Вечер в квартире на девятом этаже всегда пах одинаково: щами и усталостью. Сегодня к этому примешивался ещё запах растворителя — сосед за стеной который месяц делал ремонт и никак не мог его доделать. Дмитрий повернул ключ в замке, толкнул дверь и на секунду замер на пороге, прислушиваясь к себе. Домашняя тишина должна была бы успокаивать после дня, проведённого в душном офисе, но вместо этого она давила на уши какой-то особенной, тягучей тяжестью.
Из кухни доносилось негромкое шипение сковородки и шум воды. Варился ужин. Тот самый, к которому он привык за тридцать пять лет жизни: дешёвый, сытный, без изысков. Мать встречала его с работы всегда одинаково — стоя у плиты. Он снял ботинки, повесил куртку и прошёл в комнату, стараясь ступать как можно тише, но скрипучий пол выдал его сразу.
— Дима, ты? — голос матери донёсся из кухни, приглушённый шумом вытяжки. — Ужинать будешь?
— Угу, — буркнул он в ответ, плюхаясь на диван и запуская пальцы в волосы. Голова гудела после совещания, на котором начальник снова обещал премию, но когда и какую — было непонятно.
Телефон жены лежал на журнальном столике. Рядом с пультом от телевизора и недопитой кружкой чая, на поверхности которого уже образовалась тонкая плёнка. Стекло экрана слабо светилось — пришло уведомление. Дмитрий покосился на него без особого интереса, просто потому что взгляд упал. Короткое сообщение от банка. Обычно он не читал чужую переписку, но сегодня рука сама потянулась к телефону. Свой он оставил в машине, на зарядке, а нужно было срочно позвонить по одному вопросу, пока не закрылся сервисный центр.
Он взял трубку. Экран послушно загорелся, показывая пропущенные вызовы и уведомления. И среди прочего — чек. Чек из салона красоты на пятьдесят две тысячи рублей.
Дмитрий смотрел на эти цифры и не верил глазам. Пятьдесят две тысячи. Он пересчитал мысленно, убирая мысленно лишние ноли, но ноли не убирались. Половина его зарплаты. Почти вся материнская пенсия за три месяца. Сумма, на которую они могли бы заплатить за коммуналку за полгода вперёд.
Он ещё сидел, вцепившись пальцами в телефон, когда в прихожей щёлкнул замок. Вернулась Лена.
Она вошла быстро, с лёгким шорохом одежды и запахом духов — свежим, дорогим, тем самым, который Дима всегда чувствовал, когда они только начинали встречаться и который сейчас показался ему оскорбительным. Лена была в новом пальто, сером, с красивым воротником. Волосы уложены, на губах — аккуратная помада, глаза блестят. Она явно была довольна собой.
— О, ты уже дома? — спросила она, скидывая сапоги и не глядя на него. — А я сегодня вырвалась, наконец-то привела себя в порядок. Ты представляешь, в этом салоне такая очередь, я два часа просидела, но оно того стоило...
Она говорила и говорила, а Дмитрий смотрел на неё и видел не жену, а чужую, далёкую женщину, которая живёт в его квартире, ест его еду и тратит деньги так, будто они с деревьев падают.
— Чего молчишь? — Лена наконец заметила его взгляд. Улыбка сползла с её лица. — Что случилось?
Вместо ответа он протянул ей телефон. Экран всё ещё горел, высвечивая злополучный чек.
Лена взяла трубку, глянула мельком и пожала плечами.
— Ну да, я сегодня была в салоне. И что?
— Что? — голос Дмитрия сорвался на хрип. Он встал с дивана, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, тёмная волна. — Ты спрашиваешь — что? Ты где живёшь вообще? Ты видела, сколько это стоит?
— Дима, я работаю, я имею право...
— Ты имеешь право? — перебил он, повышая голос. — А моя мать имеет право не доедать вчерашний суп? Она на кухне горбатится целыми днями, готовит тебе, убирает за твоим сыном, а ты...
— Не смей трогать моего сына! — Лена тоже вспыхнула, голос её зазвенел. — И прекрати орать. Что я, по-твоему, должна ходить оборванкой? Твоя мать сама выбрала такую жизнь, она никуда не выходит, ничем не интересуется, кроме своей кухни...
Из кухни донёсся звук — упала крышка. Дмитрий обернулся и увидел в дверях мать. Нина Павловна стояла в своём неизменном ситцевом халате в цветочек, вытирая руки о полотенце. Лицо у неё было испуганное и виноватое, как будто это она была причиной ссоры.
— Дима, сынок, не надо, — тихо сказала она. — Не ссорьтесь. Леночка, всё хорошо, я понимаю, вам молодым нужно... Я поем и так, мне много не надо. Щи сегодня наваристые получились, я картошки побольше положила, чтобы погуще...
Она говорила это и смотрела на сына с такой жалобной, собачьей преданностью, что Дмитрию захотелось разбить кулаком стену. Мать стояла тут, в этом халате, который она носила уже лет десять, с её натруженными руками, с её вечной готовностью уступить, стерпеть, промолчать — а рядом стояла Лена, пахнущая дорогой косметикой, в новом пальто, с идеальным маникюром, и даже не смотрела в сторону свекрови.
— Видишь? — Дмитрий повернулся к жене, и в голосе его была уже не злость, а ледяная ярость. — Видишь, что ты делаешь? Мать с хлеба на воду перебивается, а ты по салонам красоты разъезжаешь! Она последнее отдаёт, а тебе всё мало!
Лена побелела. Губы её задрожали, но она сдержалась, не заплакала. Швырнула телефон на диван, так что тот подскочил и упал на пол.
— Ты... ты даже не хочешь слушать, — выдохнула она. — Ты всегда только мать слушаешь. Только её голос для тебя важен.
Она резко развернулась и ушла в спальню. Дверь хлопнула так, что дрогнули стены.
В прихожей повисла тишина. Только вода в кране на кухне продолжала шуметь, да сосед за стеной вдруг включил перфоратор и засверлил с удвоенной силой.
Нина Павловна всхлипнула и прижала полотенце к лицу.
— Димочка, это я во всём виновата, я... Не надо было сюда переезжать, не надо было вам мешать. Чужая я тут, чужая...
— Мам, перестань, — устало сказал Дмитрий. Гнев схлынул так же внезапно, как и нахлынул, оставив после себя только тяжёлую пустоту в груди. — Ты здесь не чужая. Ты здесь своя. А кто чужая — это ещё вопрос.
Он подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло и закрыл глаза. За окном был вечерний город, огни чужих окон, чужая жизнь. А в его собственной жизни сейчас было только два запаха: запах материнских щей и запах жениных духов. И они больше не смешивались. Они враждовали.
Он стоял у окна и смотрел на огни чужого города, стараясь не думать о том, что только что произошло. Лампа на кухне горела тускло, мать возилась у плиты, хотя ужин давно был готов. Она всегда находила себе дело, когда нервничала — переставляла кастрюли, протирала и без того чистые тарелки, только бы занять руки.
— Димочка, ты бы присел, — донеслось из-за спины. — Сейчас чайку налью, мяты добавила, ты любишь.
Он не ответил. Лбом к стеклу, глаза закрыты. Хотелось провалиться сквозь землю, сквозь этот девятый этаж, сквозь бетон и арматуру — только бы не слышать, не чувствовать, не решать ничего.
— Она не со зла, — тихо продолжала мать. — Молодые они, Лена твоя, ей хочется красивой жизни. Ты не серчай на неё сильно.
Дмитрий усмехнулся, не размыкая век. Мать всегда так: сама обиженная, сама ущемлённая, а первой же начинает заступаться за обидчика. Он знал этот приём. С детства знал. Когда соседский мальчишка разбил ему нос, мать побежала извиняться перед его родителями. Когда учительница в школе незаслуженно двойку поставила, мать сказала: «Сама виновата, надо было лучше учить». Она умела прощать всех, кроме себя. И, кажется, кроме него.
