде бы всё встало на круги своя. Парень работал, помогал по дому. Ефим относился к нему ровно, без лишних сантиментов, но и без злобы. Своих детей у них не случилось, так что Стас оставался единственным.
И вот тут-то, как это часто бывает, любовь матери, нерастраченная годами его детства, стала обретать какие-то уродливые формы гиперопеки. Она звонила ему по десять раз на дню, спрашивала, поел ли он, надел ли шапку, хотя парню уже перевалило за двадцать пять. Ефим посмеивался, но в целом поощрял: «Пусть знает, что мать у него одна».
И всё бы ничего, да только на беду, а может и на счастье, встретил Стас Надежду.
Надежда была молодой женщиной с тихим голосом и добрыми глазами. Ровесница Стаса, но жизнь её уже успела побить. За плечами был неудачный брак и двое детей: погодки, мальчик и девочка, семи и девяти лет. Работала она на какой-то непрестижной, но стабильной должности, тянула лямку одна, без алиментов и без помощи от бывшего, которому его новые интересы были важнее старых обязательств.
Стас влюбился. Он смотрел на то, как Надя управляется с детьми, как терпеливо объясняет им уроки. Когда её сын, вихрастый Егорка, лез к нему с разговорами про машины, а маленькая Алиса, стесняясь, дарила рисунки, Стас чувствовал что-то такое, чего никогда не испытывал раньше.
Когда он сказал об этом матери в доме началась война.
— Ты сдурел?! — Роза схватилась за сердце, хотя сердце у неё было здоровое, как у лошади. — У неё двое! Ты понимаешь, что такое двое чужих детей? Это же ярмо на всю жизнь! Ты молодой ещё, своих рожать надо, а не чужих поднимать!
— Мам, она хорошая, — пытался вставить Стас. — Ты просто не знаешь её. Она…
— Не знаю и знать не хочу! — отрезала Роза. — Там, небось, и бывший нарисуется, и школа, и сад, и болячки! Ты этого хочешь?
Ефим, сидевший в кресле с газетой, только хмыкнул, но промолчал. Однако вечером, оставшись с женой наедине, он высказался куда жёстче:
— Ты чего разоралась? Ты ему мозг выносить будешь, он от тебя вообще сбежит. Ты хитрей действуй. Не нравится баба? Сделай так, чтоб он сам понял. Ты про неё плохого не говори, ты ему про нас говори. Что мы старые, без него пропадем, что он нас бросает. Пусть почувствует себя козлом.
— А что, правильно, — подхватила Роза. — Мать у него одна, и променять её на какую-то вертихвостку с прицепом он не посмеет.
И завертелось. Роза стала звонить Стасу не по десять, а по пятьдесят раз на дню. Голос её при этом был сладким, как патока: «Сыночек, ты как там? Кушал? А то приезжай, я супчик сварила. А где ты? С Надей? А когда домой приедешь? Мы скучаем. Ефим говорит, что без тебя дом пустой».
Если Стас не брал трубку, начиналась паника. Смски летели одна за другой: «Ты где?», «Почему не отвечаешь?», «У тебя всё нормально?», «Я уже скорую вызывать собралась!».
Надежда поначалу молчала, но потом не выдержала:
— Стас, может, ты маме скажешь, что я тебя не съем? Я понимаю, она волнуется, но это уже не волнение, это… это слежка какая-то.
Стас огрызался, сам понимал, что это перебор, но перед матерью чувствовал себя виноватым. А Роза, видя, что наскоком не берёт, решила сменить тактику. Они с Ефимом затеяли ремонт. Квартиру свою, где жили, они якобы решили продать и купить дом за городом. И от Стаса, конечно же, нужна была помощь.
— Стасик, нам без тебя никак! — причитала Роза. — Ефим спину сорвал, я одна не управлюсь. Приезжай, тут вещи перебрать надо, на дачу вывезти, с риелтором поговорить. Ты же у нас голова!
Стас разрывался между работой, Надей и родительскими проблемами. Он приезжал, что-то таскал, что-то чинил, а вечером валился с ног. Надежда обижалась: «Ты у нас появляешься раз в неделю, как командировочный. Я понимаю, мама, но дети к тебе привыкли, они ждут».
В один из вечеров, когда Стас, уставший после разгрузки стройматериалов, сидел на кухне у Надежды, она сказала:
— Давай съедемся. Хватит этих метаний. Снимем квартиру побольше, будешь жить с нами. Маме твоей это, конечно, не понравится, но это твоя жизнь, Стас.
