Геннадий третий раз перевязывал галстук, а Людмила стояла в коридоре и чувствовала, как внутри всё сжимается. Юбилей Светы. Сорок человек гостей. И муж в том настроении, когда ему нужна сцена.
— Гена, я тебя очень прошу, — сказала она тихо. — Мы со Светой с техникума дружим. Не устраивай сегодня представление.
— Какое представление? Ты о чём вообще?
— На свадьбе у Нади ты весь вечер анекдоты травил, люди есть не успевали. На дне рождения у твоего брата полез спорить с его начальником про политику.
— Потому что он глупости нёс.
Людмила вздохнула. Двадцать с лишним лет она пыталась объяснить мужу простую вещь: не каждое мероприятие — его сцена. Но Геннадий был уверен, что любая компания без него — это похороны.
— Там будут Светины коллеги из поликлиники, родственники. Люди серьёзные.
— Вот и развлеку их, а то засохнут со своими разговорами про давление и пенсию.
— Гена.
— Что — Гена? Ладно, постараюсь вести себя прилично. Хотя не понимаю, зачем ты меня вообще тащишь, раз я такой неудобный.
Людмила промолчала. Она и сама не понимала, зачем. Может, потому что всю жизнь приходила везде с мужем, и появиться одной означало бы признать то, что она старательно прятала даже от себя.
Ресторан «Берёзка» на Пролетарской выбрали, потому что там делали скидку на банкеты в будни. Светлана собрала человек сорок: коллеги, соседки, родня. Столы стояли буквой «П», в центре крутился диско-шар, оставшийся ещё с девяностых.
Людмила поздравила подругу, вручила конверт и букет.
— Садитесь вон туда, я вас рядом с Ниной посадила, — Светлана сияла. — Помнишь её? Мы втроём в техникуме учились.
Людмила помнила. Нина работала теперь главбухом на мясокомбинате, жила одна после развода, помогала дочери с внуками.
Геннадий сразу оценил обстановку: столы, люди, микрофон в углу. Глаза его загорелись.
— Хороший банкет. Только тамада какой-то вялый, да?
Тамадой был молодой парень, племянник именинницы, который честно пытался вести программу по бумажке.
— Гена, он старается.
— Старается он. Сейчас люди заснут под его конкурсы.
Первый час прошёл относительно спокойно. Геннадий выпил, закусил, пошутил с соседом по столу. Людмила начала расслабляться.
Не помогло.
После третьего тоста Геннадий встал с бокалом и постучал вилкой по стеклу.
— Разрешите мне сказать. Я Светлану Ивановну знаю уже лет двадцать, через свою жену. И хочу сказать, что она — удивительная женщина. Не то что некоторые.
Он засмеялся, ожидая реакции. Несколько человек неуверенно улыбнулись.
— Светлана Ивановна на работе — врач от бога. А моя Людмила столько лет в своей конторе бумажки перекладывает, до сих пор не понял, чем она там занимается.
Людмила почувствовала, как горят щёки. Она работала специалистом в пенсионном фонде — оформляла людям пенсии, разбиралась в законах, которые менялись каждый квартал. Но для него это было «перекладывание бумажек».
— Гена, сядь, — прошептала она.
— Подожди, я не договорил. Так вот, Светлана Ивановна — это огонь-баба. А моя сидит, молчит, два слова за вечер не скажет. Я её из грязи вытащил, можно сказать, а она ещё недовольна.
Он снова засмеялся.
Людмила сидела неподвижно. «Из грязи вытащил». Она познакомилась с Геннадием, когда работала и снимала комнату, сама оплачивала учёбу. Он работал водителем на заводе, жил с мамой. Квартиру, в которой они сейчас живут, она купила на деньги, оставшиеся от бабушки, — та перед смертью продала дом в Саратове и всё отдала внучке. Поэтому и оформили на Людмилу, это было её наследство. А его вклад — взять кредит на ремонт, который она потом пять лет выплачивала из своей зарплаты.
— За Светлану Ивановну, — закончил Геннадий и выпил.
— Ты как? — Нина тронула её за руку, когда Геннадий отошёл покурить.