— Мам, перестань, — сказал он наконец, поворачиваясь. — Не надо за неё заступаться. Она не права, и ты это знаешь.
Нина Павловна всплеснула руками, но промолчала. Поставила на стол две чашки — старые, с облупившейся позолотой по краям, ещё с её молодости. Заварка в чайнике была слабая, он заметил: мать экономила на всём, даже на чае. А ведь она могла бы сидеть сейчас в уютном кресле, смотреть телевизор, не знать забот. Могла бы, если бы не разменяла тогда свою квартиру, чтобы помочь им с ипотекой. Если бы не переехала сюда, в эту маленькую комнату, которую они называли гостевой, хотя гости здесь бывали раз в год по обещанию.
— Ты присядь, сынок, — повторила она. — Посиди с матерью.
Он сел. Руки сами потянулись к чашке, обхватили тёплые бока. За стеной перфоратор наконец заткнулся — то ли сосед устал, то ли время позднее. Стало слышно, как тикают настенные часы в прихожей. Кукушка давно сломалась, но механизм работал исправно, отсчитывая секунды.
— Я всё думаю, — начала Нина Павловна осторожно, глядя в свою чашку, — может, мне правда уехать? К тёте Клаве, например. У неё как раз комната освободилась, дочь замуж вышла, переехала к мужу. Она звала.
— К тёте Клаве? — Дмитрий поднял глаза. — В её двадцать метров с удобствами на лестничной клетке? Мам, ты с ума сошла.
— А что? Люди живут. И соседи там хорошие, я Клаву с молодости знаю, мы с ней на одном заводе начинали. Она одна сейчас, скучает. Вместе вечера коротать будем.
— Никуда ты не поедешь, — отрезал он жёстче, чем хотел. — Ты здесь нужна. Внуку нужна.
Она вздохнула, помешивая ложечкой чай, хотя сахар туда не клала. Этот жест Дмитрий тоже помнил с детства: когда мать о чём-то переживала, она всегда машинально водила ложечкой по кругу, как будто пыталась размешать свои мысли.
— А Лене я нужна? — спросила она тихо. — Она на меня смотрит как на... ну как на прислугу. Я чувствую, Дима. Я глазами не слепая.
— Лена... — начал он и замолчал. Что он мог сказать? Что Лена не права? Но Лена была его женой. Он выбрал её сам, против материного желания, между прочим. Сам привёл в дом, сам настоял, чтобы они жили вместе. И теперь получалось, что он разрывался между двумя женщинами, и каждая тянула в свою сторону.
— Ты на неё внимание не обращай, — сказал он наконец. — Она с характером, да. Но она хорошая. Работящая. И к Пашке твоему хорошо относится, ты же видишь.
Пашка — сын от первого брака, двенадцатилетний мальчишка, который сейчас, к счастью, спал в своей комнате и не слышал этого скандала. Лена и правда нашла с ним общий язык, хотя мачехой стала всего два года назад. Это Дмитрий ценил. Но сегодняшнее поведение жены перечёркивало всё хорошее.
— Хорошая, — эхом отозвалась мать. — А почему тогда она мне слова доброго никогда не скажет? Почему я для неё как пустое место? Я же не прошу много, Дима. Я просто хочу, чтобы меня за человека считали.
— Мам...
— Нет, ты послушай. — Она подняла на него глаза, и в них блестели слёзы. — Я тут живу, готовлю, убираю, с Пашей уроки делаю, пока вы на работе. Я не жалуюсь. Я для вас стараюсь. А она входит и выходит, даже «здравствуйте» не скажет. А если и скажет, то сквозь зубы, как будто я ей должна.
Дмитрий молчал. Он и сам замечал это, но старался не придавать значения. У Лены сложная работа, она устаёт, у неё свои тараканы. Он всегда находил ей оправдания. Но сейчас, после скандала, слова матери ложились на благодатную почву.
— А сегодня, — продолжала Нина Павловна, вытирая глаза уголком полотенца, — она пришла вся такая разодетая, пахнет... Я на кухне стою, руки в муке, а она мимо прошла — даже не взглянула. Как будто я предмет мебели.
— Она не со зла, — повторил Дмитрий материны же слова. — Просто... она другая. У неё воспитание такое.
— Воспитание, — горько усмехнулась мать. — У неё, видно, воспитание — только себя любить. А ты, сынок, на себя посмотри. Ты на ней женился, ты её в дом привёл. А я... я же тебе всю жизнь отдала. Всю до копеечки.
Она говорила это без упрёка, просто констатировала факт. Но от этого было ещё больнее. Дмитрий знал, что мать не врёт. Отец ушёл, когда ему было пять лет, и она поднимала его одна. Работала в две смены, недоедала, донашивала старые вещи, лишь бы у него было всё необходимое. И вот теперь, когда он вырос и вроде бы должен отдать долг, он привёл в дом женщину, которая мать не замечает.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Я пойду поговорю с ней.
— Не надо, Дима, — мать схватила его за руку. — Не надо сейчас. Пусть остынет. А ты посиди со мной. Посиди, сынок. Я так редко тебя вижу. Ты всё на работе да на работе, а вечером с ней в комнате сидите, телевизор смотрите. А я одна.
Он посмотрел на её руку — сухую, в мелких морщинах, с выступающими венами. Рука, которая держала его, когда он учился ходить. Которая гладила его по голове, когда он болел. Которая зашивала ему порванные штаны после драк во дворе.
Он сел обратно.
— Расскажи, как у тебя на работе, — попросила мать, снова принимаясь за своё бесконечное помешивание чая. — Начальник не обижает?
— Всё нормально, мам. Обещал премию.
— Это хорошо. Ты копи, Дима. Жизнь длинная, всякое может случиться. Я вот всю жизнь копила, да так ничего и не накопила. Всё на тебя уходило. Но я не жалею.
— Я знаешь, мам, — вдруг сказал он, сам не ожидая от себя этих слов, — я иногда думаю: а если бы можно было всё вернуть? Ты бы замуж ещё раз вышла? Жизнь бы по-другому сложилась?
Нина Павловна замерла. Ложечка звякнула о край чашки.
— Замуж? — переспросила она тихо. — Кто ж меня такую взял бы? С ребёнком, с работой... Да и не до того было. Ты у меня рос, я о себе не думала.
— А зря, — сказал Дмитрий и сам удивился своей смелости. — Может, и надо было думать.
— Поздно теперь, — мать отвернулась к плите, будто проверяла, не убежало ли что. — Жизнь прожита. Теперь только за вас радоваться. За тебя, за Пашеньку. А Лена... может, образуется. Дай бог.
Она перекрестилась на маленькую иконку в углу, которая висела там с момента её переезда.
За стеной вдруг что-то упало. Оба прислушались. В спальне Лены было тихо. Это у Пашки, наверное, книга с полки слетела. Или кот, вечно носящийся по ночам.
— Поздно уже, — сказал Дмитрий, глянув на часы. Половина двенадцатого. — Иди спать, мам. Завтра на работу.
— А ты?
— Я ещё посижу. Покурить выйду.
Он вышел на лестничную клетку, хотя курить бросил года три назад. Просто надо было глотнуть воздуха. Холодного, колючего, того, который не пахнет ни щами, ни духами.
Закурил старую зажигалку, которую нашёл в кармане куртки — видимо, ещё с прошлого раза, когда срывался. Соседский перфоратор молчал. В щитке гудели счётчики. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Он стоял и смотрел на тёмное небо над городом, в котором не было ни одной звезды. Только отсветы уличных фонарей, рыжие и безжизненные. И думал о том, что жизнь его зашла в какой-то тупик. Мать, жена, работа, долги. И никакого просвета.
