Лучшие описания, передающие атмосферу города и суть происходящего, пусть и субъективную, - это записки и воспоминания очевидцев. Однажды таким очевидцем страшных событий на переломе эпох в Севастополе стал Александр Вертинский. Именно его заметки мне показались наиболее объективными, пусть и с примесью разочарования от понимания безысходности происходящего. А, может, эта грусть была и от того,что видел Вертинский, когда служил медбратом на санитарном поезде, организованном М. С. Морозовой в годы Первой мировой. На счету "брата Пьеро" 35 тысяч сложных перевязок: его пластичные, чувственные и тонко понимающие руки отлично справлялись с такими перевязками, а еще успокаивали физическую боль игрой на гитаре. Белые отступали под неустанным натиском Красной Армии. Уже отдали Ростов, Новочеркасск, Таганрог. Элегантные штабные офицеры исчезли, остались простые, будничные, серые люди, плохо одетые, усталые, растерянные. Вместе с армией катился и я со своими концертами. Под неудержимым натиском
Лучшие описания, передающие атмосферу города и суть происходящего, пусть и субъективную, - это записки и воспоминания очевидцев. Однажды таким очевидцем страшных событий на переломе эпох в Севастополе стал Александр Вертинский. Именно его заметки мне показались наиболее объективными, пусть и с примесью разочарования от понимания безысходности происходящего.
А, может, эта грусть была и от того,что видел Вертинский, когда служил медбратом на санитарном поезде, организованном М. С. Морозовой в годы Первой мировой. На счету "брата Пьеро" 35 тысяч сложных перевязок: его пластичные, чувственные и тонко понимающие руки отлично справлялись с такими перевязками, а еще успокаивали физическую боль игрой на гитаре.
Белые отступали под неустанным натиском Красной Армии. Уже отдали Ростов, Новочеркасск, Таганрог. Элегантные штабные офицеры исчезли, остались простые, будничные, серые люди, плохо одетые, усталые, растерянные. Вместе с армией катился и я со своими концертами.
Под неудержимым натиском Красной Армии белые докатились до Перекопа. Крым был последним клочком русской земли, судорожно удерживаемым горстью усталых, измученных, упрямых людей, уже не веривших ни в своих вождей, ни в свою авантюру. Белая армия фактически перестала существовать. Были только разрозненные и кое-как собранные остатки. Генералы перессорились, не поделив воображаемой власти, часть из них уже удрала за границу, кто-то застрелился, кто-то перешел к красным, кто-то исчез в неизвестном направлении.
Но армия разлагалась и таяла на глазах у всех. Дезертиры с фронта, оборванные, грязные и исхудавшие, наивно переодетые в случайное штатское платье, бродили по Севастополю, заполняя улицы, рестораны, где уже нечем было кормить, пустые магазины, грязные кафе и кондитерские. Они ждали чего угодно, но только не такого отчаянного поражения. Они не могли осознать случившегося и только жалобно скулили, когда кто-нибудь пытался с ними заговорить.
Спали всюду: на бульварных скамейках, в вестибюлях гостиниц и прямо на тротуарах, благо ночи в Крыму были теплые. А те, кто еще носил форму — отпускные, командированные в тыл, — по целым дням толклись в комендатуре, где с утра до ночи бегали с бумагами под мышкой военные чиновники, охрипшие и ошалевшие, которые сами ничего не знали и никому и ничему помочь уже не могли. Они рвали взятки с живого и мертвого и этим ограничивались.
Высокие, худые, как жерди, великосветские дамы и девицы, бывшие фрейлины двора, графини, княжны и баронессы, с длинными, породистыми, лошадиными лицами, некрасивые и надменные, продавали на черном рынке по утрам свои фрейлинские брильянтовые шифры и фамильные драгоценности, обиженно шевеля дрожащими губами. Слезы не высыхали у них на глазах. Спекулянты платили им «колокольчиками» — крупными корниловскими тысячерублевками, которые уже никто не хотел брать.
Днем они толклись в посольствах и консульствах иностранных держав — в коридорах — в какой-то тайной надежде на чтото, в учреждениях, бюро и комитетах, где вовсю торговали пропусками, где за приличные деньги можно было купить паспорт любой иностранной державы. Их было видно отовсюду. Котиковый сак. Тюрбан на голове. Заплаканные глаза и мольба: «Визу на Варну!», «В Чехию, в Сербию, в Турцию!» Куда угодно! Только бежать!.. Они не мылись неделями. спали не раздеваясь.
От них шел одуряющий запах пронзительного Лоригана Коти, перемешанный с запахом едкого пота. Никто из них ничего не понимал. Точно их контузило, оглушило каким-то внезапным обвалом.
В небольшом театрике «Ренессанс», где еще играла чья-то халтурная труппа, по ручкам бархатных кресел ползали вши. Ведро холодной воды для умывания стоило сто тысяч. Все исчислялось в миллионах, или «лимонах», как их называли.
....По ночам в ресторанах и кабаре, где подавали особы женского пола весьма сомнительного вида, пьяное белое офицерье, пропивая награбленное, стреляло из револьверов в потолок, в хрустальные люстры и пело «Боже, царя храни», заставляя публику вставать под дулами револьверов.
