Губка выскользнула из мыльных пальцев и шлёпнулась на линолеум, оставив грязную пенную кляксу. Лариса яростно оттирала пригоревшую гречку от дна эмалированной кастрюли, когда телефон звякнул прямо над ухом.
В семейном чате светилось свежее сообщение от золовки:
«Мы с Колей едем в Турцию на три недели. Маму привезём к вам в субботу. Гена уже согласился».
Лариса медленно вытерла мокрые руки о кухонное полотенце. Подняла глаза на мужа. Гена сидел на табуретке, старательно ковырял ногтем край старой клеёнки на столе и делал вид, что невероятно увлечён этим занятием.
В их двушке на Академической только-только наступила долгожданная тишина. Дети выросли, сын съехал на съёмную, дочь вышла замуж и перебралась к мужу. Лариса с Геной впервые за двадцать пять лет брака остались вдвоём. По вечерам они смотрели сериалы, пили чай с мелиссой, и Лариса буквально физически ощущала, как расправляются плечи. Дожили до покоя.
Она потянулась к телефону и открыла переписку. Прямо под сообщением Нины красовался короткий ответ Гены:
«Везите, примем».
А следом уже отписалась свекровь. Галина Васильевна, которая после тяжёлого инсульта почти не владела правой рукой и с трудом ходила, умудрилась натыкать левой короткий текст:
«Ларочка, я постараюсь не быть обузой».
— Ты когда успел? — ровным голосом спросила Лариса, глядя на макушку мужа.
— Да Нина утром звонила, — Гена вжал голову в плечи. — Сказала, путёвки горят, надо срочно решать.
— Срочно решать? — Лариса почувствовала, как внутри всё стягивается в тугой, пульсирующий узел. — Три недели? Гена, мы с тобой оба работаем с утра до вечера.
— Давай без вот этого вот, — буркнул муж, применяя свою любимую присказку в любой неудобной ситуации. — Это же мать. Родня всё в чате видит. Что я должен был написать? Что родной сын отказывается помочь? Тётя Валя уже «класс» поставила.
Ночью они лежали на скрипучем раскладном диване. Лариса смотрела в тёмный потолок.
— Три недели, Гена. Она наполовину парализована. У неё правая сторона не работает. Я в МФЦ на приёме граждан сижу до восьми вечера. Ты на своих строительных объектах пропадаешь до ночи. Кто будет судно выносить? Кто будет её мыть?
— Ну наймём сиделку приходящую, — неуверенно отозвался муж из темноты.
— На какие деньги? На те, что мы на новую сантехнику отложили?
— Лара, ну войди в положение. Сестре отдохнуть надо. Десять лет с больной матерью живёт.
— Отдохнуть? — Лариса резко села на диване, натянув одеяло на грудь. — А я не хочу отдохнуть? Мы с тобой ипотеку за эту квартиру пятнадцать лет тянули. На пустых макаронах сидели, детям куртки на вырост покупали. А когда твой отец умер, мать свою трёшку на Соколе кому отписала?
— Нине нужнее было, у неё Коля тогда без работы сидел, — привычно завёл старую шарманку Гена.
— Конечно, нужнее! У Ниночки же лапки, Ниночка сама не заработает. А как маму разбил паралич, кто у нас героиней стала? Нина! Забрала мамочку к себе в ту самую подаренную трёшку. Только мы за эту великую жертвенность каждый месяц по пятнадцать тысяч Нине на карточку переводим. Добровольно-принудительно. Именно для того, чтобы Нина сама за матерью ухаживала и нас не трогала.
— Это на лекарства, Лара. Маме нужны препараты.
— Да неужели? Пятнадцать тысяч каждый месяц! Умножь на двенадцать. Сто восемьдесят тысяч в год. За семь лет мы им больше миллиона перевели! Больше миллиона, Гена! Я себе зимние сапоги пятый год купить не могу, всё в старых бегаю, подошву клею. А они на эти деньги отдыхать едут. Квартиру мамочка Ниночке отписала, а памперсы ей я менять должна, пока они на наши деньги на море греются?
— Никто тебя памперсы менять не заставляет, — огрызнулся муж. — Она до туалета сама с палочкой добирается.