В спальне у Лены свет не горел. Она или спала, или делала вид, что спит. Дмитрий докурил, раздавил бычок о перила и выкинул в мусоропровод. Вернулся в квартиру, на цыпочках прошёл мимо Пашкиной комнаты, заглянул — сын спал, раскинув руки, одеяло сползло на пол. Он поправил одеяло, постоял секунду, глядя на беззаботное детское лицо. Потом лёг на диван в гостиной, даже не раздеваясь. В спальню к Лене идти не хотелось. Не сейчас. Не после всего.
Уснул он тяжело, под тиканье старых часов и шум воды в батареях. И снилась ему почему-то тётя Клава, которую он видел раза три в жизни — толстая, громогласная, в цветастом платке. Она стояла в дверях своей коммунальной квартиры и манила его пальцем:
— Иди сюда, Дима. Я тебе правду скажу. Всю правду.
Он хотел подойти, но ноги не слушались. А тётя Клава смеялась, и смех её был похож на стук перфоратора за стеной.
Утро началось не с будильника, а с запаха блинов. Дмитрий открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Диван в гостиной был узким и неудобным, шея затекла, а в спине что-то противно ныло. За окном уже вовсю светило солнце, хотя в декабре это понятие было относительным — просто серое небо чуть посветлело, и снег на карнизе отсвечивал белым.
Из кухни доносилось привычное шипение сковороды и негромкий голос матери. Она разговаривала сама с собой — старая привычка, которая всегда раздражала Лену и которую Дмитрий давно перестал замечать. Мать обсуждала вслух, сколько муки положить в тесто и не пора ли перевернуть блин.
Он сел, растёр лицо ладонями. Хотелось пить, голова гудела после бессонной ночи. Часы показывали начало девятого — проспал. На работу к десяти, ещё успеть можно, но без завтрака, если поторопиться.
В спальне было тихо. Лена или ещё спала, или не хотела выходить. Дмитрий покосился на закрытую дверь и решил, что утро вечера мудренее. Может, за день всё утрясётся, вечером они поговорят спокойно, без крика.
Он прошёл в ванную, умылся ледяной водой, посмотрел на себя в зеркало. Лицо было помятое, под глазами мешки, щетина торчала неровно — бриться вчера не стал, а сегодня уже некогда. Ладно, перебьётся, в офисе все свои.
На кухне его встретила стопка блинов, накрытая чистым полотенцем, и мать, хлопотавшая у плиты. Увидев сына, она заулыбалась той особенной улыбкой, которая бывает только у матерей, когда они могут накормить своё дитя.
— Проснулся, соколик? Садись, я тебе горяченьких подам. С творожком, как ты любишь. Я с утра на рынок сбегала, свежий взяла, деревенский.
— На рынок? — Дмитрий посмотрел на часы. — В восемь утра?
— А что? Я рано встаю, мне не привыкать. Пока вы спите, я уже полдня прожила. Садись, садись.
Он сел за стол, на котором уже стояла тарелка с блинами, кружка с горячим чаем, масло в маслёнке, варенье в розетке. Мать всегда сервировала стол так, будто ждала гостей, хотя гостей не было. Просто она не умела иначе — привыкла, что еда должна быть не только вкусной, но и красиво поданной.
— А Пашка? — спросил он, прожёвывая блин. — Ушёл уже?
— В школе он, — мать села напротив, подперев щеку рукой, и смотрела, как он ест, с тем самым выражением, которое Дмитрий помнил с детства. — Я его проводила, портфель проверила, чтобы ничего не забыл. Ты ешь, ешь, не смотри на меня.
— Мам, ну сколько можно за ним проверять? Ему двенадцать, сам должен...
— А что двенадцать? — возразила она мягко. — В двенадцать ещё дети маленькие. Я за тобой до девятого класса портфель проверяла. И ничего, вырос человеком.
Дмитрий хотел сказать, что именно из-за такой опеки он и вырос маменькиным сынком, как иногда называла его Лена в ссорах. Но промолчал. Не хватало ещё с матерью с утра поругаться.
Он ел, а мать молчала, но молчание это было тяжёлым, наполненным. Она явно хотела что-то сказать, но не решалась. Дмитрий чувствовал это кожей.
— Ты вчера с Леной так и не поговорил? — наконец спросила она, глядя в окно.
— Не поговорил. Уснул на диване.
— Зря, — вздохнула мать. — Надо было поговорить. Я всю ночь не спала, всё думала. Может, я правда виновата?
— Мам, перестань. Ты здесь при чём?
— При всём, — она покачала головой. — Чужая я в этом доме, вот и всё. Молодым надо отдельно жить, это я всегда говорила. А ты меня сюда притащил, я и сижу теперь как бельмо на глазу.
Дмитрий отложил вилку. Аппетит пропал.
— Ты не бельмо. Ты мать. И будешь жить здесь столько, сколько надо. Это мой дом, я так решил.
— Твой дом, — эхом отозвалась мать. — А Лена тут кто? Гостья?
Вопрос повис в воздухе. Дмитрий не знал, что на него ответить. Лена была женой, хозяйкой, мачехой его сыну. Но дом этот и правда принадлежал ему — он покупал его ещё до знакомства с Леной, вкладывал все свои сбережения, мать помогала, чем могла. Лена въехала сюда уже готовенькое, как на всё готовое.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Мне на работу пора. Вечером разберёмся.
— Подожди, — мать вдруг схватила его за руку. — Я хотела спросить... Ты помнишь тётю Клаву?
— Ну помню. Соседку твою старую. А что?
— Она звонила вчера вечером, когда ты курить вышел. Говорит, у неё комната освободилась. Дочка её, Наташка, замуж вышла и съехала. Ты Наташку помнишь? Она на пять лет тебя младше, ещё в школу вместе ходили, в разные смены только.
Дмитрий напряг память. Какая-то девчонка с косичками, вечно бегавшая во дворе, всплыла в сознании смутным образом.
— Смутно, — признался он. — А к чему ты это?
— К тому, — мать замялась, теребя край халата, — что Клава зовёт меня к себе. Пожить. Говорит, вдвоём веселее будет. И место есть, и соседи хорошие. Я думаю, может, и правда...
— Мам, мы это вчера обсуждали. Никуда ты не поедешь.
— А если я хочу? — вдруг с вызовом спросила она, поднимая глаза. В них блестели слёзы, но голос был твёрдым. — Если я устала здесь... третьим лишним? Я же вижу, как Лена на меня смотрит. Я же чувствую. И Пашка скоро вырастет, я ему вообще не нужна буду. А Клава — она своя, мы с ней с молодости. Может, хоть под старость лет поживу для себя?
Дмитрий растерялся. Он не привык к такому тону от матери. Она всегда была мягкой, уступчивой, готовой стерпеть всё ради него. А тут вдруг — этот вызов, эта решимость.
— Ты это серьёзно? — спросил он, садясь обратно.
— Серьёзно. Я думала всю ночь. И знаешь, Дима... — она помолчала, собираясь с мыслями. — Я тебе никогда не рассказывала, но у меня ведь тоже жизнь была. До тебя, после отца твоего. Ты думаешь, я только о тебе и думала?
— А разве нет?
— Думала, — кивнула она. — Конечно, думала. Ты — моё всё. Но были ведь и другие... моменты. Я на заводе работала, в молодости. Красивая была, между прочим. За мной ухаживали. И один мужчина был... хороший. Инженером работал, с соседнего цеха. Вдовый, серьёзный. Он мне предложение делал.
Дмитрий смотрел на мать во все глаза. Она никогда не говорила о мужчинах. Никогда. Только об отце, который ушёл, и то редко и скупо.
— И что? — спросил он. — Почему не вышла?
