С самого утра воскресенья Люба возилась на кухне, перепачканная мукой по самые локти, и колдовала над тестом. Рецепт достался от бабушки, простой, но обалденный: плюшки с сахарной корочкой и такие мягкие, что тают во рту. Дом наполнился теплом и ароматом ванили. К обеду на столе, прикрытый чистым льняным полотенцем, возвышался целый таз румяных булочек. Люба ссыпала их в большой целлофановый пакет, завязала его узлом и отправилась к матери.
Маршрутка, как назло, была забита битком. Люба втиснулась в самый конец салона, держа заветный пакет. Запах, источаемый им, был настолько аппетитным, что пробивал даже застарелую вонь перегретого пластика и чьих-то мокрых кроссовок. Люди потихоньку оживали. Мужчина в очках, стоящий в проходе, пару раз шумно втянул носом воздух и виновато улыбнулся Любе. Какая-то бабка на сиденье напротив ласково прищурилась и сказала:
— Дочка, ну и запах! Сижу вот и слюной давлюсь, прямо как в детстве в деревне. Сразу жить захотелось.
Люба смущенно улыбнулась в ответ, спрятав нос в воротник куртки. Настроение было прекрасным. Она ехала к маме, к сестре, к племяшкам — будет большое семейное чаепитие с плюшками и разговорами по душам.
Но на одной из остановок двери с шипением разъехались, и в салон, словно вязкое тесто, втекло нечто. Это была женщина. Огромная, рыхлая, в бесформенном пуховике, распахнутом настежь, под которым виднелся грязное платье в цветочек. В одной руке она держала авоську с картошкой, из которой сыпалась земля прямо на пол, а другой цепляла за шкирку одного ребенка, в то время как второй, помладше, цеплялся за ее ногу. Третий, судя по огромному, как арбуз, животу, был «в перспективе», как про себя заметила Люба.
— Да проходи ты, мать, не маячь! — гаркнул кто-то из салона.
— А ты не командуй, начальник нашелся! Я, может, на девятом месяце! — рявкнула женщина басом, окатив всех перегаром и запахом застарелого пота.
Она грузно рухнула на сиденье прямо позади Любы, так что то жалобно скрипнуло. Ее чумазые отпрыски, лет пяти и трех, с белесыми патлами и открытыми ртами, тут же были отпущены в свободный полет. И полет этот начался с визга.
— А-а-а! Дай! Дай мне! — орал старший, вырывая у какого-то парня из рук телефон.
— Э, мелочь, руки убери! — парень отмахнулся, но мелкий уже скользнул дальше.
Они носились по салону, цепляясь за сумки, за штанины, за рукава. Один из них, тот, что поменьше, с разбегу влетел головой в колени пожилой женщины в платке.
— Ой, батюшки! Да что ж это такое! Мамаша! Мамаша, а ну уйми своих детей! — взмолилась женщина.
— Сиди, бабка, не ворчи, — лениво бросила «мать» из своего угла, не открывая глаз. — Дети играют. Не видишь, что ли?
Люба, стиснув зубы, воткнула наушники поглубже в уши и врубила музыку на полную. Она смотрела в окно, за которым проплывали серые многоэтажки, и пыталась абстрагироваться от этого безобразия. До ее остановки оставалось еще минут десять.
Вдруг она почувствовала какой-то странный рывок. Толчок, еще один. Она опустила глаза и обмерла. Из-под ее руки, которой она прижимала к себе пакет с булочками, торчала чужая грязная рука. Тонкие, синюшные пальцы с обкусанными ногтями уже прорвали пакет и шарили внутри, хватая мякоть.
— Ты что творишь?! — заорала Люба, срывая наушники. Она дернула пакет на себя, но мальчишка вцепился мертвой хваткой.
— Отдай! — завопил он, вцепившись зубами в край пакета.