— Ты хоть раз видел, как она добирается? Ты у них бываешь раз в полгода на полчаса. Приехал, чай попил, в макушку поцеловал и сбежал на работу. А Нина её моет, Нина ей суп блендером перетирает.
— Ну вот и ты перетрёшь. Три недели всего потерпеть.
— Я не буду этого делать. Утром позвонишь и скажешь, что мы не можем.
— Я уже пообещал. Все всё видели. Я не буду дураком выглядеть.
Лариса откинулась на жёсткую подушку. Спорить было бесполезно. Гена всегда до дрожи боялся быть плохим в глазах своей родни. Для чужих он расшибётся в лепёшку, последнюю рубашку отдаст, лишь бы про него сказали, какой Геннадий золотой мужик. А то, что его жена эту рубашку потом ночами зашивать будет — это издержки производства.
На следующий день на работе Лариса с трудом заставляла себя вникать в документы. Монотонный голос из динамика чеканил: «Талон А-двести-четырнадцать, пройдите к третьей стойке». Перед ней сидели пенсионеры, молодые матери с материнским капиталом, раздражённые мужчины, которым не хватало справок. А Лариса думала о том, куда поставить инвалидную коляску в их узком коридоре и как убрать ковры, чтобы свекровь не споткнулась.
В обеденный перерыв она вышла в коридор, сжимая в руке телефон. Нина ответила после пятого долгого гудка.
— Да, Ларочка, — голос у золовки был странно сиплый.
— Нина, я по поводу субботы, — Лариса решила рубить с плеча, не тратя время на приветствия. — Вы не можете привезти маму к нам. Мы не справимся.
В трубке повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием.
— Мы оба работаем с утра до вечера, — продолжила Лариса. — Оставлять её одну в чужой квартире опасно. Она не знает, где у нас чашки, где выключатели. Упадёт по дороге в туалет, костей не соберём.
— Лара... — Нина всхлипнула.
— Вы решили в отпуск поехать — ваше право. Но почему за наш счёт? Мы вам каждый месяц переводим приличную сумму. На эти деньги можно было сиделку нанять на время вашего отсутствия.
— Я не могу сиделку. Мама чужого человека в дом не пустит, ты же её знаешь.
— А я должна отпуск за свой счёт брать? Мы вообще-то тоже живые люди!
— Ларочка, пожалуйста.
— Отменяйте поездку. Или определяйте маму в платный пансионат с уходом.
— Нельзя отменять поездку, — Нина сорвалась на глухой, каркающий плач. — Нельзя, Лара.
— Почему это нельзя?
— Потому что Коля умирает.
Лариса замерла. Мимо по коридору прошёл охранник, звеня ключами, но звук донёсся словно сквозь толщу воды.
— Что? — переспросила она.
— Опухоль. В желудке, — Нина шумно высморкалась прямо в трубку. — Обнаружили поздно. Врачи сказали, там всё уже пошло дальше. Дальше только химия, чтобы боль притупить. Он за два месяца на пятнадцать килограммов похудел. Кожа да кости.
— А почему вы молчали?
— Коля запретил. Сказал, нечего из него калеку делать раньше времени и взгляды эти жалостливые терпеть. Он всю жизнь мечтал на море побывать нормально. Не в палатке, а вот так, чтобы всё включено, чтобы красиво. Врачи разрешили, сказали, везите сейчас, через месяц он уже не встанет. Я путёвки в долг взяла. Все ваши деньги, что вы переводили, они на обследования ушли, на препараты. Мама же тоже пенсию получает, нам раньше хватало. Лара, я прошу тебя. Прими маму. Коля больше никогда никуда не поедет.
Лариса сжала телефон. Пальцы побелели.
— В субботу во сколько привезёте? — спросила она сухим, механическим голосом.
— Часам к одиннадцати утра.
— Ждём.
Вечером Лариса вернулась домой. Муж ковырялся в прихожей с дверным замком, щёлкая отвёрткой. Она молча прошла на кухню, поставила чайник на конфорку. Гена зашёл следом, настороженно заглядывая ей в лицо.
