Сорок минут. Людмила стояла в коридоре собственной квартиры и не могла попасть в ванную. Там плескался мужик в синих трусах — муж сестры жены брата мужа, которого она видела в жизни раза четыре.
— Гена, ты скоро? — крикнул из кухни Виталий. — Людка на работу опаздывает.
— Две минуты, — донеслось из-за двери.
Двадцать минут назад тоже было «две минуты».
Три дня назад Виталий вернулся с работы в приподнятом настроении.
— Слушай, тут такое дело. Помнишь Лёшку, брата моего?
— Младшего? Который в Твери?
— Ну да. Они с Наташкой квартиру купили. В ипотеку, но всё равно молодцы.
Людмила кивнула. Лёшка с женой и двумя детьми десять лет мыкались по съёмным углам.
— Там ремонт нужен капитальный, — продолжил Виталий. — Месяца на три работы.
— И что?
— Я им сказал, что они могут у нас пожить. Ну не на съёмной же им сидеть, когда своя квартира есть.
Людмила села на табуретку.
— Подожди. Ты уже сказал? Не спросил, а сказал?
— Люд, это же мой брат. Родная кровь.
— У нас двушка, Виталий. Шестьдесят два метра. Куда мы поселим четверых?
— Дети маленькие, Владику семь, Полинке четыре. Они в спальне на раскладушках, Лёшка с Наташей в зале на диване.
— А мы где?
— На кухне раскладушку поставим. Или в зале перегородку из шкафа сделаем.
Людмила смотрела на мужа и не узнавала его. Двадцать три года вместе.
— Три месяца на кухне спать?
— Не три, а максимум два с половиной. Лёшка сказал, мужики быстро работают. И вообще, это временно. Потерпим.
— Потерпим, — повторила Людмила. — Мы потерпим.
Приехали через неделю. Лёшка, Наташа, семилетний Владик, четырёхлетняя Полина. Восемь сумок, два чемодана, складной велосипед, клетка с хомяком. И тёща Наташи — Зинаида Павловна, про которую Виталий почему-то забыл упомянуть.
— Мама не может одна, у неё давление скачет, — объяснила Наташа, заталкивая сумки в прихожую. — Вы же не против?
Людмила стояла, прижавшись к стене — в коридоре негде было повернуться.
— Конечно, не против, — ответил за неё Виталий.
Зинаида Павловна прошла мимо, даже не поздоровавшись, и сразу на кухню.
— Чайник электрический или обычный? Обычные долго греются.
— Электрический.
— Ну хоть что-то. А молоко какое? Я магазинное не пью.
В тот вечер Людмила до двух ночи перестилала постели, двигала мебель и пристраивала хомяка подальше от кошки. Виталий сидел с братом на кухне.
— Главное — сантехнику сначала, — говорил Лёшка. — А то трубы вскроем, там труха.
— Само собой. Хочешь мастера хорошего дам?
— Давай, братан. Выручаешь.
Людмила слушала и думала, что завтра в семь на работу, а раскладушка упирается ножкой в батарею.
Первая неделя — хаос. Владик носился с криками, Полина плакала каждый вечер. Наташа готовила по три раза в день, кухня вечно занята.
— Людмила, сковородка есть нормальная? Эта липкая какая-то.
— Антипригарная, её нельзя железной лопаткой.
— Ой, я уже поскребла. Ну ничего, купите новую.
Зинаида Павловна с утра до вечера смотрела телевизор на полной громкости. Людмила приходила с работы, пыталась прилечь — из комнаты крики ведущих ток-шоу.
— Зинаида Павловна, можно потише?
— А я и так еле слышу. Телевизор у вас плохой.
Гена прибился на вторую неделю. Он тоже участвовал в ремонте, и ему неудобно каждый день мотаться из Подмосковья.
— Геннадий на полу в коридоре ляжет, — объяснила Наташа. — Он незаметный.
Гена был заметный. Храпел так, что стены тряслись. Вставал в шесть утра, сорок минут занимал ванную, потом гремел посудой на кухне.
— Виталий, я так больше не могу.
— Потерпи, скоро съедут.
— Сколько ещё? Говорили два месяца, полтора прошло.
— Задержка вышла, плитку не ту привезли. Ещё недели три-четыре.
— Месяц? Ещё месяц?
— Люд, что ты как маленькая. Это же семья.
На работе заметили.