Стас долго молчал, потом кивнул. Решение было принято.
Когда он объявил об этом маме, та устроила истерику. Роза кричала, что он предатель, что она его растила, ночей не спала, а он её бросает ради какой-то «проходимки с двумя прицепами». Ефим стоял рядом, поддакивал: «Я же говорил, бабы эти, разведенки, они только и ищут, кому бы на шею сесть. Ты для неё кошелек, не больше».
Стас пытался объяснить, что любит, что дети ни при чем, что Надя работает и ни на чью шею садиться не собирается, но его никто не слушал. Разговор закончился тем, что Роза, всхлипывая, заявила:
— Ну и иди! Иди к ней! Но знай: если уйдешь, обратно дороги нет. Мы тебе не простим. Ни я, ни Ефим.
Стас ушел. Он собрал вещи в старую спортивную сумку, оставил ключи от родительской квартиры на тумбочке в прихожей и закрыл за собой дверь. На душе было гадко, но когда он приехал к Наде, и её ребятишки с радостным визгом повисли на нём, спрашивая, будет ли теперь жить с ними всегда, тревога отступила.
Узнав, что сын всё-таки ушел, Роза сначала впала в ступор, а потом в ярость. Она перестала ему звонить, но это было еще хуже. Это была блокада. Зато она звонила всем родственникам, знакомым и соседям. И главной её слушательницей стала сестра, Маргарита.
— Ритка, ты представляешь, что этот гаденыш сделал? — голосила Роза в трубку. — Ушел к этой… У неё же двое, двое! Она его охмурила, на шею села, а он, дурак, и рад стараться. Мы с Ефимом теперь тут совсем одни, никому не нужные. А этот… чтоб он счастья не знал!
Рита слушала, вздыхала, но не вмешивалась. Она помнила, как сама когда-то была в шкуре этой неизвестной Надежды. Когда она вышла замуж второй раз и привела в дом маленького сына, на нее тоже косились родственники первого мужа, шептались за спиной: «приблудыша привела». Рита знала, каково это, когда тебя оценивают. Поэтому, когда Роза начинала очередную тираду, она поддакивала для виду, но в глубине души была на стороне Стаса.
Жизнь у молодых потихоньку налаживалась. Стас прикипел к детям. Он проверял у Егора уроки, чинил Алисе сломавшиеся игрушки, по выходным они выбирались в парк или в кино. Надя расцвела, перестала быть вечно загнанной лошадью. Они даже начали потихоньку копить на свою квартиру.
И тут, как гром среди ясного неба, Стас попал в больницу. Обычная, в общем-то, история: запустил простуду, потом осложнение на почки, скорая, долгое лечение. Надя чуть с ума не сошла. Детей она быстренько пристроила к своей матери, взяла на работе отпуск за свой счет и, по сути, поселилась в больнице. Два раза в день приезжала, передавала передачи, ловила врачей, чтобы узнать новости.
Она звонила Розе. Первый раз позвонила, как только Стаса увезли.
— Роза Степановна, здравствуйте, это Надя. Стас в больнице, в тринадцатой, с почками. Я подумала, вам надо знать.
В трубке повисла тишина, потом раздался недовольный голос:
— Ну, поправляется пусть. А мне-то что? Он теперь твой, ты и ухаживай.
— Я ухаживаю, — спокойно ответила Надежда, хотя у самой руки тряслись. — Я просто сообщила.
— Мне не интересно, — отрезала Роза и бросила трубку.
Роза в больницу не пришла. Она не звонила, не спрашивала. Ефим ходил мрачнее тучи, бурчал что-то про гордость. Но Маргарите позвонил именно он.
— Рит, ты слышала? Стас-то в больнице. Мать не едет, злится. Ты бы сходила, что ли, проведала парня. А то совсем ведь один там.
Рита долго не думала. Набрала Надю, узнала номер палаты, купила фруктов, налила куриного супа в термос и поехала.
Стас лежал бледный, осунувшийся, но при виде тетки глаза его ожили.
— Теть Рит, привет, — голос был слабый. — А мама?..
— Не придет, Стас, — честно сказала Маргарита, присаживаясь на край кровати. — Ты уж прости её, дуру старую. Гордость в ней играет. Ты не думай о ней, ты поправляйся. Вон, Надя твоя как убивается.
Стас закрыл глаза, по щеке покатилась слеза.
— Я знаю, теть Рит. Она тут… она всё время тут. А мама… она даже не позвонила.
— Не надо о ней, — отрезала Маргарита. — Ты о себе думай. И о Наде думай. Таких женщин, как она, которые в беде не бросают, по пальцам пересчитать. Ценить надо.