— А куда бы я с тобой делась? — мать горько усмехнулась. — Он говорил: оставь сына бабушке, к нам переезжай. А я не могла. Ты у меня маленький был, пять лет всего. Как бы я тебя оставила? Да и бабушка твоя уже старенькая была, не справилась бы. Вот и отказала. А он потом уехал, на север, кажется. И всё.
Она отвернулась к окну, и Дмитрий увидел, как по её щеке скатилась слеза. Первый раз в жизни он видел, чтобы мать плакала не от жалости к нему, а от жалости к себе. К той молодой женщине, которая когда-то отказалась от своего счастья ради него.
— Мам, — сказал он тихо. — Ты никогда не рассказывала.
— А зачем? — она вытерла слезу ладонью. — Прошло всё. Жизнь прожита. Я не жалею, что тебя выбрала. Ты мой сын, кровиночка. Но иногда думаю: а как бы всё сложилось, если бы я тогда решила иначе? Может, и ты бы брата или сестру имел. Может, и у меня бы душа не болела сейчас так...
— У тебя душа болит?
— А ты не видишь? — она повернулась к нему, и глаза её были сухими, но какими-то страшными в своей пустоте. — Я каждый день вижу, как Лена на меня смотрит. Как она губы поджимает, когда я на кухню захожу. Как молчит, когда я что-то говорю. Я для неё — пустое место. И ты, сынок, между нами разрываешься. Я же вижу, как ты мучаешься. А если меня не станет, вы заживёте хорошо. Мирно.
— Мам, что ты говоришь такое? — Дмитрий вскочил, подошёл к ней, обнял за плечи. Она была такая худенькая, хрупкая под его руками. — Никуда ты не поедешь. И не смей так думать. Ты мне нужна. Пашке нужна.
— А Лена?
— И Лена... разберёмся. Поговорю я с ней. Серьёзно поговорю.
Мать покачала головой, но спорить не стала. Только вздохнула глубоко, как человек, который привык нести свой крест и не ждёт, что кто-то поможет его снять.
— Ты иди, сынок. Опоздаешь на работу. Я тут посижу, подумаю.
— О чём думать? Сказал же — никуда не поедешь.
— Хорошо, хорошо. Иди.
Он поцеловал её в макушку — давно так не делал, наверное, с детства — и пошёл собираться. Через полчаса, уже в куртке, с портфелем в руке, он вышел в прихожую и столкнулся с Леной.
Она стояла в дверях спальни, уже одетая, при полном параде. Волосы уложены, макияж свежий, костюм строгий — видимо, на важную встречу собиралась. Они встретились взглядами, и в её глазах Дмитрий прочитал такое же отчуждение, как вчера вечером. Только сейчас к нему примешивалась ещё и усталость.
— Привет, — сказал он первым.
— Привет, — ответила она коротко и пошла на кухню, даже не взглянув на него.
Дмитрий хотел что-то сказать, остановить, объяснить. Но время поджимало, а слова не находились. Он просто вышел за дверь и спустился к машине.
Весь день в офисе мысли возвращались к утреннему разговору с матерью. Он вспоминал её слова о том инженере, о неслучившейся жизни, о жертве, которую она принесла. И впервые за много лет подумал: а имел ли он право принимать эту жертву? Или она сама выбрала, и теперь просто жалеет?
Ближе к вечеру позвонила Лена. Коротко, сухо.
— Ты сегодня придёшь?
— Приду. А что?
— Ничего. Просто имей в виду, я поздно. Встреча затягивается.
— Хорошо.
Пауза. Он слышал в трубке её дыхание и шум улицы. Она была где-то в центре, судя по звукам.
— Лен, — начал он. — Нам надо поговорить.
— Надо, — согласилась она. — Но не сейчас. Я правда занята.
— Вечером?
— Посмотрим.
Она отключилась. Дмитрий посмотрел на телефон и вдруг поймал себя на мысли, что этот разговор, короткий и холодный, напугал его больше, чем вчерашний скандал. В скандале были эмоции, были чувства. А здесь была пустота. Звенящая, холодная пустота, в которой не осталось ничего.
Дмитрий вернулся домой около девяти вечера. В офисе пришлось задержаться — начальник под вечер собрал летучку и полтора часа рассказывал про новые показатели, которые никто не понимал, но все кивали. Голова гудела, хотелось есть и спать одновременно.
В прихожей горел только ночник, тот самый, с тусклой лампочкой, который мать поставила, чтобы экономить электричество. Пальто Лены висело на вешалке — значит, она уже дома. Из кухни доносился негромкий голос телевизора: мать смотрела свой сериал. Пашкина комната была тёмной, сын уже спал.
Дмитрий разулся, прошёл на цыпочках мимо кухни, чтобы не объяснять матери, почему задержался, и толкнул дверь спальни.
Лена сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в телефон. На ней была старая футболка, в которой она обычно спала, волосы распущены, лицо без косметики. Обычный домашний вечер, каких были сотни. Но сегодня в воздухе висело что-то другое — напряжение, которое не исчезло за день.
Она подняла глаза, когда он вошёл, и отложила телефон.
— Пришёл, — сказала она не то спрашивая, не то утверждая.
— Пришёл. Задержали на работе.
— Ясно.
Она помолчала, глядя куда-то в сторону окна. За ним было черно — декабрь, короткий день давно кончился. Дмитрий стоял в дверях, не зная, подойти или выйти. Вчерашняя ссора висела между ними тяжёлым облаком.
— Раздевайся, — сказала Лена наконец. — Садись. Поговорить надо.
Он снял пиджак, повесил на спинку стула, сел на край кровати, стараясь держаться подальше от неё. Расстояние в полметра казалось пропастью.
— Я не хочу скандалить, — начала Лена тихо. — Я устала. Ты устал. Но молчать дальше нельзя.
— Нельзя, — согласился он.
— Насчёт салона, — она вздохнула глубоко, как перед прыжком в воду. — Ты даже не спросил, зачем мне это. Ты просто набросился.
— А зачем? — в голосе Дмитрия невольно проскользнула прежняя злость. — Чтобы красивой быть? Так ты и так красивая. Зачем такие деньжищи?
Лена закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Потом встала, подошла к своему столу, взяла папку с бумагами и вернулась на кровать. Протянула ему.
— Смотри.
Он взял папку, открыл. Внутри были какие-то распечатки, графики, цифры. Он не сразу понял, что это.
— Это моя работа, — пояснила Лена. — Ты же никогда не интересуешься, чем я занимаюсь. Думаешь, я просто хожу в офис и болтаю по телефону? Я менеджер по продажам, Дима. У меня план. Премии. Бонусы.
— Я знаю, — буркнул он, листая бумаги.
— Ничего ты не знаешь. — В её голосе прорезалась горечь. — Смотри сюда. Это мои показатели за последние полгода. Видишь? Я перевыполнила план в два раза. А это — мои бонусы. В ноябре я получила премию сто двадцать тысяч. Сто двадцать, Дима. Я положила их на общий счёт, на ипотеку. Ты заметил? Ты вообще смотришь на выписки?
Он молчал. Он не смотрел. Деньгами всегда занималась Лена, у неё был доступ к банку, она оплачивала счета. Он только приносил зарплату и иногда спрашивал, хватит ли до получки.
— А это, — она ткнула пальцем в другую бумагу, — приглашение на закрытую встречу с крупным заказчиком. Через две недели. Там будут директора компаний, с которыми я мечтаю работать три года. И на этой встрече, Дима, надо выглядеть соответственно. Не в джинсах с рынка, не в кофте, которую я ношу уже пять лет, а так, чтобы меня воспринимали всерьёз. Потому что в нашем деле встречают по одёжке. Особенно женщину.
Он поднял глаза на неё. Лена смотрела прямо, не отводя взгляда. В её лице не было злости, была только усталость и какая-то обречённость.