— Ты как зомби ходишь, — сказала коллега Ирина. — Случилось что?
— Родственники мужа живут. Временно.
— Давно?
— Шесть недель.
— Ничего себе временно. Много их?
— Пятеро. Плюс хомяк.
Ирина присвистнула.
— А ты почему терпишь?
— Виталий говорит, родная кровь, нельзя отказать.
— А твоя родная кровь где? Мама же есть.
— В Рязани. Одна живёт.
— Ну вот. А если ей помощь понадобится?
Людмила усмехнулась.
— Виталий её и на неделю не пустит. Мою маму терпеть не может.
— А ты его родственников, значит, терпишь.
— Получается, так.
Звонок от мамы — в самый неподходящий момент. Людмила ужинала на углу кухонного стола, остальное занято Наташиными кастрюлями.
— Люда, доченька. Я тут упала. Ногу сломала.
— Как? Где?
— Вышла в магазин, поскользнулась на ступеньках. Перелом бедра, операцию делать надо.
— Мама, я приеду.
— Не надо, я в больнице. Но после операции восстанавливаться месяца два-три. Врач сказал, одной нельзя.
— Мама, может, к нам переедешь? Пока восстановишься?
— А Виталий не будет против?
— Не будет. Не может быть против.
Разговор с мужем — вечером, когда гости разошлись.
— Виталий, мама ногу сломала. Перелом бедра, операция. Ей нужно у нас пожить.
Он посмотрел как на сумасшедшую.
— Где? У нас яблоку негде упасть.
— А твой брат с семьёй поместился.
— Это другое дело.
— Чем другое?
— Лёшка — мой брат. Родная кровь. А твоя мать — это твоя мать.
— То есть твоих родственников селить можно, а мою маму — нет?
— Люд, сама подумай. Пятеро человек уже. Куда ещё одну?
— Ей шестьдесят восемь лет. После операции одна не справится.
— Пусть сиделку наймёт. Или в реабилитационный центр.
— Это денег стоит.
— Ну извини, я не миллионер.
Людмила смотрела на мужа и не верила ушам.
— Подожди. Когда Лёшка приехал — потерпи, родня. Зинаида Павловна — потерпи. Гена — потерпи. А моей маме — пусть сама решает?
— Разные ситуации, — отрезал Виталий.
— Какие разные?
— Это мой брат. А твоя мать меня всю жизнь не любила. Помнишь, на свадьбе с кислой рожей сидела?
— Двадцать три года назад.
— Ну и что? Я такое не забываю.
Людмила встала.
— Ты готов терпеть пятерых в нашей квартире, но не готов принять мою маму после операции?
— Они не посторонние. Моя семья.
— А я? Я — твоя семья?
Виталий махнул рукой.
— Опять начинаешь. Давай потом, устал.
Потом не получилось. На следующий день Виталий уехал на ремонт, вернулся поздно и сразу лёг. Людмила лежала на раскладушке и думала.
Двадцать три года. Свадьба, рождение сына. Ипотека, которую выплачивали вместе. И сейчас муж говорит, что её мама — это её проблема.
Утром позвонила маме.
— Мам, приеду в выходные. Обсудим.
— А Виталий что сказал?
— Сказал, что нет возможности тебя принять.
Тишина в трубке.
— Понятно. Ладно, доченька, я что-нибудь придумаю.
— Мама, я приеду. Обязательно.
Положила трубку, к горлу подкатил ком. За стеной Зинаида Павловна включила телевизор на полную.
В субботу — Рязань. Мама в больнице, железные спицы в ноге, пытается улыбаться.
— Не переживай. Соседка Валя обещала помогать. Заплачу ей немного.
— Мама, тебе нельзя одной. Врач сказал, первый месяц вообще вставать нельзя.
— Значит, буду лежать. На судно, как в больнице.
Людмила сидела на краю койки и чувствовала себя предательницей.
— Я с Виталием поговорю. Ещё раз.
— Не надо, доченька. Не хочу быть обузой. Если человек не хочет — не заставляй.
Домой вернулась злая.
— Виталий, нам надо поговорить.
Он сидел на кухне с Лёшкой и Геной, обсуждали перфоратор.
— Потом, Люд. Занят.
— Сейчас.
Вышли в коридор.
— Ездила к маме. После операции не сможет одна. Нужна помощь.
— Обсуждали уже.
— Хочу ещё раз. Ты сказал, брат — семья. А моя мама — не семья?