Пролежал Стас в больнице почти месяц. Все это время Надя была рядом. Когда его выписали, Маргарита приехала. Стас был ещё слаб. Надежда суетилась, готовила ему диетические супы, следила, чтобы вовремя пил таблетки. Дети ходили на цыпочках, старались не шуметь. Стас, глядя на эту возню, улыбался.
Через пару недель после выписки наступил кризис. Лекарства стоили бешеных денег, Надеждин отпуск за свой счет фактически оставил их без копейки, а впереди была еще куча обследований и реабилитация. Стас места себе не находил. Он чувствовал себя ничтожеством, которое село на шею женщине с двумя детьми. Однажды вечером, когда Надя уснула, он вышел на лестничную клетку и набрал номер, который знал наизусть.
— Теть Рит, это я, — голос его дрожал. — Извини, что поздно. Ты прости, что беспокою. Но у нас тут беда. Деньги нужны очень, на лекарства. Я бы ни за что не попросил, но Надя не работала, и я сам… Я в долг, теть Рит. Я всё отдам, честное слово.
Маргарита слушала и чувствовала, как сердце сжимается от жалости. Она хорошо зарабатывала, муж тоже был не бедный, и у них были кое-какие сбережения.
— Сколько, Стас? — спросила она коротко.
Он назвал сумму.
— Хорошо. Сейчас переведу на карту. И не смей мне про долг говорить. Это подарок, на поправку.
— Теть Рит, спасибо… — голос его сорвался. — Ты не представляешь…
— Представляю, — перебила Рита. — Всё я представляю. Выздоравливай, и Наде привет.
Она положила трубку и повернулась к мужу, Володе, который лежал рядом и делал вид, что спит.
— Ты чего это? — вдруг раздался его голос. — Кому собралась переводить?
— Стасу, — спокойно ответила Маргарита. — Ему деньги на лекарства нужны.
Владимир сел на кровати, включил свет. Лицо у него было недовольное, даже злое.
— Ты с ума сошла? Твоя сестра с ним не разговаривает, Ефим, всем рассказывает, что Стас предатель и козел, а ты собралась им помогать? Ты хочешь, чтобы мы теперь врагами для всей родни стали? Они же нас живьем сожрут, если узнают, что мы этому… этому перебежчику деньги дали.
— Володь, это Стас, — Маргарита старалась говорить спокойно, хотя внутри уже закипало. — Ты его знаешь с детства. Он мой племянник, он с нашим сыном рос. Какая разница, что там Роза с Ефимом думают?
— А такая разница, что это семейный скандал! — не унимался Владимир. — Ты влезаешь в чужие разборки. У них свои дела, у нас свои. Зачем тебе это надо? Помогать чужой бабе с двумя детьми, которая нашего Стаса окрутила? Да она его использует, это же ясно, как день!
— А мне не ясно! — повысила голос Маргарита. — Мне ясно, что когда я была на месте этой бабы, когда я с тобой сошлась, а у меня уже сын был, твоя мать, царство ей небесное, меня тоже такой считала. И что? Ты помнишь? Или забыл уже?
Владимир нахмурился, но промолчал.
— Я помню, как мне тогда тошно было, — продолжила Маргарита уже тише. — Как я каждую копейку считала, чтобы не подумали, что я на твою шею села. Как доказывала всем, что я не верблюд. Надя Стаса любит. И дети его любят. Она за ним в больнице ходила, пока его родная мать палец о палец не ударила. И теперь я, зная всё это, отвернусь? Нет, Володь, ни за что!
— Дура ты, — буркнул Владимир, но уже без злобы. — Делай что хочешь. Но я тебя предупреждал.
Маргарита перевела деньги.
Откуда об этом узнали Роза с Ефимом, неизвестно. То ли Надя по глупости кому-то ляпнула, то ли сам Стас обмолвился. Но факт оставался фактом: Роза узнала, что сестра «предала» её и перешла на сторону врага.
Звонок раздался в тот же вечер. Рита ещё не успела после ужина со стола убрать, как в комнате зазвонил телефон. На экране высветилось «Роза». Она вздохнула, взяла трубку.
— Слушай, это правда? — голос Розы был не просто злым, он был истеричным. — Ты этим придуркам деньги дала? Стасу? Этой его… Надьке?
— Дала, Роза, — спокойно ответила Маргарита. — Лекарства ему нужны. Он после больницы, сам не работает. А Надя за ним ухаживает.
