Запах больничной палаты — это всегда смесь хлорки, лекарств и тревоги. Он въедается в кожу, пропитывает одежду и, кажется, оседает в легких. Максим сидел на жестком стуле рядом с кроватью, на которой лежал его сын, семилетний Димка. Мальчик дышал тяжело, с хрипом. Температура держалась уже третьи сутки, не спадая ниже 39, и врачи пока не могли точно сказать, что это за вирус.
За окном было темно. Часы показывали 2:15 ночи. Максим протер воспаленные от недосыпа глаза. Ему было тридцать пять. Взрослый, состоявшийся мужчина, руководитель отдела продаж в крупной компании. Человек, привыкший все контролировать. Но сейчас он чувствовал себя беспомощным.
— Пап... — тихо позвал Димка.
Максим вздрогнул и наклонился к сыну.
— Я здесь, малыш. Что такое? Пить хочешь?
Димка слабо покачал головой.
— Мне страшно, пап.
— Не бойся, герой. Я с тобой. Врачи говорят, ты скоро поправишься. Завтра уже лучше будет, вот увидишь.
Максим погладил горячий лоб сына. Сердце сжалось от боли и страха. Он отдал бы все, что угодно, лишь бы сейчас лежать на этой кровати вместо Димки. Лишь бы ему не было так больно.
Именно в этот момент, в тишине больничной палаты, в памяти Максима всплыло воспоминание. Такое же яркое, как свет луны за окном. Ему тоже было лет семь или восемь. Он лежал в своей комнате, сгорая от температуры. А рядом сидела она.
Вспоминая прошлое
Его мать, Елена Викторовна. Женщина строгая, всегда собранная, с идеальной укладкой и безупречным маникюром. Она работала главным бухгалтером и, казалось, никогда не отдыхала. В детстве Максиму всегда казалось, что работа для нее важнее всего на свете.
— Максим, не мешай, я считаю отчет, — это фраза звучала в доме чаще, чем "доброе утро".
Он помнил, как она пропустила его первый футбольный матч, потому что была "на балансе". Помнил, как она не пришла на школьный спектакль, где он играл главную роль, из-за срочной командировки. Он помнил все эти обиды. И с годами они не стирались, а лишь крепли, превращаясь в твердое убеждение: его мать — эгоистка, карьеристка, для которой собственный сын всегда был на втором месте.
Они общались редко. Звонки по праздникам, сухие поздравления. Максим женился, у него родился Димка, но отношения с матерью так и не потеплели. Он просто не мог простить ей того ощущения ненужности, которое преследовало его все детство.
Но сейчас, глядя на своего спящего сына, он вспомнил ту ночь.
Ему было очень плохо. Температура была за сорок. Он бредил. И сквозь этот бред он помнил ее руки. Холодные компрессы на лоб. Ее голос, тихий и непривычно ласковый.
— Потерпи, сынок. Потерпи, мой хороший. Скоро станет легче.
Она сидела с ним всю ночь. Не сомкнув глаз. А утром... утром она встала, умылась, надела свой строгий костюм и ушла на работу. Потому что "баланс", "отчет", "нельзя подводить людей".
И тогда, в детстве, он не понял этого. Он подумал: "Вот, ей опять работа важнее меня". Он обиделся.
А сейчас... Сейчас, спустя двадцать семь лет, до него вдруг дошло.
Переосмысление
Он сидел на этом жестком стуле и думал: а что она чувствовала тогда? Как она могла уйти на работу, оставив его больного? Ведь сейчас он, Максим, готов был разорвать на части любого, кто попытался бы увести его от Димки. Он взял отпуск за свой счет, отменил все встречи, забыл про все "важные" дела.
И вдруг его осенило.
Она не была эгоисткой. Она была матерью-одиночкой в 90-е годы. Отца Максим не помнил, он ушел, когда мальчику был год. Елена Викторовна тянула его одна. Она работала как проклятая не потому, что любила цифры больше сына. Она работала, чтобы у него была еда на столе, теплая одежда и крыша над головой. Чтобы он не чувствовал себя хуже других.