— Не начинай.
— Почему твоих можно, а мою — нельзя?
Виталий разозлился.
— Потому что Лёшка сам ремонт делает, они временно. А твоя мать на шею сядет.
— Зинаида Павловна какой ремонт делает? Целый день телевизор смотрит.
— Она с детьми помогает.
— Ни разу не видела. Полину я вчера из садика забирала, потому что Наташа на маникюр ушла.
— Передёргиваешь.
— Констатирую факты. Виталий, я хочу, чтобы мама пожила у нас. Хотя бы месяц.
— Нет.
— Почему?
— Потому что не хочу. Достаточно?
— Хорошо. Тогда твои родственники съезжают, и принимаем маму.
— С какой стати? Им две недели осталось.
— Ты говорил две недели месяц назад.
— Задержка вышла.
— Виталий, я устала. Два месяца сплю на раскладушке. Готовлю на шестерых после работы. Убираю за чужими детьми. Слушаю претензии Зинаиды Павловны. А для моей мамы места нет?
— Так сложилось.
— Нет. Ты так решил. Твоя семья важнее моей.
— Прекрати истерику.
— Это не истерика.
Из кухни выглянул Лёшка.
— Всё нормально?
— Нормально, — буркнул Виталий. — Идите.
Когда брат скрылся, Людмила сказала тихо:
— Предлагаю эксперимент. Позвоним Лёшке, скажем — съезжайте через неделю. У нас обстоятельства.
— С ума сошла?
— Почему? Ты мне говорил — потерпи, временно. Вот и они потерпят.
— Не буду выгонять брата.
— А я должна была отказать маме? Ей шестьдесят восемь, она после операции. А у брата жена, здоровые руки-ноги, их пятеро, справятся.
Виталий покраснел.
— Разные вещи.
— Объясни.
— Лёшка — брат.
— Мама — мать.
— Но я не хочу жить с твоей матерью.
— А я хочу с твоими родственниками?
Тишина.
— Ты никогда не говорила, что тебе плохо.
— Говорила. Ты не слушал.
— Ну знаешь, если не нравится — можешь к маме ехать.
Людмила замерла.
— Что ты сказал?
— Что слышала. Не нравится — уезжай. Не держу.
Ночью не спала. За стеной храпел Гена. В комнате возилась Полина. Из зала — бубнёж телевизора.
Двадцать три года. Совместная квартира. Общий сын. И — «уезжай, не держу».
Утром встала раньше всех, собрала сумку и вышла. Виталий ещё спал.
К маме приехала к обеду.
— Доченька, что случилось? Бледная какая-то.
— Мама, хочу тебя забрать к себе.
— Виталий же против.
— Виталий больше не решает.
— Поругались?
— Мама, я двадцать три года терпела. Его мнение, его решения, его родственников. А он сказал мне уезжать.
— Это сгоряча.
— Может быть. Но я устала ждать, когда остынет.
Телефон звонил весь день. Виталий. Потом опять Виталий. Потом Наташа.
— Людмила, Виталик волнуется. Куда уехали?
— К маме.
— Ой, слава богу. Когда вернётесь?
— Не знаю.
Отключила телефон.
Вечером позвонил сын из Питера.
— Мам, что случилось? Папа звонит, говорит, ушла из дома.
— Я у бабушки.
— Почему ушла?
— Андрюш, сложно объяснить.
— Попробуй.
— Бабушка ногу сломала. Нужна помощь. Хотела, чтобы пожила у нас. Папа отказал.
— В смысле?
— Сказал, места нет.
— У вас же двушка.
— В двушке пятеро родственников отца. Плюс хомяк.
Пауза.
— Какие родственники?
— Дядя Лёша с семьёй. Тёща его жены. Ещё Гена, муж сестры жены.
— Давно?
— Два месяца.
— Почему не сказала?
— А что говорить? Папа сказал — потерпи.
Андрей помолчал.
— То есть этих пятерых можно, а бабушку нельзя?
— Получается.
— Это вообще как?
— Сама не понимаю.
— Я папе позвоню.
— Не надо, Андрюш.
— Мам, бабушка — моя бабушка.
Через три дня Андрей прилетел. Высокий, похожий на отца, но с маминым характером.
— Папа рассказал свою версию. Хочу твою.
Людмила рассказала. Про раскладушку, про Зинаиду Павловну, про Гену в ванной, про сковородку. И про разговор.