— Да плевать мне, кто там за кем ухаживает! — взвизгнула Роза. — Ты с ума сошла? Ты на чьей стороне, Рита?
— Я на стороне здравого смысла, — отрезала Маргарита. — И на стороне мальчишки, которого я растила. А то, что ты там себе врагов напридумывала, это твои проблемы.
— Ах, значит, я врагов напридумывала? — Роза уже орала. — Значит, я для тебя теперь никто? Ты с этой… проходимкой заодно? Ты подумала, каково нам будет, когда узнают, что моя родная сестра против меня пошла?
— Роза, — Рита старалась говорить твердо, — никто ни против кого не идет. Я просто помогла человеку в беде. И если для тебя это предательство, то мне тебя искренне жаль. И родне можешь трезвонить сколько хочешь. Мне скрывать нечего.
— Ну, смотри! — Роза почти кричала. — Пеняй на себя! Нет у меня больше сестры.
Она бросила трубку. Рита постояла немного, глядя на телефон, и пошла на кухню. Муж сидел за столом, допивал чай и смотрел на неё исподлобья.
— Ну что, дождалась? — спросил он. — Я же говорил.
— Володь, отстань, — устало ответила Маргарита.
Но это было только начало. На следующий день ей позвонила двоюродная сестра из другого города, которую Маргарита видела раз в пять лет.
— Рит, я не в курсе ваших разборок, — начала та осторожно, — но Роза звонила, рыдала, говорила, что ты её предала, что ты деньгами поддерживаешь какую-то женщину, которая разбила жизнь Стаса. Это правда?
Рита только вздохнула. Потом позвонила тетка, старая уже, вечно сующая нос не в свои дела. Потом ещё какая-то родственница со стороны Ефима. Все они говорили одно и то же: «Как ты могла?», «Нехорошо», «Своих надо поддерживать». Никто не спрашивал, зачем она это сделала, болеет ли Стас, как он вообще. Для всех существовала только одна правда: Розу обидела Маргарита.
Владимир ходил мрачный, как туча. С работы приходил злой, разговаривал сквозь зубы. Однажды вечером он не выдержал:
— Знаешь что, Рит? Мне всё это надоело. Мы теперь изгои для твоей семьи.
— И что теперь, — огрызнулась она. — Какое тебе дело до того, что мои родственники думают?
— А такое дело, что я твой муж! — рявкнул Владимир. — И вообще, я считаю, ты не права. Зря ты в это влезла. Пусть бы сами разбирались. Стас взрослый мужик, пусть сам зарабатывает. А тут ты, сердобольная… Теперь мы крайние.
— Значит, по-твоему, если бы наш сын в беде оказался, ты бы его тоже бросил, чтобы никто плохого не подумал? — Маргарита посмотрела мужу прямо в глаза.
— Наш сын — это другое! — отрезал Владимир. — Твой племянник сам себе проблем на…
— Стас не только племянник, — перебила его Маргарита. — Я считаю его почти своим. А если для тебя это пустой звук, то я тебя не понимаю.
Володя махнул рукой и ушел в другую комнату. Они не разговаривали два дня.
А в семье Надежды и Стаса тем временем всё потихоньку налаживалось. Деньги Маргариты пришлись как нельзя кстати. Стас купил все нужные лекарства, прошёл курс реабилитации и потихоньку начал выходить на работу — сначала на удаленку, потом понемногу стал ездить в офис. Надя тоже вышла на свою работу.
Стас постоянно звонил Маргарите.
— Теть Рит, как вы там? Мать, наверное, на вас злится? Я слышал, она всем звонит… Вы из-за нас с Надей под удар попали. Нам так неудобно.
— Не бери в голову, Стас, — отвечала Маргарита, хотя на душе у неё кошки скребли. — Перебесится ваша мать и успокоится. А вы живите спокойно. Я своего решения не меняю. Вы молодцы, что держитесь друг за друга.
— Теть Рит, спасибо вам, — Надя иногда брала трубку. — Вы даже не представляете, что вы для нас сделали. Мы вам очень благодарны. Если бы не вы, не знаю, как бы мы выкрутились.
— Ладно, ладно, — смущалась Маргарита. — Живите дружно. Это главное.
Прошло ещё несколько недель. Скандал вроде бы поутих. Роза перестала названивать Маргарите. Володя понемногу оттаял, хотя иногда ещё бурчал.
И тут случилось то, чего никто не ждал.
Как-то вечером, в воскресенье, в дверь Маргариты позвонили. Она открыла и обомлела. На пороге стояла Роза с опухшими от слёз глазами. Вид у неё был совершенно убитый.