— Я освободила нижние полки в нашем шкафу, — сказала Лариса, глядя на белую эмаль плиты. — Мамины вещи туда положим. Нашу кровать в спальне надо к стене придвинуть, чтобы она не свалилась ночью. Сами переберёмся на этот диван.
Гена удивлённо захлопал ресницами.
— Ты звонила Нине?
— Звонила.
— Ну и? Ругались?
— У Коли опухоль, Гена. Последняя стадия. Они в Турцию прощаться едут.
Муж тяжело осел на табуретку. Лицо у него вдруг стало серым, под глазами резко обозначились мешки. Он потёр лоб шершавой ладонью.
— Как последняя стадия? Колька же здоровый как бык. Он зимой в прорубь нырял постоянно.
— Вот так.
— Надо было сразу сказать, — пробормотал Гена, уставившись в линолеум. — Чего они в партизан играли. Я бы...
— Надо было, — отрезала Лариса. — Но теперь сиди и молчи. И помогай. Завтра купишь медицинскую клеёнку на матрас. И поручень для ванны на присосках, я в интернете видела.
— Куплю, — покорно согласился муж. — Завтра после работы сразу заеду.
Галину Васильевну привезли ровно в одиннадцать. Коля занёс две объёмные сумки. Лариса едва узнала мужа золовки. На нём мешком висела старая ветровка, джинсы собирались нелепыми складками на худых бёдрах. Лицо заострилось, приобрело землисто-жёлтый оттенок, а глаза казались огромными и неестественно блестящими.
— Спасибо, Ларис, — сказал он, протягивая руку. Ладонь была холодной и сухой, как пергамент. — Мы быстро. Туда и обратно.
Нина суетилась на кухне, выкладывала на стол блистеры с таблетками, торопливо объясняла.
— Это от давления, строго утром. Это для желудка, до еды. Это на ночь, если ноги крутить будет.
Галина Васильевна сидела на стуле в прихожей, опираясь здоровой левой рукой на палку, и виновато, как-то по-детски улыбалась.
Когда за Ниной и Колей щёлкнул замок, в квартире повисла тяжёлая, густая тишина.
— Ну что, Галина Васильевна, — Лариса бодро хлопнула в ладоши. — Пойдёмте располагаться.
Начался ад.
Лариса думала, что самое сложное — это физическая работа. Она жестоко ошибалась. Самым сложным оказалось терпеть запах старости и увядания, который мгновенно пропитал небольшую квартиру. Это был въедливый запах залежалого белья, камфорного спирта, дешёвого мыла и ещё чего-то неуловимо кислого.
Каждое утро Лариса вставала в шесть. Помогала свекрови подняться с кровати, поддерживала под локоть, пока та шаркала ногами по коридору. В ванной Лариса обтирала её влажной губкой, потому что залезть в саму ванну старушка не могла даже с поручнями.
— Ох, грехи мои тяжкие, — шептала свекровь, стыдливо отворачиваясь, пока Лариса стягивала с неё ночную рубашку. — Прости меня, Ларочка. Замучила я вас на старости лет. Уж лучше бы умерла тогда.
— Давай без вот этого вот, — машинально ворчала Лариса, перенимая Генину фразочку. — Поднимите здоровую руку. Вот так. Ничего страшного.
Гена полностью устранился. Он приходил с объектов ещё позже обычного. Быстро глотал еду на кухне, дежурно заглядывал в спальню к матери, бросал дежурное «Как дела, мамуль?» и убегал на продавленный диван в зал, немедленно включая телевизор погромче. Вся работа, вся тяжесть легла на Ларису.
Вечерами, еле отсидев смену в МФЦ, она бежала в ближайший супермаркет, потом стояла у плиты, готовя протёртые супы и жидкие каши. Свекровь ела медленно, половина капала на подбородок и воротник домашнего халата. Лариса стирала эти халаты каждый вечер, гладила, выдавала таблетки строго по часам.
На пятый день ночью Лариса проснулась от глухого, страшного стука. Вскочила, бросилась в спальню. Галина Васильевна лежала на полу возле кровати. Пыталась встать сама, чтобы не будить невестку для похода в туалет, и не удержала равновесие.
— Господи! — Лариса кинулась к ней. — Вы целы? Ничего не сломали?
