Эльза посмотрела на старое ружье, стоящее в углу.
— Я стреляла всего несколько раз. Вдруг не попаду.
— Попадешь. Волки, они умные звери. Если поймут, что ты можешь дать отпор, не полезут. А если покажешь слабость... Ну, ты понимаешь.
С того дня Эльза действительно не выходила из избы без необходимости. А когда выходила, всегда с ружьем. Иногда по ночам она слышала вой. Далекий, протяжный, пугающий. И тогда подбрасывала дров в печь, закутывалась в одеяло и сидела, не смыкая глаз до рассвета.
Зима постепенно отступала. В феврале морозы стали слабее, дни длиннее. Снег начал оседать, становиться тяжелым и мокрым. Трофимыч говорил, что весна будет ранней. И это означало, что Эльзе предстоит еще один год жизни в тайге. Еще один год одиночества, страха, надежды.
Трофимыч оказался прав. Весна действительно пришла рано. Уже в конце февраля снег начал активно таять, обнажая прошлогоднюю траву и темную землю. Реки вскрылись в середине марта, почти на две недели раньше обычного. Лес наполнился звуками: криками птиц, журчанием ручьев, треском ломающихся льдин.
Для Эльзы ранняя весна означала одно: скоро начнется сезон охоты, в тайгу придут люди, и риск быть обнаруженной возрастет многократно. Трофимыч объяснил ей, что охотники обычно не забираются так далеко, предпочитая более доступные места. Но всегда есть те, кто ищет уединение и готов идти в самую глушь.
— Будь начеку, — предупредил он. — Если увидишь дым в лесу, услышишь выстрелы, значит, кто-то рядом. Прячься, не показывайся.
Апрель принес не только тепло, но и новые проблемы. Запасы еды, которые Эльза делала на зиму, подходили к концу. Картошка закончилась еще в феврале. Крупа оставалась на донышке. Трофимыч приносил что мог, но и у него самого было не густо. В поселке с продуктами было туго, магазин работал с перебоями. Эльзе приходилось больше полагаться на то, что давала тайга: ловить рыбу, собирать первую зелень, расставлять силки на зайца.
Однажды утром она вышла из избы и увидела, что один из силков, который она поставила вчера вечером у опушки, сработал. Радостно поспешив туда, Эльза обнаружила в силке не зайца, а лису. Молодую рыжую лисицу с пушистым хвостом и умными глазами. Зверь был еще жив, метался в петле, пытаясь вырваться. Эльза остановилась в нерешительности. Лису можно было убить, снять шкурку, а мясо, хоть оно и не очень-то съедобное, использовать для приманки в другие ловушки. Но что-то останавливало ее. Может быть, взгляд лисицы — испуганный, но непокорный. Может быть, воспоминания о том, как в детстве она мечтала завести собаку, но родители не разрешали. А может быть, просто усталость от постоянного убийства. Даже если это были всего лишь зайцы и рыба, каждая смерть оставляла след на душе.
Эльза осторожно подошла к лисице и начала освобождать ее из петли. Зверь сначала пытался укусить, но женщина говорила с ней тихо, успокаивающе, и постепенно лиса затихла. Когда петля была снята, лисица еще несколько секунд сидела неподвижно, словно не веря в свободу. Затем стремглав бросилась в лес.
Трофимыч, узнав об этом случае, покачал головой.
— Зря ты ее отпустила. Хоть шкурка была бы. А так... ничего не получила. Только время зря потратила.
Но Эльза не жалела. В тот день она чувствовала себя почему-то легче, будто скинула с плеч невидимую ношу.
В мае случилось то, чего Эльза боялась больше всего. В лес пришли чужие люди. Однажды утром она услышала голоса. Мужские, громкие, веселые. Голоса приближались. Эльза в панике схватила заранее приготовленный мешок с необходимыми вещами и бросилась к берлоге. Добралась туда за несколько минут, забралась внутрь и замерла, прислушиваясь. Голоса стали еще ближе. Теперь она различала слова. Это были геологи, судя по разговору. Они искали что-то, проводили изыскания. Один из них предложил отдохнуть, развести костер, перекусить. Эльза сжалась в комок, моля Бога, чтобы они не пошли дальше, не обнаружили избу.