— Он сказал — не нравится, уезжай.
Андрей сжал кулаки.
— Серьёзно?
— Вполне.
— Я с ним поговорю.
— Не хочу, чтобы ссорился с отцом.
— Не буду. Просто скажу, что думаю.
Результат — на следующий день. Виталий приехал в Рязань.
— Нам надо поговорить.
Сидели в больничном кафетерии, кофе из автомата.
— Андрей говорил со мной.
— И?
— Сказал, что веду себя как свинья. Что бабушка ему важнее какого-то дяди Лёши. Что если я не готов помочь твоей матери — сам заберёт в Питер.
— Ты что ответил?
— Сказал, не его дело.
— А он?
— Сказал, тогда и мои дела его не касаются.
Людмила кивнула. Похоже на Андрея.
— Я погорячился, — сказал Виталий. — Сам не знаю, что нашло.
— Два месяца горячился?
— Не два. Думал, справляешься.
— Справлялась. Пока могла.
Виталий посмотрел на неё.
— Хочешь, Лёшка съедет? Поговорю.
— Поздно.
— Почему?
— Потому что дело не в Лёшке. Ты сказал мне уезжать. Из моей квартиры. Которую вместе выплачивали.
— Не так имел в виду.
— А как?
— Психанул. С кем не бывает.
— Со мной не бывает. Двадцать три года ни разу не сказала тебе уезжать.
Виталий потёр лицо.
— Что теперь? Развод?
Людмила пожала плечами.
— Не знаю. Сейчас — мама. Выписывают через неделю.
— Куда поедет?
— Андрей предложил к себе. В Питер.
— А ты?
— Тоже поеду. Помогать.
— И работа?
— Отпуск. Потом увольнение.
— Серьёзно?
— Всю жизнь была серьёзно. Это ты шутил.
Через две недели мама переехала в Питер. Людмила — с ней. Виталий остался с пятью родственниками.
— Наташка, когда съедете? — услышал он разговор по телефону. — Виталька бесится, что Людмила уехала.
— Он сам виноват. Нечего было гнать.
— Никто не гнал.
— Ну конечно.
Виталий пошёл на кухне. На раскладушке скомканная простыня — Гена не убрал. В раковине гора посуды. Зинаида Павловна из зала комментирует передачу.
Он сел на табуретку и впервые за два месяца увидел квартиру глазами жены.
Сообщение от него — через месяц: «Лёшка съехал. Квартира пустая. Можешь возвращаться».
Написала в ответ: «Маме ещё две недели нужна помощь. Потом решу».
«Что решишь?»
«Всё решу».
Позвонил вечером.
— Хватит уже. Один сижу как идиот.
— Как себя чувствуешь?
— Нормально. Скучаю.
— А когда я два месяца скучала по нормальной жизни, заметил?
— Ну начинается.
— Не начинается. Заканчивается.
— В смысле?
— Подала на развод. Документы придут по почте.
Тишина.
— Шутишь?
— Нет.
— Из-за чего? Родственники пару месяцев пожили?
— Из-за того, что сказал мне уезжать.
— Извинился уже.
— А я подумала и приняла решение.
— Понимаешь, что делаешь? Двадцать три года — коту под хвост?
— Я двадцать три года строила семью. Ты строил свои порядки.
— Какие порядки?
— Где твои родственники важнее моих. Твоё мнение важнее моего. Где можешь сказать мне уезжать из моей квартиры.
— Одна фраза.
— Которая всё расставила по местам.
Виталий засопел.
— Что будешь делать? В Питере останешься?
— Пока да. С сыном давно не виделась.
— А работа?
— Нашла удалёнку.
— Всё спланировала.
— Наконец-то. Свою жизнь, а не нашу.
Через три месяца развод оформили. Квартиру продали, деньги разделили. Людмила купила однушку в Питере, Виталий — в Москве.
Лёшка больше не звонил. Зинаида Павловна нашла новых родственников для претензий. Гена вернулся в Подмосковье.
Мама окрепла, выходила на улицу с палочкой. Смотрела на дочь с благодарностью и виной.
— Доченька, ты из-за меня семью разрушила.
— Мама, не разрушила. Освободила.
— От чего?
Людмила помолчала.
— От двойных стандартов.
Мама не поняла, но кивнула. Главное — рядом. Главное — не одна.
Людмила допила кофе, поставила чашку в раковину и пошла собираться на работу.