— Цела, доченька, цела, — тихо плакала старушка, пытаясь ухватиться здоровой рукой за металлическую ножку кровати. — Ноги совсем не держат. Поясницу только ушибла.
Лариса попыталась её поднять. Свекровь оказалась неожиданно грузной, обмякшей. Лариса пыхтела, упиралась коленями в жёсткий ворс ковра, спина хрустнула острой, простреливающей болью.
— Гена! — крикнула она в темноту коридора. — Гена, иди сюда быстро!
Муж прибежал заспанный, в одних трусах. Вдвоём они с трудом водрузили тяжёлое тело на матрас.
— Ты чего её одну оставила? — ляпнул муж спросонья, потирая глаза.
Лариса медленно повернулась к нему. Внутри всё заледенело.
— Выйди отсюда. Просто выйди и закрой дверь, пока я тебе лицо не расцарапала.
Гена мгновенно испарился. Она налила свекрови воды из графина, поправила сбившееся одеяло.
— Ты иди спи, Ларочка, — шептала Галина Васильевна, утирая слёзы здоровой рукой. — Тебе же на работу завтра к людям идти.
— Спите, Галина Васильевна. Разберёмся.
Три недели тянулись мучительно, как густая патока. Лариса похудела, под глазами залегли несмываемые тёмные круги. Она забыла про свои планы купить новый комод, забыла про походы в торговый центр на выходных. Вся её жизнь сузилась до унизительного маршрута «работа — аптека — дом — плита — судно».
В пятницу, накануне возвращения Нины с Колей, телефон молчал.
В субботу утром Лариса не выдержала и набрала золовку сама.
— Нина, вы во сколько прилетаете? Нам суп свежий варить или вы сразу маму заберёте?
На том конце было шумно, на заднем плане играла весёлая турецкая музыка.
— Лара, — голос Нины дрожал от странного, истеричного возбуждения. — Мы билеты сдали. Мы ещё на две недели остаёмся.
Лариса опёрлась рукой о кухонный стол. Гладкая клеёнка показалась обжигающе холодной.
— В смысле на две недели?
— Коле лучше! — Нина почти кричала в трубку. — Лара, представляешь, он есть начал! Сам! Вчера целую тарелку рыбы съел и добавки попросил. Ему тут климат подошёл. Он улыбается, Лара. Он говорит, что у него совсем ничего не болит. Мы договорились с гидом, переехали в дешёвые апартаменты, продлили аренду. Деньги на карточке ещё есть немного. Ларочка, умоляю, подержите маму ещё полмесяца. Я век за вас молиться буду.
Лариса смотрела на облупившуюся краску на подоконнике. Две недели. Ещё четырнадцать дней запаха камфоры, бессонных ночей, протёртой пищи. Четырнадцать дней таскать тяжёлое тело на себе, срывая остатки здоровья.
— Подержим, — сказала Лариса ровно. И нажала красную кнопку отбоя.
Она прислонилась лбом к холодному кухонному шкафчику. В соседней квартире за стеной надрывно заработал перфоратор — кто-то делал ремонт, жил нормальной жизнью, выбирал плитку.
В коридоре послышалось шарканье. Галина Васильевна стояла в дверном проёме, криво опираясь на палку.
— Звонила Ниночка? — спросила свекровь тусклым, выцветшим голосом.
— Звонила. Они задерживаются. Коле там климат подошёл, аппетит появился.
Свекровь медленно опустила голову. Седые волосы выбились из жидкого пучка.
— Простите меня. Я же всё слышу, Ларочка. Стены-то картонные. И про квартиру слышала, когда вы с Геной ругались в тот вечер.
Лариса вздрогнула. Обернулась, стряхивая оцепенение.
— Я ведь почему Нине трёшку переписала, — Галина Васильевна смотрела на свои деформированные узловатые пальцы, вцепившиеся в ручку трости. — Гена-то мой, он мужик. Он как-то выгребет, выкрутится. А Ниночка бестолковая совсем. И Коля у неё такой же мечтатель, ни рубля за душой. Я думала, им поддержка нужна мощная. А оно вон как криво вышло. Выкарабкались вы с Геной сами. А я на вашей шее оказалась в самый тяжёлый час.