Как же ей было страшно тогда, в ту ночь? Как она, должно быть, разрывалась между желанием остаться с ним и необходимостью идти на работу, чтобы не потерять место, чтобы заработать деньги на те же самые лекарства?
Каково ей было сидеть в душном офисе, сводя этот чертов баланс, когда ее ребенок лежал дома с температурой сорок? Какую силу воли нужно было иметь, чтобы не сорваться, не бросить все и не побежать домой?
Максим закрыл лицо руками. Ему стало стыдно. Невыносимо стыдно за свою слепоту, за свой эгоизм. Тридцать пять лет он лелеял свои детские обиды, обвиняя мать в черствости, не пытаясь понять, каково ей было на самом деле.
Он вспомнил ее морщинки, появившиеся так рано. Вспомнил ее уставшие глаза, которые она прятала за очками. Вспомнил, как она экономила на себе, покупая ему дорогие игрушки, о которых он мечтал.
Как он мог быть таким глупым? Как мог не видеть очевидного?
— Прости меня, мам... — прошептал он в тишину палаты.
Утро новых решений
Димка заворочался во сне. Дыхание стало ровнее. Температура, кажется, начала спадать. Максим облегченно выдохнул.
За окном начало светать. Небо окрасилось в бледно-розовые тона. Ночь закончилась.
Максим достал телефон. На часах было 6:30. Слишком рано для звонка. Но он знал, что она уже не спит. Она всегда вставала рано. Привычка, выработанная годами.
Он набрал номер. Гудки казались бесконечными.
— Алло? — ее голос звучал встревоженно. Она никогда не звонил так рано. — Максим? Что случилось? Что с Димочкой?
— Мам... — голос Максима дрогнул. Он сглотнул подступивший к горлу ком. — С Димкой все будет хорошо. Температура спадает.
— Слава Богу, — выдохнула она в трубку. — Я так переживала. Хотела приехать вчера, но ты сказал...
— Я знаю, мам. Я помню.
Повисла пауза. Тяжелая, неловкая, наполненная невысказанными словами.
— Мам, — снова начал Максим, и его голос зазвучал тверже. — Я... я хочу сказать тебе кое-что важное.
— Слушаю тебя, сынок.
— Прости меня.
— За что? — искренне удивилась она.
— За все. За то, что был дураком. За то, что не понимал тебя. За то, что обижался.
Он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями.
— Я сидел сейчас ночью с Димкой... И вспомнил, как я болел в детстве. И как ты сидела со мной. А потом уходила на работу. Я тогда думал, что тебе все равно. А сейчас понял... понял, как тебе было страшно. И как тяжело. Ты все делала для меня, мам. А я... я был слепым эгоистом.
В трубке послышался тихий всхлип.
— Максим... мальчик мой...
— Я люблю тебя, мам. Очень сильно. Прости, что так редко это говорил. И... спасибо тебе за все.
— И я тебя люблю, сынок. Больше всего на свете.
Они проговорили еще полчаса. О Димке, о здоровье, о каких-то мелочах. Но это был уже другой разговор. В нем не было ни напряжения, ни холода. Впервые за долгие годы между ними рухнула невидимая стена, построенная из детских обид и недопонимания.
Когда Максим положил трубку, он почувствовал удивительную легкость. Как будто огромный груз свалился с его плеч.
Димка открыл глаза.
— Пап...
— Я здесь, сынок.
— Мне уже не так жарко.
— Это здорово, малыш. Значит, идем на поправку.
Максим улыбнулся. Он смотрел на сына и понимал, что эта тяжелая ночь в больнице дала ему гораздо больше, чем просто бессонницу. Она вернула ему мать. И научила главному: любовь бывает разной. И иногда, чтобы понять ее, нужно просто самому стать родителем.
В дверь палаты робко постучали.
— Войдите, — сказал Максим.
Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Елена Викторовна. В руках она держала термос и пакет с домашними пирожками.
— Я подумала... вам с Димочкой нужен нормальный завтрак, — неуверенно произнесла она.
Максим встал, подошел к матери и крепко ее обнял.
— Спасибо, мам. Мы тебя очень ждали.