— Руки убрал, кому сказала! — Люба со всей силы оттолкнула мальчика от себя. Пацан отлетел, наткнулся на сумку какой-то девушки и грохнулся на пол, зайдясь в истошном реве.
— Ма-а-ам! — завыл он на весь салон. — Тетка дерется!
— Ма-ам, она булки не дает! — подхватил второй, тут же вынырнувший из-под сиденья.
Все в салоне смотрели на них. Даже кондуктор замерла с компостером в руке. Люба почувствовала, как над ней нависает тень и подняла голову. Женщина стояла над ней, возвышаясь как скала, уперев одну руку в спинку сиденья, а другой держась за поручень. Ее маленькие, заплывшие глазки сверкали недобрым огнем.
— Ты чего, коза, детей трогаешь? — голос у нее был прокуренный, с хрипотцой.
— Я их не трогала. Они ко мне в пакет полезли, — стараясь говорить ровно, ответила Люба.
— В пакет полезли? А ты чего, слепая? Не видишь — дети голодные! — гаркнула та, брызгая слюной. — У тебя вон хавки полный куль, а они, может, с утра не жрамши!
— Это мои булочки. Я не для них пекла, — Люба попыталась встать, но женщина нависла так, что сделать это было невозможно.
— Да плевать я хотела, кто их пек! Ты че, жадина? Совсем совесть потеряла? Детям дать западло? Малахольная, что ли? — «матрешка», как окрестила ее про себя Люба, повысила голос, чтобы слышали все. — Люди добрые, посмотрите на нее! Сидит, морду воротит, а дети плачут!
В салоне никто не шевелился. Все делали вид, что смотрят в окна, копаются в телефонах, изучают объявления над дверями. Парень, у которого мелкий отнимал телефон, старательно смотрел в потолок. Бабка, что хвалила булки, поджала губы и уткнулась носом в платок.
— Вы вообще видели, что ваши дети вытворяют? Они по полу валяются, к людям лезут! — Люба уже почти кричала от бессилия.
— Не твое дело! Мои дети, что хотят то и делают! Ты булки давай, не отвлекай! — бабища протянула свою огромную ладонь прямо к лицу Любы. — Давай сюда куль, я сказала!
Минут десять, показавшихся вечностью, они препирались. Люба твердила, что это ее и что она никому ничего не обязана. Женщина орала на весь автобус, что «есть такие гадюки, что детей не любят», что «рожали бы лучше, чем булки жрать», и обещала Любе «выбить дурь» прямо здесь.
Автобус дернулся, подъезжая к очередному светофору. Люба, измученная и взвинченная, на секунду ослабила хватку, поправляя сползшую с плеча сумку. Этого мгновения хватило. Младший пацан, который все это время крутился под ногами, змеей скользнул вниз, просунул руку в уже порванный пакет и вытащил две булки, сжимая их так, что из-под пальцев полез белый мякиш.
— Ах ты ж... — Люба дернулась, но было поздно.
Она посмотрела на эти грязные, сопливые руки, мявшие тесто, на торжествующую рожу мамаши, на равнодушные спины пассажиров. Злость и обида накрыли ее с головой. Не говоря ни слова, она резко развязала пакет, перевернула его и тряхнула. Десяток румяных, еще теплых булочек посыпались на грязный, исчирканный подошвами пол маршрутки. Они покатились под ноги, под сиденья, в лужу, пролитую кем-то из пассажиров.
— Нате! Жрите! — выдохнула Люба истеричным голосом.
В салоне стало тихо, как в склепе. Даже дети замерли, глядя на рассыпанное сокровище. Тишина длилась ровно секунду. А потом мамаша взревела. Это был не крик, это был вой раненого мамонта. Она отшвырнула авоську с картошкой, и багровая от гнева нависла над Любой.
— Ты че наделала, мразь?! Ты че натворила?! — заорала она, хватая Любу за капюшон куртки и притягивая к себе. — Это ж хавка! Я тебя сейчас урою!