Но удача была не на ее стороне. Через несколько минут один из геологов закричал:
— Эй, ребята, сюда идите! Тут изба какая-то!
Сердце Эльзы ухнуло вниз. Она слышала, как люди направились к ее дому, как открылась дверь, как они бродили внутри, обсуждая находку.
— Странно, — говорил кто-то. — Изба жилая, печь недавно топлена, вещи есть, но никого нет. Может, егерь какой местный? Или охотник-промысловик?
— Или беглый? После войны их полно по тайге рассеивалось.
— Ладно, не наше дело. Отметим на карте, сообщим, когда вернемся. Пошли дальше, работы много.
Эльза сидела в берлоге до вечера, не смея пошевелиться. Только когда стемнело и она убедилась, что геологи ушли далеко, она вернулась в избу. Все было на месте, ничего не тронуто. Но она знала: о ней теперь знают. Рано или поздно придут проверять. Рано или поздно ее найдут.
Трофимыч пришел на следующий день и сразу заметил, что что-то не так. Эльза была бледной, напряженной, металась по избе, собирая вещи.
— Что случилось? — спросил старик.
Эльза рассказала. Трофимыч нахмурился.
— Плохо дело. Если геологи сообщат, придут проверять. Может, милиция, а может, и НКВДшники опять. Нужно думать, что делать.
— Я уйду, — твердо сказала Эльза. — Уйду глубже в тайгу, найду другое место. Не могу подставлять вас, Трофим Степанович. Вы и так много для меня сделали.
Старик покачал головой.
— Куда ты уйдешь? Одна, без припасов? Это самоубийство. Нет, должен быть другой выход.
Они долго сидели молча, каждый думая о своем. Наконец Трофимыч сказал:
— Есть одна мысль. Рискованная, но другого выхода не вижу. В поселке у меня знакомый есть, Петрович. Он в партархиве работает. Может, он сможет достать какие-то документы. Фальшивые, но похожие на настоящие. Паспорт там, справки. С документами ты сможешь легализоваться, устроиться куда-нибудь работать.
Эльза покачала головой.
— Это слишком опасно. Для вас, для вашего знакомого. Если поймают...
— Если поймают тебя здесь, без документов, будет еще хуже. По крайней мере, так есть шанс. Я поговорю с Петровичем. Осторожно. Может, что-то получится.
Эльза смотрела на старика, и в глазах ее были слезы.
— Почему вы так рискуете ради меня? Я же для вас никто.
Трофимыч усмехнулся.
— Никто? Может, и так. А может, я просто слишком стар, чтобы жить по чужим правилам. Или слишком упрям. Да и знаешь, Эльза, у меня дочь была. Умерла во время войны, в эвакуации, от тифа. Ей было лет 25, примерно как тебе сейчас. Светленькая такая, добрая. Когда я на тебя смотрю, иногда кажется, что вижу ее. Вот и помогаю, будто ей помогаю, понимаешь?
Эльза закрыла лицо руками и заплакала. Все эти месяцы, весь этот год, она держалась, не показывала слабости. Но сейчас, услышав эти слова, она больше не могла сдерживаться. Трофимыч неловко обнял ее за плечи, как обнимал когда-то свою дочь. И они так и сидели, два одиноких человека, потерявших все, но нашедших друг в друге что-то, что помогало жить дальше.
Трофимыч не врал. У него действительно был знакомый по фамилии Петрович, работавший в партийном архиве районного центра. Они познакомились еще до войны, когда Петрович приезжал в их края в составе какой-то проверочной комиссии. Тогда у Трофимыча заболела жена, а местный фельдшер был в отъезде. Петрович, оказавшийся поблизости, помог. Привез лекарства из города, даже деньги дал на врача. Жена Трофимыча выздоровела, и старик запомнил эту помощь.