В гостинице Киста, единственной приличной в городе, собралась вся наша братия. Там жили актеры, кое-кто из писателей и бесконечное количество дам.
По улицам ходил маленький князь Мурузи и, встречая знакомых, сладко и заливисто разговаривал, сильно картавя.
— Тут нет жизни, — восклицал он, всплескивая ручками. — Надо ехать на фгонт! Это безобгазие!
Однако сам он ни на какой «фгонт» не ехал. Уговаривать нас он начал еще в Одессе. И теперь докатился до Севастополя. Исчерпав источник патриотического возбуждения, он озабоченно спрашивал у меня:
— Скажите, догогой, а где тут хагашо когмят?
— Тут. У Киста, — отвечал я.— Тут же и хорошо, тут же и плохо. Потому что другого места все равно нет...
...Город кишел контрразведками и консульствами всех национальностей. За деньги можно было купить любой паспорт. Их продавали открыто, как пирожные. Какие-то люди на улицах вслух предлагали вам принять любое подданство.
Знакомый восточный князь Меламед купил шхуну и гостеприимно предлагал актерам ехать на ней в Турцию. Предлагал мне, Собинову, Барановской и Плевицкой. Молодые актеры нанимались кочегарами на «Рион», большой пароход, стоявший в порту. Спекулянты волновались и покупали все, что возможно, чтобы только отделаться от корниловских «колокольчиков». В такие дни на стенах города вдруг появлялись раскаленные приказы генерала Слащова: «Гыловая сволочь! Распаковывайте ваши чемоданы! На этот раз я опять отстоял для вас Перекоп!»
Иногда в осенние ночи, когда море шумело и билось за окнами нашей гостиницы, часа в три приезжал с фронта Слащов со своей свитой. Испуганные лакеи спешно накрывали стол внизу в ресторане. Сверху стаскивали меня и пианино. Я одевался, стуча зубами. Сходил вниз, пил с ними водку, разговаривал, потом пел по его просьбе. Но водка не шла. Голова болела, было грустно, страшно и пусто. Слащов дергался, как марионетка на нитках, — хрипел, давил руками бокалы и, кривя страшный рот, говорил, сплевывая на пол:
— Пока у меня хватит семечек, Перекопа не сдам!
— Почему семечек? — спрашивал я.
— Ая, видишь ли, иду в атаку с семечками вруке! Это развлекает и успокаивает моих мальчиков!
Мы уже были на «ты».
Черноморский матрос Федор Баткин, краснобай, демагог и пустомеля, «выдвиженец» Керенского, кого-то в чем-то безуспешно убеждал. Люди пожимали плечами и, не дослушав, уходили.
— Визу, визу, визу! Куда угодно! Хоть на край света!
Остальное никого не интересовало. А Слащов уже безумствовал. В Джанкое он приказал повесить на фонарях железнодорожных рабочих за отказ исполнить его приказы. С Перекопа бежали. Офицеры переодевались в штатское.
На рейде стоял пароход «Великий князь Александр Михайлович». Капитан его, грек, был моим знакомым. Пароход отходил в Константинополь. На нем уезжал Врангель со своей свитой. Ночью, встретив капитана в гостинице, я попросил его взять меня с собой. Он согласился.
Утром, захватив с собой своего единственного друга, актера Путяту, и пианиста, я уехал из Севастополя.
Про исход от Татьяны Григорьевны Гнедич из неопубликованных воспоминаний. Наскоро просмотрела ее биографию и нигде не встретила упоминания об эмиграции, точнее ее попытке:
В Севастопольском порту в январе 1920 года делалось что-то невообразимое: сотни судов стояли у пристаней, одно к другому - рядом по 4-5 штук. Для того, чтобы попасть на более далеко стоящее судно, приходилось переправляться через два-три, стоявших ближе к берегу. "Харакс" стоял не то третьим, не то четвертым. Особенно трудно было переправляться на его палубу с палубы какой-то низкой баржи. Палубы были соединены какой-то узкой доской с веревочными перилами с одной стороны. Доска гнулась и, казалось, ерзала. Под доской - между баржей и "Хараксом" - чернела мутная, сальная, белесоватая от нефти вода. И вот по этой жердочке мы переправились: носильщики с вещами, отец, мама - лицо у нее было все такое же: остановившиеся слезы и решимость…
А вот еще для атмосферности 1920 года и от К. Паустовского:
...К Севастополю мы подходили словно к сказочному городу. С моря он необычайно красив. Здесь тепло. Райкомвод дал мне комнату на Садовой 12, недалеко – почти радом с Соборной, где ты жила. Я бродил по знакомым местам, зашел во двор (старуха Чуева жива), и все время мне было так хорошо и грустно, и я думал о моем зайчишке, вспоминал 16 год...
Как уютен и солнечен Севастополь. Как тепло, ярко, южно....
Здесь дороговизна...
...Голод здесь жуткий, под его впечатлением проходят все дни. Город мертвый и притихший. На улицах бродят толпы голодных. Хлеб надо заворачивать и прятать под пальто – иначе вырвут. В каждой столовой есть специальный человек, который стоит у двери и отгоняет толпу голодных палкой. В такой обстановке приходится мне обедать.