Она замахнулась своим огромным кулачищем. Люба зажмурилась, вжав голову в плечи, чувствуя лишь тошнотворный запах перегара и немытого тела. Но удара не последовало. Чья-то сильная рука перехватила занесенную конечность мамаши, а другая рука, вцепившись ей в сальные волосы, с силой дернула назад.
— А ну, брысь отсюда, корова! — прозвучал очень злой мужской голос.
Парень, тот самый, у которого мелкий отнимал телефон, держал мамашу за волосы, оттаскивая ее от Любы. Женщина взвизгнула от боли и неожиданности, потеряв равновесие.
— Пусти, козел! Пусти, говорю! — заорала она, пытаясь вырваться.
— Я сказал, на место пошла, живо! — рявкнул парень, разжимая хватку, но легонько подталкивая ее в спину. — Сядь и заткнись, пока я тебе по морде не навалил. Ты тут не одна, поняла?
Он говорил тихо, но в его голосе чувствовалась угроза, и мамаша, на удивление, покорно поплелась на свое место, бормоча проклятья. Дети, подхватив с пола измятые, грязные булки, жадно впились в них зубами, перепачкав лица.
Водитель, наконец, очнулся и прикрикнул в салон:
— Так, всё, успокоились все! А то щас всех высажу и полицию вызову!
Парень повернулся к Любе, все еще трясущейся мелкой дрожью.
— Жива?
— Д-да, кажется, — выдавила Люба. — Спасибо вам.
— Ерунда, — махнул он рукой. — Видали мы таких... Скоро выходите?
— Через остановку.
— Я провожу. А то мало ли, — кивнул он в сторону мамаши, которая сидела, набычившись, и сверлила их спины ненавидящим взглядом.
На своей остановке Люба вылетела из автобуса пулей. Парень вышел следом. Они шли по темной улице, и он, чтобы отвлечь ее от пережитого, начал рассказывать какую-то дурацкую историю про своего кота, который научился открывать холодильник. Люба слушала вполуха, кивала, но внутри все еще сидел противный холодок.
— Все нормально, не берите в голову, — сказал парень на прощание у ее подъезда. — Быдло оно и есть быдло.
Дома Люба разрыдалась сразу, как закрылась дверь квартиры. На кухне сидели мать и младшая сестра Катя с детьми.
— Любка, ты чего? Ты где булки? — спросила Катя, увидев пустые руки сестры.
Люба, всхлипывая, вывалила на них всю историю. Про запах, про детей, про жирную бабу и равнодушных людей. И про то, как незнакомый парень спас ее от побоев.
Мать слушала молча. Лицо ее каменело с каждой секундой. Елена Ивановна была женщиной серьезной, с сильным характером и, как любили говорить в семье, «с тяжелой рукой». Работала она в городской администрации, начальником юридического отдела. Ее слово чего-то стоило.
— Так, — ледяным тоном произнесла она, когда Люба закончила. — Во-первых, Кать, налей сестре валерьянки. Во-вторых, маршрут, время, приметы. Эту... мамашу я хочу видеть.
— Мам, ну что ты сделаешь? Проехали уже, — всхлипнула Люба.
— Нет, дочка, не проехали. Такие вещи просто так проезжать нельзя. Она не имеет права распускать руки и натравливать на людей своих диких детей. А то, что вся маршрутка молчала — это отдельный разговор, но людей не переделаешь.
На следующий же день Елена Ивановна задействовала свои связи. Уже к вечеру у нее на столе лежал номер маршрутки, имя водителя и номер кондуктора. Через два дня она разыскала того самого парня, Сашу. Он, не раздумывая, согласился дать свидетельские показания. Кондуктор, женщина пожилая и запуганная, сначала отнекивалась, но после короткого разговора с Еленой Ивановной в ее кабинете тоже согласилась «подтвердить факт хулиганских действий со стороны пассажирки».
Адрес нашелся быстро. Мамаша проживала в районе, который в народе называли «Китай-городом» — старые бараки, общаги, разбитые дороги и вечно пьяные компании у подъездов.