— Нормально.
— Людмила, я тебя сто лет знаю. Ты не нормально.
— Он выпил просто.
— Он и трезвый такой же. Помнишь, на твоём юбилее? Про твои пельмени шутил, что в них мясо искать надо с лупой.
Людмила помнила. И про пельмени, и про её причёску, и про то, как она водит машину.
— Почему ты это терпишь?
— А что делать?
— Уйти.
— Куда? Мне пятьдесят два года.
— И что? Мне пятьдесят четыре, ушла шесть лет назад. Живу. Не умерла.
— У тебя была причина.
— А тут что, не причина? Он тебя при всех унижает.
Людмила не ответила. Что она могла сказать? Что привыкла? Что боится остаться одна? Что легче терпеть, чем менять жизнь?
— Ты же умная, Люда. Людям пенсии пересчитываешь, чтобы копейку не потеряли. А себя посчитать не можешь?
С другого конца зала донёсся громкий смех — Геннадий вернулся и уже развлекал женскую половину стола.
— Он талант зарывает, понимаете? — доносилось оттуда. — Я ему говорю: давай договор перезаключим, а он мне — подожди. Второй год жду.
Людмила знала эту историю. Геннадий работал экспедитором в транспортной компании. Начальник его не повышал, потому что он три раза опаздывал на развоз и один раз потерял накладные. Но в его версии он был непризнанным гением.
— Пойду подышу, — сказала Людмила и встала.
На улице было прохладно — апрель выдался холодный, а она вышла в одном платье.
Из ресторана доносилась музыка. Потом голос Геннадия в микрофон: «А сейчас я спою для именинницы».
Людмила обхватила себя руками. Петь он не умел. Совсем. Но это его никогда не останавливало.
Она простояла минут двадцать, пока совсем не замёрзла.
За это время Геннадий успел спеть «Миллион алых роз», станцевать с чужой женой в красном платье и опрокинуть вазу с цветами.
— О, пропажа нашлась! — он увидел Людмилу и махнул рукой. — Иди сюда, а то все уже спрашивают, куда жена делась.
Людмила села на своё место.
Геннадий продолжал царствовать. Теперь он рассказывал про отпуск.
— Я ей говорю: поехали в Турцию, как люди. А она: давай на даче. Двадцать лет на этой даче торчим, картошку сажаем. Вот и сиди теперь с картошкой, а я, может, хочу море.
— Дача — это хорошо, — вставила Светлана, пытаясь сгладить. — Своё, природа.
— Да какое своё? Шесть соток и домик, в котором мышей больше, чем мебели. Я говорю: продай, добавим на что-нибудь путное, — а она: память о родителях.
Людмила молчала. Дача досталась от мамы. Шесть соток, старый дом, яблони, которые мама сажала ещё молодой. Геннадий каждый год предлагал продать. Она каждый год отказывалась.
— Слушай, давай я тебя сфотографирую на память, — сказала Нина, доставая телефон. — Платье красивое.
Людмила слабо улыбнулась. Нина щёлкнула пару раз, потом отвлеклась на разговор с соседкой. Телефон остался лежать на столе, камера не выключилась.
Геннадий исчез минут на двадцать. Людмила не искала — думала, в курилке или разговаривает с кем-то.
Потом Нина толкнула её локтем и показала на телефон.
— Посмотри. Это случайно записалось, я хотела удалить, но потом решила — ты должна знать.
Видео. Нина снимала женщину в красном платье за соседним столом — хотела показать кому-то наряд. Но в кадр попал Геннадий, который стоял рядом с её мужем — мужчиной в сером пиджаке.
Голос Геннадия был отчётливо слышен:
— ...да я с ней только из-за квартиры живу. Она же меня обслуживает бесплатно — готовит, стирает, убирает. Зачем мне эту лодку раскачивать?
— А любовь там как? — спросил мужчина в сером.
— Какая любовь, ты шутишь? Она как тумбочка, только разговаривает. Но тумбочка полезная, понимаешь? Вот и живём. Она терпит, я терплю. Пока меня устраивает — зачем дёргаться?