После войны Петрович остался работать в архиве. Должность тихая, хлебная, с минимумом рисков. Он был человеком осторожным, но нетрусливым. Трофимыч знал, что если кто и может помочь с документами, то только он.
Старик отправился в районный центр в начале июня. Дорога заняла два дня: сначала пешком до ближайшей деревни, потом на телеге до райцентра. Нашел Петровича в его конторе — маленькой, тесной комнатке на втором этаже старого деревянного здания. Петрович постарел, поседел, но взгляд остался таким же острым и цепким.
— Трофимыч! — удивился он. — Сколько лет, сколько зим! Что тебя ко мне привело?
Старик осмотрелся, убедился, что в коридоре никого нет, и рассказал. Не все, конечно, только самое необходимое. Что есть женщина, попавшая в трудную ситуацию. Что ей нужны документы, что больше обратиться не к кому.
Петрович слушал молча, барабаня пальцами по столу.
— Дело серьезное, Трофимыч, — наконец сказал он. — За подделку документов срок немалый. Десять лет, а то и больше. И меня, и тебя, и эту женщину посадят, если раскроют.
— Знаю, — кивнул старик. — Но другого выхода нет. Если не поможешь, ее все равно найдут, арестуют. А так хоть шанс есть.
Петрович долго молчал, глядя в окно, где между деревянными домами виднелось серое небо.
— Женщина эта... Она хороший человек? Не преступница какая?
— Хороший, — уверенно сказал Трофимыч. — Просто жизнь ее покалечила. Война. Она никому зла не делала, не хочет его делать. Просто хочет жить спокойно. Вот и все.
Петрович еще помолчал, затем кивнул.
— Ладно, попробую что-нибудь придумать. Но не быстро, понимаешь? Нужно все осторожно, чтобы никаких подозрений. Месяца три, не меньше.
Трофимыч облегченно вздохнул.
— Спасибо, Петрович, я не забуду.
— Мне твоей благодарности не нужно. Я делаю это не ради тебя, а ради той женщины. Пусть хоть один человек после этой проклятой войны обретет покой.
Вернувшись к Эльзе, Трофимыч рассказал о разговоре с Петровичем. Женщина слушала, не веря, что кто-то посторонний согласился ей помочь.
— Но почему? — спрашивала она. — Он же даже не знает меня. Почему рискует?
— Потому что людей еще не всех война убила, — ответил старик. — Остались те, кто помнит, что значит быть человеком.
Лето было долгим и жарким. Эльза продолжала жить в избе, стараясь быть максимально осторожной. Она больше не разводила огонь днем, чтобы дым не выдал ее присутствие. Готовила только по ночам, когда темнота скрывала дым. Дрова заготавливала в отдаленных местах, относила в избу по ночам же. Жизнь превратилась в постоянное напряжение, постоянный страх.
Трофимыч приходил реже, чем раньше. Слишком опасно было часто мелькать в этих местах после того, как геологи обнаружили избу. Но когда приходил, всегда приносил новости. Рассказывал, что власти действительно заинтересовались избой в тайге. Милиция приезжала, проверяла, но никого не нашла. Эльза в тот день пряталась в берлоге. После этого интерес постепенно угас. Решили, что изба принадлежит какому-то промысловику, который сейчас ушел на другие угодья.
В августе Трофимыч снова съездил к Петровичу. Тот сказал, что работа идет, но медленно. Нужно найти подходящие бланки, печати, продумать легенду. Еще месяц, может, два, и все будет готово.
Эльза ждала. Ждала и одновременно боялась. Боялась, что документы не помогут, что ее все равно раскроют. Боялась выходить к людям, жить среди них. За год жизни в тайге она отвыкла от человеческого общества, стала дикой, замкнутой. Как она теперь сможет работать, разговаривать с людьми, притворяться обычной советской женщиной?