— Рита, — голос её дрожал. — Можно войти?
Маргарита молча посторонилась. Роза вошла в прихожую, остановилась, теребя в руках носовой платок.
— Ты извини, что я тогда… — начала она, с трудом подбирая слова. — Наговорила всякого… Дура я, Рита. Старая дура.
— Проходи на кухню, — коротко сказала Маргарита. — Чай будешь?
— Да какой чай… — Роза всхлипнула. — Ты даже не представляешь, что у нас с Ефимом было. Я ведь как узнала, что ты Стасу помогла, так взбеленилась. Думала, ты предательница. А Ефим мне поддакивал, подзуживал. Он меня накручивал: «Не прощай, не уступай». А вчера…
Она замолчала, закусила губу. Маргарита налила ей чаю, поставила на стол вазочку с печеньем. Роза сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку.
— Вчера Ефим мне заявил, — продолжила она глухо, — что я сама виновата. Что если бы я нормальной матерью была, то и сын бы от меня не сбежал. И что он, Ефим, вообще не понимает, зачем ему эта обуза в виде моих проблем. Мол, Стас не родной. Сказал, что если я буду продолжать ныть, он от меня уйдет.
Рита молчала, потрясенная. Вот так поворот. Ефим, который двадцать семь лет был «скалой» и «опорой», который сам учил Розу, как настраивать сына против неугодной женщины, теперь решил, что игра не стоит свеч?
— И что ты? — спросила она наконец.
— А что я? — Роза подняла на неё глаза, полные отчаяния. — Я всю жизнь положила на этот брак. Я думала, мы одна семья. А он, оказывается, всегда считал Стаса чужим. Я ему говорю: «Как же так, Ефим, мы же вместе столько лет», а он мне: «Вместе, да не вместе. Ты всегда со своим сыном носилась, а меня на втором месте держала. Теперь пусть он тебя и утешает».
— И ты… к Стасу? — осторожно спросила Маргарита.
— А что я ему скажу? — всхлипнула Роза. — Я его предала. Я в больницу к нему не пошла, я его проклинала, я на тебя орала за то, что ты ему помогла. Как я теперь ему в глаза посмотрю?
— Роза, — Маргарита вздохнула и накрыла своей ладонью руку сестры, — он твой сын. Он тебя любит. Да, ты наделала глупостей, но ты его мать. Он поймет. Может, не сразу, но поймет. Поезжай к нему. Поговори. Познакомься с Надей нормально, не как с врагом, а как с женщиной, которую любит твой сын. Посмотри на её детей. Они хорошие.
Роза молчала, по щекам её текли слезы.
— Ты знаешь, Рит, — прошептала она, — а ведь я завидовала тебе. Всю жизнь завидовала. Ты такая… цельная. Ты всегда знаешь, что правильно. А я всё оглядываюсь на других: что Ефим скажет, что соседи скажут, что родня подумает. И сына потеряла. И мужа, кажется, тоже.
— Мужа не потеряла, — мягко сказала Маргарита. — Ефим погорячился, у него характер такой — сначала рубанет сплеча, потом остынет. Но тебе, Роза, решать, с кем ты дальше. С тем, кто при первом серьезном испытании готов тебя бросить, или с сыном, которому ты нужна, даже если вы поссорились.
Роза вытерла слезы, посмотрела на сестру долгим, тяжелым взглядом.
— А если он не примет? Если Надька эта против будет?
— А ты пробовала? — Маргарита покачала головой. — Ты же ее вообще не знаешь. Ты придумала себе образ и воюешь с ним. А она, между прочим, за твоим сыном в больнице месяц ухаживала, пока ты дома сидела и обиды копила.
Роза вздрогнула, будто от пощечины. Помолчала, потом встала, одернула пальто.
— Ладно, — сказала она тихо. — Пойду. Спасибо тебе, Рит. За все. И прости меня, дуру старую.
Сестра уже взялась за ручку двери, когда Маргарита окликнула ее:
— Роза! Дай им шанс. И себе дай. Позвони Стасу прямо сейчас, не откладывай.
Роза обернулась, кивнула и вышла в ночь. А через час Маргарите пришло сообщение от Стаса: «Теть Рит, мама звонила. Мы помирились. Сказала, что хочет познакомиться с Надей и детьми. Спасибо вам. Вы наша совесть».
Маргарита улыбнулась, выключила телефон и пошла на кухню готовить ужин Володе, который всё это время делал вид, что смотрит телевизор, но на самом деле прислушивался к разговору сестер.