Видео закончилось.
Людмила сидела неподвижно. В ушах шумело.
— Люда, ты как? — голос Нины доносился как из-под воды.
— Можешь мне это переслать?
— Зачем?
— Чтобы не забыть.
Домой ехали на такси. Геннадий был навеселе, напевал что-то, смотрел в телефон.
— Хороший юбилей был. Светка молодец.
Людмила не ответила.
— Чего молчишь? Опять дуешься?
— Нет.
— Ну и хорошо. А то вечно найдёшь к чему придраться. То не так пошутил, это не так сказал. Люди смеются, одна ты как мымра сидишь. С тобой скучно, Людмила. Просто скучно.
Таксист покосился в зеркало.
— Гена, давай дома поговорим.
Дома Геннадий сразу включил телевизор и развалился на диване.
— Чай будешь делать?
— Нет.
Людмила прошла в спальню. Села на кровать. Открыла видео ещё раз.
«Она как тумбочка, только разговаривает».
Она достала из шкафа папку с документами. Свидетельство о собственности на квартиру — оформлено на неё одну, куплена на унаследованные деньги, по закону это её личное имущество. Дача — тоже наследство от мамы. Машину она купила три года назад, оформила на себя, деньги копила отдельно на свой счёт — Геннадий даже не знал, сколько там было. После его выходок на корпоративах она перестала складывать всё в общий котёл.
Кредитов нет. Всё выплачено.
Людмила посидела с папкой на коленях. Потом встала и вышла в гостиную.
— Гена, нам надо поговорить.
— Подожди, там футбол.
— Это важно.
Он нехотя убавил звук.
— Ну?
— Я хочу развестись.
Пауза. Потом он засмеялся.
— Серьёзно?
— Да.
— Людмила, ты выпила? С чего вдруг?
— Я не буду объяснять.
Геннадий сел прямо.
— Это из-за юбилея? Из-за того, что я там пошутил? Да я не со зла.
— Я знаю.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что это не шутки для тебя. Ты так думаешь.
— Что я думаю?
Людмила достала телефон. Включила видео. Поставила на стол.
«Она как тумбочка, только разговаривает».
Геннадий слушал свой голос. Лицо его вытянулось.
— Это кто снял?
— Не важно.
— Важно. Кто меня снимал?
— Гена. Это единственное, что тебя волнует?
— Я имею право знать.
— Тебя случайно записали. Ты громко разговаривал.
Он помолчал.
— Ладно, сказал глупость. Выпил, бывает. Ты же не будешь из-за этого ломать семью?
— Семью?
— Да, семью. Столько лет, между прочим. Это не шутки.
Людмила смотрела на него. Столько лет он называл её скучной, критиковал при людях, смеялся над её работой. Столько лет она думала, что это её проблема — слишком чувствительная, обидчивая. А оказывается, она просто тумбочка. Полезная.
— Знаешь, я всё это время думала, что со мной что-то не так. Что я правда скучная, не умею веселиться. А я просто мебель для тебя.
— Людмила, это была шутка. Мужики так разговаривают.
— Для меня не шутка.
Он снова сел.
— Хорошо, я был неправ. Извини. Больше не повторится.
— Дело не в извинениях.
— А в чём тогда?
— В том, что ты так живёшь. С тумбочкой, которая тебя обслуживает. И я так жить не хочу.
— А зачем тебе другая жизнь? — он вдруг озлился. — Думаешь, кому-то ещё нужна? Пятьдесят два года, характер кислый. Кто тебя возьмёт?
— Может, никто. Но одна я точно проживу.
— На что? На свою пенсию?
— На свою квартиру, которая оформлена на меня и куплена на мои деньги. Дача моя. Машина моя. Можешь пожить один, посмотреть — как это, без тумбочки.
Геннадий замер.
— В смысле — твоя квартира?
— В прямом. На бабушкино наследство куплена, ты забыл? Это моя личная собственность. По закону.
— Мы двадцать с лишним лет тут живём!
— И что? Жил — не значит владел.