Но самое страшное было другое. Она боялась забыть Андрея. Боялась, что новая жизнь, новые заботы вытеснят воспоминания о нем, и он исчезнет окончательно, словно и не было его никогда. Она ходила каждую неделю на его могилу, носила полевые цветы, сидела рядом, рассказывала о своей жизни. Это было единственное, что связывало ее с прошлым, и она цеплялась за это изо всех сил.
Сентябрь был на удивление теплым. Дожди приходили редко, и лес постепенно окрашивался в золотые и багряные тона. Эльза заготавливала на зиму грибы, ягоды, орехи, все то, чем богата сибирская тайга осенью. Она уже не надеялась, что документы появятся скоро. Внутри себя смирилась с тем, что придется еще одну зиму прожить в избе. Еще один год в одиночестве.
Но в конце сентября Трофимыч пришел с неожиданной новостью. У него в руках был небольшой сверток, завернутый в промасленную бумагу.
— Держи, — сказал он, протягивая сверток Эльзе. — Петрович передал. Говорит, все готово.
Эльза развернула сверток дрожащими руками. Внутри лежал паспорт, новенький, с синей обложкой. Она открыла его и увидела фотографию. Не свою, но похожую. Светловолосая женщина, примерно ее возраста, смотрела с фотокарточки спокойным, усталым взглядом. Имя в паспорте было другое — Анна Ивановна Кузнецова. Год рождения — 1919-й. По документам ей было 28 лет.
— Откуда фотография? — спросила Эльза.
— Петрович говорит, что это настоящий паспорт. Принадлежал женщине, которая умерла во время эвакуации. Он нашел ее дело в архиве, взял документы. Никаких родственников у нее не было, о смерти не сообщали. Просто потеряли в неразберихе войны. Так что формально она просто пропавшая без вести. Ты теперь она. Анна Ивановна Кузнецова.
Эльза перелистывала паспорт, не веря, что это все по-настоящему. В документе были штампы, записи, все как положено. Легенда гласила, что Анна Ивановна эвакуировалась в Сибирь в 41-м, работала на разных предприятиях, потом осталась жить в тайге.
— Петрович все продумал, — продолжал Трофимыч. — Говорит, нужно потихоньку начинать показываться людям. Сначала в дальних деревнях, потом ближе. Говорить, что жила в тайге, обрабатывала землю, жила одна. Скажешь, что муж умер, детей нет. Никаких лишних подробностей. Через год-два все привыкнут, и сможешь устроиться на работу где-нибудь. Легализоваться полностью.
Эльза смотрела на паспорт и не могла поверить. Столько месяцев она была никем, призраком, скрывающимся в лесу. А теперь у нее есть имя, документ, право на жизнь.
— Трофим Степанович, — тихо сказала она, — я не знаю, как благодарить вас. Вы... вы спасли мне жизнь. Дважды.
Старик махнул рукой.
— Ладно, не надо этих слов. Просто живи, Эльза. Или уже Анна. Живи и будь счастлива, если это еще возможно после всего, что ты пережила.
Следующие недели прошли в подготовке. Трофимыч объяснял Эльзе, как нужно вести себя, что говорить, если спросят. Он приносил ей одежду: простое ситцевое платье, платок, валенки. Одежду обычной русской женщины, без всяких немецких штучек. Эльза училась говорить по-русски без акцента, хотя акцент у нее уже почти исчез за год жизни с Андреем и общения с Трофимычем.
В октябре они решили, что пора делать первый шаг. Трофимыч отвел Эльзу в дальнюю деревушку, километрах в сорока от их избы. Деревушка была маленькой, всего десяток домов. Жили там в основном старики. Молодежь разъехалась по городам. Никто особо не интересовался чужими делами. Эльза, теперь уже Анна, представилась как вдова, живущая в тайге, решившая, наконец, выйти к людям. Местные отнеслись к ней с любопытством, но без подозрений. Странная, конечно, история, но после войны таких историй было много. Женщина предложила Анне остановиться у нее, пожить немного, освоиться.