— Я сама к ней съезжу. Хочу посмотреть, что за птица, — заявила Елена Ивановна, натягивая пальто.
— Мам, я с тобой, — вызвалась Люба.
— И я! — неожиданно вызвался Саша, который к тому времени уже пару раз заходил к ним в гости под предлогом, узнать, как Люба.
Когда они втроем вошли в подъезд, где пахло кошками и мочой, и поднялись на второй этаж к нужной двери, Любу передернуло. Из-за двери доносились визг детей, мат и грохот упавшей кастрюли. Елена Ивановна решительно постучала.
Дверь открыла та самая женщина. Вблизи она выглядела еще более жутко: опухшее лицо, грязные волосы, стянутые в жидкий хвост, и то же самое платье в цветочек, только теперь с пятном неизвестного происхождения на животе.
— Чё надо? — буркнула она, окидывая взглядом хорошо одетую троицу.
— Здравствуйте. Меня зовут Елена Ивановна, я мать девушки, которую вы недавно чуть не избили в автобусе, — спокойно, но твердо сказала Елена Ивановна. — Нам нужно поговорить.
Женщина сначала опешила, потом ее лицо исказила злая гримаса.
— А, это вы про ту мразь, что булки на пол высыпала? — заорала она. — А я тут при чем? Сама виновата! Детям пожалела, жадина! Валите отсюда, пока я собак не спустила!
— Во-первых, не выражайтесь, — Елена Ивановна даже не повысила голос. — Во-вторых, собак у вас нет, я вижу. А вот участковый у вас будет уже завтра. И опека. Я подам на вас заявление за нападение и хулиганство, а также заявление на лишение родительских прав. Вы своих детей вообще чем кормите? Почему они воруют еду у чужих людей?
— Че-го? — протянула бабища, и ее маленькие глазки стали круглыми. — Лишить? Ты че, охренела, начальница? Да я тебя сама...
Она попыталась шагнуть вперед, замахнувшись, но Саша спокойно встал между ней и Еленой Ивановной. Его габариты и спокойный взгляд подействовали отрезвляюще.
— А вы ваще кто такие, чтобы мне указывать? — заверещала женщина, но уже из-за косяка.
— Я свидетель. Тот самый, который вас за волосы оттаскивал, — усмехнулся Саша. — Не стыдно? Детей распустили, сами пьете. Еще и на людей кидаетесь. Отец у детей есть?
— Мужика у меня нет! — заорала она в ответ, и в ее голосе послышались истеричные нотки. — А откуда ему взяться, мужику? Все козлы! И ты козел! А дети мои! И не лезьте!
Из-за ее спины выглядывали чумазые пацаны, с любопытством таращась на незваных гостей. В комнате за их спинами Люба успела разглядеть жуткий бардак: горы немытой посуды, разбросанные вещи, пустые бутылки и какой-то стойкий запах, от которого щипало глаза.
— Бог вам судья, — покачала головой Елена Ивановна, отступая. — Но суд земной вам обеспечен. Подумайте над моими словами, пока не поздно.
Они развернулись и пошли вниз по лестнице, провожаемые отборной бранью, которая неслась им вслед, смешиваясь с детским плачем.
Домой вернулись молча. Только на кухне, за чаем, Елена Ивановна произнесла:
— Нищета, конечно, страшная. И дети дикие. Но это не оправдание. Жалость тут не приведет ни к чему хорошему. Там, где начинаются кулаки и попрание чужого, жалость кончается. Будем судиться. Хотя бы моральный ущерб с нее взыщем. А детей... детей, может, и правда изъять надо. Нелюди там растут.
Люба молча смотрела в окно. Ей было горько и противно. И очень жаль те булочки, которые так и не доехали до мамы. А еще она думала о том, как хрупок этот мирный вечер за семейным столом и как легко в него может ворваться что-то грязное и требующее.