До полуночи он метался. Кричал, что она неблагодарная. Что он на неё жизнь положил. Потом просил прощения, говорил — погорячился, любит по-своему.
Людмила собирала сумку.
— Ты куда на ночь глядя?
— К Нине.
— Это глупо.
— Может быть.
— Ты пожалеешь.
— Может быть.
— Подожди до утра, нормально поговорим.
— Поговорим. Через юриста.
Она надела куртку.
— Ты серьёзно так уйдёшь?
— Да.
— И что мне делать?
Людмила остановилась у двери.
— Не знаю, Гена. Как-нибудь. Ты же у нас душа компании, найдёшь себе новую тумбочку.
Нина встретила с чаем и бутербродами.
— Думала, передумаешь.
— Не передумала.
— Он звонил уже?
— Три раза. Не беру.
Нина кивнула.
— Знаешь, я когда от своего уходила, тоже думала — не переживу. А потом оказалось, что переживать-то нечего было. Только страх, который сама себе придумала.
Людмила кивнула. Руки уже не тряслись.
— Я сегодня поняла одну вещь. Столько лет боялась остаться одна. А надо было бояться остаться с ним.
Через неделю Геннадий позвонил и сказал, что обдумал ситуацию.
— Давай так: квартиру разменяем, я получу долю, ты свою. Дачу продадим.
— Квартира моя, — напомнила Людмила. — Наследство. Дача — тоже. По закону тебе ничего не положено.
— Это несправедливо.
— Это закон.
— Я столько лет работал!
— Я тоже. Только ты — на себя, а я — на семью. Которой, как выяснилось, не было.
— То есть хочешь оставить меня ни с чем?
— Хочу оставить себе своё. Наконец-то.
Она положила трубку.
Через месяц развод оформили. Геннадий съехал к брату, потом снял комнату. Звонил, писал.
— Людмила, ну давай хотя бы поговорим.
— О чём?
— Столько лет вместе. Неужели никаких чувств?
— Осталось облегчение, Гена. Только оно.
Летом Людмила уехала на дачу. Одна. Впервые за двадцать лет — без его комментариев, что всё криво, скучно и лучше бы продать.
Поправила забор, который он обещал починить последние пять лет. Покрасила крыльцо. Посадила новые кусты смородины.
Нина приезжала на выходные.
— Скучаешь?
— Иногда. По привычке.
— Пройдёт.
— Уже проходит.
Светлана звонила, рассказывала, что Геннадий приходил к ней — не мириться, а жаловаться. Говорил, это она виновата, устроила юбилей, где его подставили.
— Представляешь? — смеялась Светлана. — Я, оказывается, во всём виновата.
— Он всегда найдёт виноватого. Главное — чтобы не он.
К осени Людмила затеяла ремонт. Выкинула его диван, на котором он лежал столько лет. Купила новый — поменьше, светлый. Переставила мебель так, как хотела сама.
Вечерами смотрела сериалы, которые он не давал включать. Готовила то, что нравилось ей. Спала посередине кровати.
Нина говорила — расцвела.
— Это от тишины, — отвечала Людмила. — Просто от тишины.
В ноябре она столкнулась с Геннадием в магазине. Случайно, возле касс.
Он постарел за эти месяцы. Или она раньше не замечала.
— Привет.
— Привет.
— Как ты?
— Хорошо.
Он мялся, перекладывая корзинку из руки в руку.
— Может, встретимся как-нибудь? Поговорим. Столько лет вместе всё-таки.
Людмила посмотрела на него. На мужчину, который называл её тумбочкой. Смеялся над ней при чужих людях. Считал, что она должна терпеть — потому что деваться ей некуда.
— Нет, Гена. Не встретимся.
— Почему?
— Потому что мне теперь хорошо. А с тобой — не было.
Она взяла свой пакет и пошла к выходу.
Он остался стоять с корзинкой, в которой лежали пельмени, хлеб и молоко.
Людмила вышла на улицу, достала телефон и набрала Нину.
— Ты дома? Заеду через полчаса, кофе попьём.
— Случилось что?
— Нет. Просто хочется поболтать.
Она убрала телефон в сумку и пошла к машине.