Тяжеленная это охота, по белым куропаткам. Солнце не сильно за полдень, а мы уже в ходьбе по мшаринам и сбились в пути. Обрадовались, когда увидели в прогале лесных вершин провода, узнали Телефонный просек. От него два шага от нашего ночлега у лесника. Собака тоже устала – не надо было за ней следить – откровенно чистила шпоры, иногда посовывалась в сторону, но недалеко, на десяток шагов.
Уже на просеке Яна подняла голову, потянула и крепко стала перед кустом. Подошёл, послал вперёд – не идёт: что-то учуянное совсем рядом. Сказал «вперёд» погромче, и тут же из-за куста не вылетело, не выбежало, большое, тёмное.
Глухарь всхлопнул крыльями – и тут же упал, шагнул вперёд - и распластался. Лёжа поднял голову и пристально смотрел на меня… Подранок. Всегда неприятная необходимость добить. Я толкнул предохранитель ружья, прицелился и… не смог выстрелить. Так беззащитна была его поза, так великолепны блестящая зелёная шея, белый подкрылок, гордо поднятая голова: алая бровь, мощный костяной клюв и внимательный тёмный глаз
Тишина. Голубая кротость осеннего неба. Жухлый лист оторвался у самой вершины берёзы. Он долго падал, покачиваясь кося, выбирая место, и с громким шорохом опустился на распростёртое крыло глухаря. Невыносимый гром получился бы от выстрела.
Что делать? Решили взять с собой. Мой спутник растянул шнурки мешка, я осторожно сжал крылья глухаря – он клевался и тихонько шипел.
Бойкая электричка примчала нас в город. Вернулись домой рано, на полном ещё свету.
Надо врача. Позвонил Урванцевым. Это наши друзья по охоте. Знаменитые полярники, а она хирург, опытный, фронтовой.
- Слушаю.
- Елизавета Ивановна, здравствуйте. Нужна помощь.
- Пожалуйста.
- Пациент у меня: кажется, перелом ноги.
- Взрослый? Ребёнок? Я его знаю?
- Мальчик. Три месяца. Зовут?...я на минуту задумался, - Петя его зовут.
- Что-то вы шутите. Ладно, приедем. Кстати – давно не виделись.
Так неожиданно большой дикий петух сразу же получил домашнее имя Петька.
Урванцевы скоро приехали на своей «Волге». Елизавета Ивановна вымыла руки, раскрыла свой хирургический чемоданчик и только удивлённо подняла брови, когда я вынул из мешка глухаря, сказала, чтобы положил его на стол и крепко держал. Петька лежал неподвижно, закрыв глаза.
- Шок, сказала Елизавета Петровна, - готовьте горячую воду.
Операция длилась больше часа. Елизавета Ивановна работала ловко, быстро. Определила: левая нога - открытый перелом, крыло – перелом в сочленении, рваная рана на груди. Примерно в середине операции Петька открыл глаза и чуть дёрнулся – больно бедняга. Мы стали держать крепче – больше не бился, только тихонько шипел. Елизавета Ивановна кончила работу, невесело покачала головой, обещала завтра приехать и простилась.
Плохо глухарю в городской квартире. Я решил поместить его в вольере на открытом воздухе. Это было просто: дом мой в парке Лесной академии, у крыльца садик, обнесённый штакетником, застеклённая веранда и рядом с ней отгороженный сеткой на двух колах небольшой участок, а в углу его – дощатая зелёная конура.
Я снёс глухаря в вольеру, положил на коврик и туда же поставил блюдце с клюквой. Не шевелится, головы не поднимает, только глаз живой. Таким он был и на следующий день. На третий – блюдечко оказалось пустым. Так Петька начал свою новую жизнь. Новую потому, что конечно, когда он с разлёту ударился о провода, шансов на выживание у него было мало.
Кормил я глухаря вначале только клюквой и свежей сосновой хвоей. Клюкву покупал на базаре, а за хвоей ездил за город. Потом у Петьки оказалось столько поклонников, что в ящике у калитки с самого раннего утра я находил свежую сосновую хвою, а иногда и фунтик с клюквой. Когда глухарь начал выходить из конуры и передвигаться по всей вольере, он стал есть очень многое. Появились и любимые блюда, особенно нравились пельмени. Стоило положить в чашечку несколько пельменей, он, заметив, начинал попискивать от восторга совершенно по-цыплячьи. Вскоре ел почти всё тоже, что и мы.