— Ты думаешь, мне в кайф тратить пятьдесят тысяч на салон? — продолжала она. — Думаешь, я не понимаю, что это много? Но у меня не было выбора. Мне нужно сделать укладку, маникюр, подобрать образ. Это не прихоть, это инвестиция. Я надеюсь, что после этой встречи получу контракт, который принесёт нам столько, что мы закроем ипотеку досрочно. А ты... ты даже не спросил. Ты сразу начал кричать про свою мать.
— При чём здесь мать? — Дмитрий почувствовал, как внутри снова закипает раздражение.
— При том, — Лена повысила голос, но тут же сбавила, вспомнив, что за стеной спят, — что ты всегда её вставляешь. В любой ссоре. Я что-то купила — мать с хлеба на воду перебивается. Я задержалась на работе — мать одна дома сидит. Я хочу выходные провести с подругами — мать обижается, что мы её не берём. Понимаешь, как это называется?
— Как?
— Это называется манипуляция, Дима. Она тобой манипулирует, а ты даже не замечаешь.
Он вскочил с кровати, хотел что-то сказать резкое, но Лена остановила его жестом.
— Сядь. Просто выслушай. Хотя бы раз в жизни выслушай меня, не перебивая.
Он сел. Сел и сжал челюсти так, что скулы свело.
— Я не спорю, она твоя мать, она тебя вырастила, она нам помогает, — заговорила Лена тише, почти шёпотом. — Я это ценю. Правда. Но посмотри на неё трезво. Она всегда несчастна. Всегда. Ей вечно всего мало, её вечно все обижают. Она готовит — никто не хвалит. Она убирает — никто не замечает. Она сидит с Пашей — мы ей спасибо не сказали. Ты правда не видишь? Это её способ получать внимание. Быть жертвой.
— Прекрати, — процедил Дмитрий сквозь зубы.
— Не прекращу. Потому что это правда. Ты думаешь, почему она на кухне стоит каждый вечер, хотя я сто раз говорила, что могу готовить сама? Потому что ей нужно, чтобы ты видел: она старается, она пашет, а я — бездельница. Ты думаешь, почему она при тебе всегда такая тихая и безответная, а когда тебя нет, может и голос повысить?
— Когда это она голос повышала?
— А ты спроси Пашу. Он расскажет, как бабушка его воспитывает, когда мы на работе. Я не хочу ссориться, Дима. Я просто хочу, чтобы ты увидел правду. Твоя мать не хочет, чтобы у нас с тобой было хорошо. Ей выгодно, чтобы мы ссорились. Потому что когда мы ссоримся, ты бежишь к ней жаловаться. А она тебя жалеет. И ты снова её.
Дмитрий молчал. Слова жены били больно, но где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу сознания, шевельнулось сомнение. Он вспомнил вчерашний вечер. Как мать вышла на кухню именно в тот момент, когда ссора была в самом разгаре. Как она стояла в дверях с этим своим виноватым лицом. Как сказала: «Я поем и так, мне много не надо». Эти слова тогда подлили масла в огонь, заставили его ненавидеть Лену ещё сильнее. А сейчас, после слов жены, они зазвучали иначе.
— Ты несправедлива, — сказал он, но голос прозвучал неуверенно. — Она не такая.
— Такая, — Лена покачала головой. — Просто ты не хочешь видеть. Тебе удобно думать, что мать — святая, а я — стерва, которая её обижает. Но я не стерва, Дима. Я просто хочу жить своей семьёй. С тобой и с Пашей. Без третьей лишней, которая лезет в наши отношения.
— Она не лезет.
— Не лезет? — Лена горько усмехнулась. — А вчера, когда мы ссорились, она зачем вышла? Зачем начала причитать, что она лишняя, что она уедет? Она знала, что это на тебя подействует. И подействовало. Ты после этого даже в спальню не пришёл. На диване спал. С мамой, значит, хорошо, а с женой — нет?
Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Он действительно ушёл к матери, на кухню. Он действительно слушал её, жалел её, а потом лёг на диван, даже не попытавшись поговорить с женой.
— Я не знаю, — сказал он тихо. — Я запутался.
— Вот именно, — Лена вздохнула. — Ты запутался. А она этим пользуется. Я не прошу тебя выбирать между нами, Дима. Я прошу тебя просто увидеть. Увидеть, что происходит на самом деле. Что твоя мать — не ангел. Что она умеет быть разной. Что она держит тебя на коротком поводке, и этот поводок называется чувство вины.
— Хватит, — он поднял руку. — Хватит. Я понял.
— Понял? — Лена посмотрела на него с сомнением. — Ты правда понял или просто хочешь, чтобы я замолчала?
Он не ответил. Потому что не знал ответа. В голове был кавардак, мысли путались, чувства разрывали на части. Мать, которая всю жизнь ему отдала. Жена, которую он любил. Где правда — он не понимал.
— Ладно, — Лена отвернулась к стене. — Поздно уже. Завтра на работу. Давай спать.
Она легла, накрылась одеялом и затихла. Дмитрий ещё долго сидел на краю кровати, глядя на её тёмный силуэт. Потом разделся, лёг рядом, на самый край. Они лежали на одной кровати, но между ними была пропасть. Каждый смотрел в свою стену, каждый думал о своём.
Где-то за стеной тикали часы. В батареях шумела вода. А в спальне было тихо, так тихо, что Дмитрий слышал собственное сердце. Оно стучало тяжело и неровно, как будто предупреждая о чём-то страшном, что должно случиться.
Он думал о словах Лены. О матери. О том инженере, которому она отказала тридцать лет назад. И вдруг поймал себя на мысли, что впервые видит мать не просто матерью, а женщиной. Женщиной, у которой была своя жизнь, свои мечты, свои ошибки. И эта женщина, возможно, действительно держала его при себе, потому что боялась остаться одна.
А ещё он думал о Лене. О том, сколько сил она вкладывает в работу, в семью, в него. О том, что она права: он никогда не спрашивал, чем она занимается. Просто принимал как данность, что жена работает, приносит деньги, и этого достаточно.
Ночь тянулась медленно. За окном проехала машина, свет фар на секунду скользнул по потолку и погас. Где-то в соседнем доме лаяла собака, потом затихла.
Дмитрий закрыл глаза, но сон не шёл. Перед внутренним взором стояли две женщины: одна — старая, в ситцевом халате, с вечно виноватыми глазами; другая — молодая, красивая, с горькой усмешкой на губах. И он между ними. Как между молотом и наковальней.
Под утро он всё-таки провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Ему снилась тётя Клава, которая снова манила его пальцем и смеялась беззубым ртом. А за её спиной стоял тот самый инженер, о котором рассказывала мать, и смотрел на Диму с укоризной, как будто тот был виноват в том, что случилось тридцать лет назад.
Утро пятницы началось с того, что Дмитрий проснулся один. Ленина половина кровати была пуста и уже остыла — она встала рано и ушла, даже не разбудив его. На подушке лежала записка, нацарапанная на клочке бумаги: «Уехала на встречу. Буду поздно. Л».
Он посмотрел на эти несколько слов и почувствовал неприятный холодок под ложечкой. Коротко, сухо, без обычного «целую» или «люблю». Раньше она всегда писала «Димка» или рисовала сердечко. Теперь просто «Л». Как чужая.
Вставать не хотелось, но надо было. За окном серело декабрьское утро, из кухни доносились привычные звуки — мать уже хлопотала у плиты. Дмитрий полежал ещё минуту, глядя в потолок, потом поднялся и пошёл умываться.
На кухне его ждал сюрприз. Паша сидел за столом и завтракал — это само по себе было редкостью, обычно сын дрых до последнего и вскакивал только под крики «опоздаешь». А тут сидел, жевал блины и даже смотрел не в телефон, а в тарелку. Рядом суетилась Нина Павловна, подкладывая ему то блин, то варенье.
— Доброе утро, — сказал Дмитрий, садясь за стол.