Так началась новая жизнь Эльзы. Она пробыла в деревне две недели, помогала по хозяйству, ходила в магазин, разговаривала с людьми. Постепенно привыкала к тому, что она не одна, что вокруг есть другие люди. Это было непросто. После года одиночества любой громкий звук заставлял ее вздрагивать, любой незнакомец казался потенциальной угрозой. Но Трофимыч был рядом, поддерживал, подсказывал. И постепенно Эльза-Анна, начала возвращаться к жизни. Не к прежней, той, что была до войны. Та жизнь умерла безвозвратно. Но к какой-то новой, в которой можно было дышать, не боясь. Можно было смотреть людям в глаза. Можно было просто быть.
К весне 1948 года Анна Ивановна Кузнецова, так теперь все знали Эльзу, уже была принята в местное сообщество. Она устроилась работать на маленькую пасеку, принадлежавшую одинокому старику по имени Василий. Работа была несложной, но требовала внимания и терпения. Именно то, что нужно было Анне после всего пережитого. Старик Василий оказался человеком молчаливым и добрым. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу. Просто показал, как обращаться с пчелами, как собирать мед, как готовить ульи к зиме. Анна училась быстро. Она всегда умела работать руками, а пчелы напоминали ей сад у родительского дома в Германии, где тоже стояли ульи.
Жила Анна в маленькой комнатке при пасеке. Комната была крохотной: печка, кровать, стол, табуретка. Но это было ее пространство, легальное, где она могла быть собой. Правда, собой в новом обличье? Эльза осталась в прошлом, вместе с Андреем, вместе с избой в тайге.
Трофимыч приходил навещать ее раз в месяц. Теперь это были обычные визиты, как старый знакомый заходит проведать. Они пили чай, говорили о погоде, о пчелах, о жизни. Никогда не вспоминали о том, что было. Слишком больно, слишком опасно. Но иногда, когда Трофимыч уходил, Анна садилась у окна и плакала. Плакала тихо, без звука, чтобы никто не услышал. Плакала о прошлом, которое не вернешь, о любви, которую потеряла, о себе настоящей, которой больше нет.
Весной она впервые после долгого времени съездила в районный центр. Нужно было зарегистрировать паспорт, встать на учет. Анна боялась этого момента больше всего. Вдруг проверят, вдруг найдут несоответствие, вдруг раскроют обман. Но все прошло гладко. Клерк в паспортном столе, усталая женщина с недовольным лицом, даже не посмотрела на Анну толком. Пробежала глазами по документу, поставила штамп, записала в журнал. Все. Анна Ивановна Кузнецова официально стала жителем Советского Союза.
Выйдя из паспортного стола, Анна остановилась на улице, не зная, куда идти. Вокруг сновали люди, кричали продавцы на рынке, где-то играла музыка из репродуктора. Обычная жизнь, обыденная, в которой она теперь имела право участвовать.
Летом 48-го на пасеку приехал племянник Василия, молодой парень лет 25 по имени Алексей. Он только вернулся из армии, служил на Дальнем Востоке. Высокий, крепкий, с открытым простым лицом. Василий попросил Анну помочь племяннику освоиться, научить основам пчеловодства. Анна и Алексей работали вместе все лето. Парень был старательным, но неуклюжим. Пчелы часто жалили его. Он боялся открывать ульи, но упорно учился. Анна терпеливо объясняла, показывала, исправляла ошибки. Постепенно между ними установились добрые отношения.
Алексей явно симпатизировал Анне. Он приносил ей ягоды из леса, помогал носить тяжелые ведра с водой, мастерил полочки в ее комнате. Анна принимала эти знаки внимания с благодарностью, но без ответного чувства. Она все еще любила Андрея, все еще чувствовала себя связанной с ним невидимыми нитями. Но Алексей был терпелив. Он не давил, не требовал ответа. Просто был рядом, помогал, поддерживал. И постепенно Анна начала привыкать к его присутствию. Даже находить в нем утешение.
Осенью Алексей предложил ей выйти за него замуж. Сделал это просто, без пафоса. Просто спросил однажды вечером, когда они сидели на завалинке и смотрели на закат.