Елизавета Ивановна приезжала навещать пациента, определили, что Петька всю жизнь будет ходить прихрамывая, а летать не сможет.
Живёт у нас глухарь неделю, вторую…
Много мы мальчишками приносили домой птенцов-слетков ласточек, зябликов и зверят разных – плохо получалось, даже если взрослые помогали: погибали наши лесные находки.
А глухарь?
Я вспомнил и прочёл, что нашёл о глухарях в неволе. Ничего утешительного – вырастить глухарей из яиц под курицей не удавалось, глухарята доживали до определённого возраста – месяца, двух – и все без исключения погибали. Вот почему в зоопарках почти не бывает глухарей. Сказали мне, что где-то организуется или уже есть питомник. Решил узнать и туда написал.
Вскоре Петьку знала вся округа. Каждый день мимо нашего садика шли студенты. Многие останавливались, чтобы посмотреть на диковинную птицу, особенно интересовались рыжий студент и старичок, ночной сторож. Студент, перевалившись через забор, приветствовал: «Гутен таг, геноссе Петер!» (Ясно было, что он из немецкой группы). Стоял, любовался. Сторож благоговейно, не заходя в калитку, ждал, когда я выйду и протягивал мне кулёчек с клюквой. Видимо, человек деревенский, глухарей видел, ценил, а в отпуске набрал много ягоды.
Однажды пришла целая группа школьников с учительницей. Ребята осторожно подошли к вольере. Петька сделал для них исключение – не нырнул в конуру, остался сидеть около плошки, где было немного ягод и хвои. Один мальчик крикнул: «Орёл! Видите, клюв какой?» Девочка сказала: «Гусь». Учительница рассказывала привычным приподнятым голосом: «Перед вами самец тетерева, он живёт в смешанных лесах, питается берёзовой почкой…». Ребята закричали: «Он клюёт хвою!» - «Да, он ест и хвою. Весной самцы тетеревов, косачи, вылетают на лесные поляны и бормочут нескончаемую песню. Помните, у Виталия Бианки – звукоподражание: продам шубу, куплю балахон…» Я не стал поправлять учительницу: так приятно было, что она привела ребятишек посмотреть на «любопытный объект живой природы» и рассказывала о нём с любовью. Спутала она глухаря с тетеревом – можно ли её за это упрекать? - а ребятишки, жители города этого не заметили.
Зима совсем занесла наш садик, даже в вольере у Пети был большой сугроб. Как-то раз в конуре оказалось пусто. Я встревожился, но тут на звук моих шагов из бело-голубого сугроба показалась краснобровая голова - Петька ночевал под снегом. Он пожелал мне доброго утра. Так всегда он приветливо клокотал, когда подходил я или кто-нибудь из домашних, смешно склоняя голову, ожидая приношения.
Петя получал всё большую известность. О нём была заметка сначала в местной газете, а потом в центральной: «…Да, это настоящий глухарь, - писал корреспондент, - Но как странно видеть его на одной их улиц Лесного в Ленинграде, в домашней обстановке…В лес его выпустить нельзя …возникла мысль создать глухариную семью, положить начало интересному эксперименту – выращиванию глухарей в домашних условиях».
Петька жил и жил. Был красивый, гордый, с чисто обихоженным пером – за этим он следил. Перестал совсем бояться Яны. И она относилась к нему совсем по-дружески. А в день появления Петьки в вольере она сделала совсем твёрдую стойку у калитки. Это был последний случай, когда Петька оказался предметом её охотничьего внимания. В дальнейшем отношение Яны быстро менялось от полного безразличия через привычку к несомненной дружбе. Нужно было видеть, как Яна, сидя прямо на снегу у вольеры, дремала на солнышке, а рядом, совсем рядом, плотно прислонившись к сетке, так что пёрышки проходили сквозь неё и касались шерсти собаки, дремал Петька.