— Доброе, пап, — Паша поднял глаза и тут же опустил обратно. Что-то было в этом взгляде, какая-то настороженность, которую Дмитрий раньше не замечал.
— Ты чего так рано? — спросил он сына. — В школу к девяти же.
— А мы с бабушкой договорились, — вмешалась Нина Павловна, ставя перед Дмитрием кружку с чаем. — Я его провожу сегодня, пораньше выйдем, погуляем. Погода хорошая, снежок выпал.
— Понятно.
Дмитрий посмотрел на мать. Она была как обычно — хлопотала, улыбалась, но что-то в её движениях показалось ему лихорадочным. Слишком быстро переставляла тарелки, слишком часто поправляла халат, слишком блестели глаза. Как будто она ждала чего-то или боялась.
— Мам, ты как? — спросил он осторожно.
— А что я? — она обернулась от плиты. — Я хорошо, Дима. Всё хорошо.
— Ты вчера поздно легла? Я не слышал, как ты с кухни ушла.
— Да так, сериал досматривала. Ты спи, сынок, тебе на работу, я тихо сидела.
Он хотел спросить про её вчерашние слова, про тётю Клаву, про отъезд. Но при Паше не хотелось поднимать эту тему. Да и сам он не знал, что говорить. После ночного разговора с Леной всё смешалось в голове, и прежняя уверенность, что мать — святая жертва, дала трещину.
— Паш, собирайся, — сказала Нина Павловна внуку. — Я пальто принесу.
Она вышла в прихожую, и Дмитрий остался с сыном вдвоём. Паша ковырял ложкой варенье и явно что-то хотел сказать, но мялся.
— Что? — спросил Дмитрий.
— Пап, а бабушка правда уезжает?
Дмитрий поперхнулся чаем.
— Что? Кто тебе сказал?
— Она сама. Вчера вечером, когда ты на работе был. Я вышел воды попить, а она сидит на кухне и плачет. Я спросил, что случилось, а она говорит: «Уеду я, Пашенька, к тёте Клаве, не нужна я здесь никому».
У Дмитрия внутри всё похолодело.
— И что ты ей ответил?
— Сказал, что нужна. Что я без неё скучать буду. А она погладила меня по голове и сказала: «Ты хороший мальчик, но жизнь — сложная штука». А потом ушла к себе и дверь закрыла.
В прихожей зашуршало пальто — мать возвращалась. Дмитрий быстро наклонился к сыну:
— Ты никому не говорил? Лене?
— Нет, она поздно пришла, я уже спал.
— Молодец. Иди, собирайся. Я разберусь.
Паша вылез из-за стола и пошёл в прихожую. Через минуту они с бабушкой ушли, и Дмитрий остался один на кухне. Недопитый чай остывал в кружке, блины на тарелке застыли неаппетитным комом. Он сидел и смотрел в одну точку, пытаясь переварить услышанное.
Мать плачет по ночам. Говорит Пашке про отъезд. Значит, вчерашние слова были не просто так, не минутная слабость. Она действительно думает об этом. А он, Дмитрий, даже не заметил, как довёл её до такого состояния. Или Лена права, и мать просто манипулирует, разыгрывает жертву?
Голова раскалывалась от этих мыслей. На работу он поехал как в тумане, всю дорогу прокручивал в голове одно и то же. В офисе ничего не клеилось, цифры плыли перед глазами, он дважды ошибался в простых отчётах и в конце концов плюнул, заказал кофе и уставился в окно.
Позвонила Лена. Коротко, по делу: напомнила, что вечером ей нужно забрать документы из типографии, поэтому она задержится. Голос был ровный, спокойный, как будто ничего не случилось. Дмитрий хотел рассказать ей про мать, про Пашку, про свои сомнения, но не стал. Не по телефону. Да и не уверен он был, что хочет это обсуждать с Леной. После её вчерашних слов она будет только рада, что мать уезжает.
День тянулся бесконечно. К вечеру Дмитрий решил, что поговорит с матерью серьёзно. Расставит все точки над и. Выяснит наконец, что происходит у неё в голове.
Он приехал домой около восьми. В прихожей горел свет, но было подозрительно тихо. Даже телевизор на кухне не работал.
— Мам? — крикнул он, раздеваясь.
Тишина. Только часы тикают.
Он прошёл на кухню — пусто. В гостиную — пусто. В Пашкину комнату заглянул — кровать застелена, портфель стоит, сына нет. Наверное, гуляет во дворе, бывает.
Дмитрий подошёл к комнате матери. Дверь была приоткрыта, внутри горел свет. Он толкнул дверь и замер.
Нина Павловна стояла на коленях перед старым кованым сундуком, который всегда стоял в углу её комнаты. Сундук был открыт, и мать перебирала какие-то вещи, складывая их в стопки. Услышав шаги, она вздрогнула и резко обернулась.
— Дима! Ты как... я не слышала, как ты вошёл.
— Я кричал, ты не отзывалась. Что это? — он кивнул на сундук.
— Да так... разбираю вещи, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Старьё всякое. Выкинуть пора, а рука не поднимается.
Дмитрий подошёл ближе. Сверху в сундуке действительно лежали старые вещи — какие-то платья, которые мать носила лет двадцать назад, выцветшие полотенца, стопка постельного белья с заплатками. Но краем глаза он заметил, что под этим слоем лежит что-то другое. Бумаги. Много бумаг, перевязанных бечёвкой. И краешек какой-то шкатулки.
— А это что? — спросил он, указывая на бумаги.
— Да так... документы старые. Никому не нужные.
Мать быстро наклонилась и захлопнула крышку сундука. Слишком быстро. Дмитрий заметил, как дрожат её руки.
— Мам, ты чего?
— Ничего, — она встала, поправила халат. — Ты ужинал? Я сейчас разогрею, котлеты есть, картошка...
— Мам, — он взял её за плечо, останавливая. — Ты что-то скрываешь?
Она отдёрнулась, как от удара.
— Ничего я не скрываю. Что мне скрывать? Жизнь моя как на ладони. Всю жизнь на тебя положила, ничего своего не имела. Что мне скрывать-то?
Голос её дрожал, на глазах выступили слёзы. Дмитрий сразу почувствовал себя виноватым. Ну зачем он набросился на неё с вопросами? Человек просто разбирает старые вещи, хочет навести порядок, а он лезет с подозрениями.
— Прости, мам. Я не хотел... Просто переживаю за тебя. Ты вчера Пашке про отъезд говорила. Это правда?
Нина Павловна опустила глаза.
— Правда. Думаю я об этом, Дима. Серьёзно думаю. Клава звонила, говорит, приезжай, комната ждёт. И район там тихий, и магазины рядом. А здесь... — она обвела рукой комнату, — здесь я лишняя.
— Мам, ну сколько можно...
— А сколько можно мне терпеть? — вдруг выкрикнула она, и Дмитрий отшатнулся. Никогда он не видел мать такой. Глаза её горели, губы тряслись. — Сколько можно быть пустым местом? Я каждый день вижу, как Лена на меня смотрит. Как губы кривит, когда я на кухню захожу. Как молчит, когда я слово скажу. Я для неё — прислуга, Дима. Прислуга бесплатная. А ты... ты даже не заступаешься.
— Я заступаюсь, — попытался возразить он.
— Когда? — мать шагнула к нему. — Когда она на меня орёт, ты молчишь. Когда она по салонам деньги тратит, ты мне же потом рассказываешь, какой она ужасный человек. А в глаза ей ничего не говоришь. Боишься?
— Никого я не боюсь.
— Боишься, — мать покачала головой. — Боишься её потерять. А меня не боишься потерять. Я же никуда не денусь, я мать. Я всё стерплю. Ты на это и рассчитываешь.
— Мам, это неправда.