— Анна Ивановна, а не хотите ли вы стать моей женой?
Анна долго молчала. В голове проносились мысли, воспоминания, сомнения. Она не любила Алексея так, как любила Андрея. Но он был хорошим человеком, надежным. С ним она могла окончательно стать Анной Кузнецовой, похоронить Эльзу так глубоко, что никто и никогда не найдет.
— Дайте мне время подумать, — попросила она.
Алексей кивнул.
— Думайте. Я подожду.
Анна думала неделю. Взвешивала, рассуждала, пыталась понять, что правильно. В конце концов, пришла к Трофимычу. Он теперь был единственным человеком, с кем она могла быть откровенной.
— Трофим Степанович, что мне делать?
Старик долго смотрел на нее, потом тяжело вздохнул.
— Не знаю, Эльза. Или Анна. Уж не знаю, как и называть тебя. Сердцем решай. Если Алексей хороший человек, если с ним будет спокойно, может, стоит попробовать? Жизнь одна. Долго ли еще мы проживем, чтобы прошлым только питаться?
Анна выслушала, кивнула. И через несколько дней сказала Алексею «да». Они поженились в ноябре, тихо, без большого празднества. Старик Василий был свидетелем. Трофимыч пришел, как старый друг семьи. Зарегистрировали брак в сельсовете, и Анна окончательно стала не просто Анной Кузнецовой, а Анной Кузнецовой-женой, с новой записью в паспорте, с новым статусом.
Алексей был нежным и заботливым мужем. Он построил для них небольшой дом рядом с пасекой. Обустроил все так, чтобы Анне было удобно. Но когда по ночам он обнимал ее, Анна закрывала глаза и представляла Андрея. Это было неправильно, нечестно по отношению к Алексею, но она не могла иначе.
Прошло 10 лет, был 57-й год. Анна Ивановна жила в своем доме с мужем Алексеем и двумя детьми: сыном Василием и дочерью Ольгой. Жизнь была спокойной, размеренной. Пасека приносила доход, дети росли здоровыми, муж не пил и не бил. Обычная советская семья в обычной сибирской деревне.
Но иногда, когда никого не было дома, Анна доставала из тайника старую фотографию Андрея. Единственную, что у нее осталось. Фотография была выцветшей, почти стертой. Но она все еще могла различить его лицо, его улыбку. И тогда она возвращалась в ту избу в тайге, где была по-настоящему счастлива, пусть и недолго.
Трофимыч умер в 56-м. Умер тихо, во сне, как и положено умирать старым людям. Анна пришла на похороны, стояла у гроба и плакала. Плакала не только по старику, но и по той Эльзе, которая умерла вместе с ним. Ведь он был последним, кто знал ее настоящую.
После его смерти она еще раз сходила в тайгу, к той избе. Изба почти развалилась, крыша провалилась, стены покосились. Природа брала свое. Анна постояла у порога, вспоминая. Потом пошла к могиле Андрея. Могила заросла травой и кустарником, крест покосился. Она привела все в порядок, поставила новый крест, посадила рядом кедр.
— Прости меня, Андрей, — прошептала она. — Прости, что не смогла остаться верной твоей памяти. Прости, что живу с другим, рожаю детей от другого. Но я должна была жить. Ты ведь хотел, чтобы я жила.
Ветер качнул ветви деревьев, и Анне показалось, что она слышит голос Андрея.
— Живи, любимая, просто живи.
Она вернулась в деревню и больше никогда не ходила в тайгу. Но каждый год в день смерти Андрея она зажигала свечу и молча сидела у окна, глядя в сторону леса. Дети спрашивали, почему мама грустная. Но Алексей останавливал их.
— Не надо спрашивать. У каждого есть свое горе, которое лучше не трогать.
А в тайге, в той самой избе, где когда-то жила немка Эльза и русский охранник Андрей, где они были счастливы несколько коротких месяцев, осталась только память. Память, которую знал ветер, знали деревья, знала земля. И этого было достаточно.