— Не выдумывайте, — буркнула Лариса, отворачиваясь к раковине и пуская тонкую струю воды.
— Я не выдумываю. Я жизнь насквозь вижу. Нина со мной извелась вся, почернела. И ты сейчас изводишься из-за меня. Я обуза. Никчёмная колода. Лучше бы меня тогда сразу прибрало, когда удар случился. Чем вот так небо коптить и хороших людей мучить.
— Перестаньте прибедняться, Галина Васильевна. Идите к себе, сейчас чай горячий принесу.
— Ларочка, — свекровь подняла слезящиеся глаза. — Спасибо тебе. Огромное материнское спасибо. Я знаю, что тебе невыносимо тяжело. Я вижу, как ты на меня смотришь иногда, когда силы кончаются. Но ты человек. Настоящий кремень. А Гена мой трус. Он в отца пошёл, тот тоже от трудностей всегда в гараж сбегал к мужикам, лишь бы дома проблемы не решать. Держится он только за счёт тебя.
Лариса ничего не ответила. Она стояла спиной к свекрови и яростно тёрла жёсткой стороной губки идеально чистую чашку, пока пальцы не свело судорогой.
Через две недели Нина приехала за матерью.
Коля в квартиру даже не поднялся, остался ждать внизу в такси. Нина была густо загорелая, но какая-то пугающе высохшая, с лихорадочным румянцем на скулах и бегающими глазами. Она суетливо собирала мамины вещи в клетчатую базарную сумку, роняла таблетки на пол, бессвязно тараторила.
— Спасибо, Лара, спасибо тебе огромное, — бормотала золовка, старательно избегая смотреть невестке в глаза. — Мы так хорошо отдохнули. Коля прямо расцвёл там на солнце. Врачи московские сказали, чудес не бывает и это временное улучшение, но может, химия теперь легче пойдёт. Силы хоть какие-то появились для борьбы.
Гена с готовностью помогал выводить мать к лифту, нежно придерживая под локоть. Галина Васильевна мелко крестила Ларису на прощание здоровой рукой прямо в дверях.
— Дай Бог тебе здоровья, доченька.
Дверь за ними гулко захлопнулась. Замки щёлкнули.
В двушке снова стало пронзительно тихо. Гена вернулся в коридор через десять минут.
— Ну всё, посадил в машину, уехали, — он энергично потёр руки, словно стряхивая с ладоней невидимую грязь. — Слава богу. Отмучились. Сейчас балконную дверь распахну, проветрим капитально, а то дышать совсем нечем.
Он пошёл в зал, дёрнул шпингалет. В квартиру ворвался гул машин с проспекта.
— Давай на выходных в магазин рванём? — бодро крикнул муж из комнаты, перекрывая уличный шум. — Сантехнику ту посмотрим. Деньги же целы, не потратили на сиделку, сейчас самое время ремонт начать, пока снова не началось.
Лариса стояла посреди кухни. В носу всё ещё стоял густой, липкий запах старого тела и медицинских препаратов. У неё зверски ломила ушибленная поясница от постоянных тяжестей, а кожа на руках покраснела и шелушилась от бесконечной стирки и мытья судна.
Она чётко понимала, что Нина так и осталась со своей огромной квартирой на Соколе. Нина благополучно получила от них больше миллиона за семь лет просто так. Нина съездила с умирающим мужем в красивый отпуск, подарив ему море.
А Лариса получила сорванную спину, истрёпанные нервы и великое право пойти выбирать унитаз для своей двушки, за которую горбатилась пятнадцать лет. Никто не вернул ей упущенные возможности, никто не отобрал у золовки имущество, а смертельная болезнь Коли не принесла Ларисе никакого злорадного утешения. Это была просто жизнь — корявая, несправедливая, выматывающая жилы и не дающая красивых ответов в конце.
— Лара! Ты слышишь меня? — снова позвал Гена, появляясь в дверях кухни с довольным лицом. — Едем за раковиной?
Лариса молча подошла к тумбе. Достала из выдвижного ящика новую упаковку поролоновых губок, с сухим треском разорвала прозрачную плёнку и аккуратно положила ярко-жёлтый квадрат на самый край металлической мойки.