— Правда, Дима. Всё правда. Я устала. Устала быть удобной. Устала молчать. Устала делать вид, что всё хорошо. Я хочу пожить для себя. Хоть немного, пока не померла.
Она отвернулась и снова наклонилась к сундуку. Дмитрий стоял, не зная, что делать. Подойти, обнять? Сказать что-то? Но слова застревали в горле. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, который нашёл мать плачущей и не знает, как её утешить.
— Ты иди, — глухо сказала Нина Павловна. — Иди, не мешай собираться. Я завтра к Клаве съезжу, посмотрю, как там. А там видно будет.
— Мам, не надо завтра. Давай поговорим спокойно, без крика. Я Лену позову, мы все вместе сядем и...
— Не надо Лену! — мать резко выпрямилась. — Не надо мне её. Я с ней говорить не хочу. Она мне чужая. Ты мне родной, а она чужая. И нечего нас вместе сажать. Я с ней за одним столом сидеть не могу.
Дмитрий открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент в прихожей хлопнула дверь. Вернулся Паша.
— Бабушка, пап, я пришёл! — крикнул он из коридора. — Ой, а чего вы тут?
Паша заглянул в комнату, увидел бабушку у сундука, отца с растерянным лицом и замер на пороге.
— Ничего, внучек, — Нина Павловна мгновенно сменила тон, вытерла глаза ладонью и улыбнулась. — Я просто вещи разбираю. Ты голодный? Пойдём, покормлю.
Она вышла из комнаты, уводя Пашу за собой. Дмитрий остался один. Он смотрел на сундук, на его кованые углы, на потёртую крышку. Что-то было не так. Что-то во всей этой сцене царапало сознание. То, как мать быстро захлопнула крышку. Как взглянула на бумаги. Как задрожали её руки.
Он подошёл к сундуку, потрогал крышку. Закрыто. Навесной замок висел на петле, но не был защёлкнут — мать просто захлопнула, не заперла. Дмитрий оглянулся на дверь, прислушался. Из кухни доносились голоса: мать о чём-то спрашивала Пашу, сын отвечал.
Он медленно поднял крышку. Сверху по-прежнему лежали старые тряпки. Он отодвинул их и замер.
Под слоем одежды лежали аккуратные стопки бумаг. Сберкнижки. Много сберкнижек, старых, советских ещё, и новых, из современного банка. Рядом — какие-то документы, перетянутые резинкой. И шкатулка, деревянная, резная, из тех, что продают на ярмарках.
Дмитрий протянул руку, чтобы взять верхнюю сберкнижку, и в этот момент за спиной раздался голос:
— Дима.
Он обернулся. Мать стояла в дверях. Лицо её было белым как мел, глаза расширены, губы плотно сжаты. В руках она держала половник.
— Закрой, — сказала она тихо, но в этом тихом голосе было столько стали, что Дмитрий невольно отдёрнул руку. — Закрой и не смей трогать.
— Мам, что это? Откуда у тебя сберкнижки? Ты же говорила, у тебя ничего нет.
— Не твоё дело, — отрезала она. — Это моё. Я тебе ничего не должна объяснять.
Она подошла к сундуку, оттолкнула его плечом, захлопнула крышку и защёлкнула замок. Движения были резкими, злыми, не похожими на обычную мягкую мать.
— Иди на кухню, — сказала она, не глядя на него. — Паша ждёт.
Дмитрий вышел, ничего не сказав. В голове было пусто. Он сел за кухонный стол, взял вилку, положил в рот котлету, но не почувствовал вкуса. Паша что-то рассказывал про школу, про то, как они сегодня на улице снеговика лепили. Дмитрий кивал, не слушая.
Мать пришла через пять минут. Спокойная, улыбающаяся, как будто ничего не случилось. Только глаза были чужие. Она села напротив, подложила Паше ещё котлету, налила чаю. И ни слова о том, что произошло в её комнате.
— Бабушка, а ты мне шарф свяжешь? — спросил Паша. — Как у Петьки из параллельного класса, с узорами.
— Свяжу, внучек, обязательно свяжу, — ласково ответила она. — Вот перееду к тёте Клаве, там времени много будет, я тебе такой шарф свяжу — все обзавидуются.
— А ты правда уедешь? — Паша перестал жевать и смотрел на неё с тревогой.
— Правда, — вздохнула Нина Павловна. — Видно, правда. Пора мне, Пашенька. Всему своё время.
Дмитрий смотрел на мать и чувствовал, что земля уходит из-под ног. Женщина, которую он знал всю жизнь, вдруг оказалась чужой. Со своими тайнами, со своими сберкнижками, со своей стальной решимостью в глазах. И сундук этот старый, который он помнил с детства, — оказывается, в нём хранилось что-то важное. Что-то, о чём мать не хотела рассказывать.
Ночью он не спал. Лена пришла поздно, устало бросила сумку и сразу легла, отвернувшись к стене. Дмитрий лежал на спине, смотрел в потолок и думал о сундуке. О сберкнижках. О бумагах. Что там? Откуда деньги, если мать всю жизнь перебивалась, экономила на всём, донашивала старые вещи?
Ответа не было. Только тишина, тёмный потолок и тяжёлое чувство, что жизнь, которую он считал понятной и предсказуемой, на самом деле — сплошная ложь. Или недосказанность. Или тайна, которую ему не положено знать.
Субботнее утро выдалось серым и колючим. За ночь намело снега, и теперь ветер гнал позёмку по подоконнику, задувая в щели старого деревянного окна. Дмитрий проснулся от холода — одеяло сползло на пол, пока он ворочался без сна. Лена уже ушла. На её подушке лежала новая записка: «На встрече с заказчиком. Вернусь к вечеру». Он смял бумажку и бросил на тумбочку.
Из кухни доносились голоса. Мать с кем-то разговаривала по телефону. Дмитрий прислушался.
— Да, Клава, собираюсь, — говорила Нина Павловна негромко. — Часам к двенадцати подъеду. Ты встретишь? Ну, договорились. Да нет, не беру почти ничего, только самое нужное. Там посмотрим.
Сердце глухо стукнуло. Значит, правда. Она едет.
Дмитрий вскочил, натянул джинсы и вышел в коридор. Мать стояла у вешалки с телефоном в руке, уже одетая в своё старенькое пальто, которое носила лет десять. Рядом на полу стояла потрёпанная сумка и тот самый кованый сундук, закрытый на висячий замок.
— Мам, ты чего? — спросил он, хотя ответ был очевиден.
— Еду, Дима, — она повернулась к нему и посмотрела спокойно, без вчерашних слёз. — К Клаве. Поживу пока у неё. А там видно будет.
— Прямо сейчас? Без разговора?
— А о чём разговаривать? — она пожала плечами. — Всё уже сказано. Ты взрослый человек, у тебя семья. Я тебе не нужна.
— Нужна, — вырвалось у него почти против воли. — Пашке нужна.
— Пашка вырастет. Ему мачеха нужна, а не бабка. И потом... — она помолчала, — потом я не знаю, сколько ещё протяну. Хочу перед смертью для себя пожить.
— Мам, что ты говоришь? Какая смерть? Тебе шестидесяти нет.
— А чувствую на все сто, — вздохнула она. — Ладно, Дима. Не держи. Такси заказала, через полчаса подъедет. Ты иди, завтракай. Пашка спит ещё?
— Спит.
— Ну и хорошо. Не буди. Я потом позвоню.
Она взялась за сумку, пытаясь поднять её одной рукой. Дмитрий шагнул помочь, но она остановила его жестом.
— Сама. Я ещё не немощная. И сундук этот... — она посмотрела на него с непонятным выражением, — сундук потом заберу. Как устроюсь, так и заберу. Ты его не трогай, слышишь?
Последние слова прозвучали жёстко, почти угрожающе. Дмитрий кивнул, хотя в голове уже крутилась мысль о том, что вчера он видел под тряпками.