По утрам Яна любила принимать солнечные ванны, лёжа на крыльце. В парке тихо, студенты уже на занятиях, прохожих нет. Чужие собаки – калитка заперта – к нам не ходят. Вот только коты. Особенно один – толстый, тигрополосатый и нахальный. Он приходил и открыто располагался на заборе. Петька говорил: «Скр!» Яна приоткрывала глаза и, зная повадки полосатого, оставляла их прищуренными. Кот, выждав время, тихонько спрыгивал в садик и крался к вольере. Петька взъерощивался и говорил уже несколько озабоченно: «Скрек! Скрек». Яна как мёртвая…только когда кот приближался совсем близко, со зверским рычанием бросалась на него и чуть-чуть не ловила. Погоня был яркой, но краткой. Кот в панике удирал, ракетой взвивался на забор, сразу же успокаивался, ложился и закрывал глаза. Яна уходила на крыльцо и всё повторялось сначала. Я подозревал, что эта ежедневная комедия доставляла удовольствие всем троим.
Пришла весна: прозвенела веснянкой синица, брачным голосом уркнула ворона, закружились, раздув шеи, голуби, заискрилась под карнизами капель. Мы с Яной и Петькой всё это слышали, и видели и…мечтали. Я о том, как приеду на дачу пораньше, когда ещё синий лёд бродит по озеру, Яна, уверен, о том же, а Петька, а Петька - о мшарине в глухом бору. Там остались только редкие блик снега, гремят зяблики и певчие дрозды, а в тёмную, тёмную зорю такие как он поют песни.
Однажды утром, торопясь на службу, я вышел кормить Петьку очень рано. Он быстро выскочил из будки и совершенно неожиданно вместо привычного клекотания я услышал: «Тэкэаха»…
Боже мой! Неужели запоёт? Я обрадовался. Да, в самом деле. Теперь уже днём, на солнце, он прихрамывая начинал ходить по вольере, опуская крылья - одно совсем – распускал хвост, правда, не сильно, ещё не полностью, задирал голову и громко щёлкал: «Тэка!»
С каждым днём он щёлкал всё чаще, раскрывал хвост всё шире, почти веером, тиэкал раз за разом, а затем, видимо, начинал запевать – глухой песни не было слышно, только шелестение воздуха в горле.
Целый день шёл мокрый снег. К вечеру подморозило. Дорожки и снег в садике - как стекло. Утром, когда я вышел, парк был ещё пустой. Что это?! – дверца вольеры открыта, замок вырван вместе с пробоем. Наст перед вольерой продавлен мужским сапогом. Я кинулся к конуре, звал: «Петя! Петя!» Глубоко шарил рукой. Конура пуста. В вольере много коричневых и белых перьев, и большое чёрное. Я выскочил на дорожку – следов не видно; нет, вот зелёное пёрышко, дальше ещё одно. Искал и находил ещё перья. С ужасом убедился, что след ведёт меня на большую улицу. Яна тоже искала друга. Бестолково прыгая вокруг меня. Но следов не было, Петьку несли. Я послал Яну домой, впереди было много автомобилей.
Пришёл к студенческому общежитию, обошёл его дважды - никаких следов. Заходил внутрь, глупо спрашивал вахтёршу:
- Глухаря видели?
- Какого глухаря?
- Курицу такую большую.
- Какую курицу, ты что?
- Может быть большой мешок видели?
- А мы не смотрим, что в общежитие тащат, как бы только не утаскивали чего.
Я представил себе, как Петька, привыкший к добрым людям, грубо схваченный, царапал искалеченной ногой ткань мешка. Он же привык, что его речь понимали – объяснял, кричал, что так нельзя…
Я вернулся к дому. Все ещё спали. Бросился лицом в колючий снег. Сердце билось, отчаянье и злоба душили. Чёрная невидимая сила! Как скажу жене и дочери?
Яна со щенков терпеть не могла, когда я ложусь на землю, лизала мне ухо. Прижал её голову к себе, говорил негромко: «Яна, Янушка, что же теперь. Где наш Петька?»
Петьку украли!
А.Ливеровский. Журнал «Охота и охотничье хозяйство» № 3 за 1990 год.