Они стояли в прихожей и молчали. За окном взвыла сирена — скорая проехала мимо. В батареях зашумела вода. Обычное утро обычного города, в котором у одного человека рушится привычный мир.
— Ну, я пойду, — сказала мать. — Ты это... не провожай. Я сама.
Она открыла дверь, подхватила сумку и вышла в подъезд. Дмитрий смотрел, как она идёт к лифту, маленькая, сутулая, в старом пальто. Лифт приехал, дверь открылась, мать шагнула внутрь и обернулась на секунду.
— Береги Пашку, — сказала она, и створки сомкнулись.
Дмитрий стоял на пороге, пока не погасли цифры этажей. Потом закрыл дверь и прислонился к косяку лбом. Хотелось выть или бить кулаками стены. Вместо этого он пошёл на кухню, налил себе холодного чая из вчерашнего заварочного чайника и сел смотреть в окно.
Через полчаса он увидел, как к подъезду подъехало такси. Мать вышла, села в машину, и жёлтая малолитражка скрылась за поворотом. Сундук остался стоять в прихожей.
День тянулся бесконечно. Паша проснулся, удивился, что бабушки нет, но воспринял её отъезд спокойнее, чем ожидал Дмитрий. Видно, мать успела подготовить внука. Днём пришёл друг из параллельного класса, и они заперлись в Пашкиной комнате с планшетом. Дмитрий остался один.
Он ходил по квартире, не находя себе места. Взгляд то и дело возвращался к сундуку. Он стоял в углу прихожей, тёмный, тяжёлый, молчаливый, и будто бы ждал. Замок висел на петле, но был ли заперт? Дмитрий подошёл, тронул дужку. Замок щёлкнул и открылся — мать только захлопнула его, но не защёлкнула. Или забыла. Или оставила так нарочно?
Сердце забилось часто-часто. Он оглянулся на дверь Пашкиной комнаты — оттуда доносилась музыка и смех. Потом посмотрел на входную дверь — заперто. Лена будет только вечером.
Он снял замок и поднял крышку.
Сверху по-прежнему лежали старые вещи. Теперь он откинул их без колебаний. Под ними обнаружились бумаги. Много бумаг. Сберегательные книжки — стопка, перевязанная резинкой. Он взял верхнюю, раскрыл. Цифры на последней странице заставили его протереть глаза. Он пересчитал нули. Двести сорок тысяч. На этой книжке. Он взял следующую — сто восемьдесят. Третья — триста двадцать. Четвёртая, пятая... руки тряслись, он сбился со счёта. Суммы были разные, но в сумме получалось никак не меньше полутора миллионов рублей.
— Господи, — прошептал он одними губами.
Откуда? Мать получала пенсию двенадцать тысяч. Она никогда не работала сверхурочно, последние годы только сидела с Пашкой и готовила. Откуда такие деньжищи?
Он отложил сберкнижки и взял следующую папку. Внутри были документы. Договоры купли-продажи? Нет. Какие-то квитанции, платёжные поручения, выписки из банка. Он не сразу понял, что это, а когда понял — похолодел.
Это были документы на аренду квартиры. Квартиры на улице Ленина, дом пятнадцать, квартира сорок два. Платежи поступали регулярно, каждый месяц, уже три года. Суммы — по пятнадцать-двадцать тысяч.
Значит, мать сдавала квартиру. Квартиру, о которой он ничего не знал.
Дальше лежали письма. Старые, пожелтевшие конверты, перевязанные бечёвкой. Он развязал узел, вытащил первое. Обратный адрес — военная часть, полевой ящик. Дата — тридцать лет назад.
«Нина, здравствуй. Пишу тебе из далёкого гарнизона, где снег лежит уже полгода. Скучаю по тебе, по нашему городу, по нашим вечерам в парке. Думаю о тебе каждый день. Как ты там? Как Дима? Передавай ему привет, пусть растёт большим и сильным. Я скоро буду в отпуске, тогда и увидимся. Твой Пётр».
Дмитрий читал письмо за письмом. В них разворачивалась целая жизнь. Пётр — тот самый инженер, о котором мать обмолвилась в разговоре на кухне? Нет, это был не инженер. Это был военный. Лейтенант, потом старший лейтенант, потом капитан. Он писал матери долгие годы. Они встречались, когда он приезжал в отпуск. Он звал её замуж, звал уехать с ним. Она отказывалась. Из-за него, из-за Димы. Боялась, что сын не примет чужого человека. Боялась, что он будет против. Боялась, что её осудят.
Последнее письмо было датировано пятнадцатью годами позже.
«Нина, я всё понимаю. Ты выбрала сына. Я не в обиде. У меня теперь другая семья, жена, дети. Но я никогда не забуду тебя, наши встречи, наши разговоры. Ты была самой светлой женщиной в моей жизни. Если будет трудно — помни, я всегда готов помочь. Я оставил тебе кое-что на книжке. Не отказывайся, это от чистого сердца. Твой Пётр».
Дальше шли документы на квартиру. Оказалось, что это была не мамина квартира. Это была квартира, которую Пётр оформил на неё много лет назад, когда уезжал насовсем. Чтобы у неё был свой угол. Чтобы она не нуждалась.
Мать сдавала эту квартиру все эти годы. И копила деньги. Для него. Для Димы. И для Пашки.
Он сидел на полу в прихожей, окружённый бумагами, и не мог пошевелиться. В голове не укладывалось: мать, которая всю жизнь причитала о нищете, которая экономила на всём, которая донашивала старые вещи, — на самом деле имела квартиру и сбережения. Она могла жить безбедно, могла позволить себе то, что позволяла себе Лена. Но она предпочла роль бедной страдалицы.
Почему? Ради чего?
Ответ пришёл сам собой. Ради него. Ради того, чтобы он чувствовал себя виноватым. Чтобы он не смел её бросить. Чтобы он всегда помнил, что она для него сделала. Чтобы он принадлежал только ей.
— Бабушка обманывала? — раздался голос за спиной.
Дмитрий вздрогнул и обернулся. В дверях стоял Паша. Лицо бледное, глаза широко распахнуты, в руках застыл планшет.
— Ты чего тут? — Дмитрий попытался закрыть бумаги телом. — Иди к себе, мы потом поговорим.
— А друг уже ушёл. Я вышел попить, а ты сидишь тут и плачешь. Пап, ты плачешь?
Дмитрий провёл рукой по лицу — и правда мокро. Он и не заметил.
— Нет, сын. Всё нормально. Иди, пожалуйста.
— А это что? — Паша шагнул ближе, разглядывая разбросанные бумаги. — Это бабушкино? А почему у неё деньги есть, а она говорила, что бедная?
— Потом объясню, — Дмитрий встал, загородил сундук. — Иди, Паш. Правда, иди.
Паша постоял секунду, глядя на отца с недетским пониманием, потом развернулся и ушёл в свою комнату. Дверь закрылась не хлопком, а тихо, осторожно.
Дмитрий остался один. Он посмотрел на разбросанные по полу свидетельства чужой жизни, чужой любви, чужой жертвы. Мать, которая не решилась быть счастливой. Военный Пётр, который всю жизнь её помнил. Деньги, которые копились годами, пока Нина Павловна доедала вчерашние щи и носила старый халат.
И вдруг его осенило. Сундук. Он помнил этот сундук с раннего детства. Мать возила его с собой по всем съёмным квартирам, берегла как зеницу ока. И всегда говорила: «Это память, Дима. От дедушки осталось». Но никакого дедушки не было. Дед умер, когда мать была маленькой, и никакого сундука после него не осталось.
Этот сундук — от Петра? Или просто мать хранила в нём свою тайную жизнь?
Он наклонился, чтобы собрать бумаги обратно, и увидел на дне сундука фотографию. Маленькую, чёрно-белую, с загнутыми уголками. Он взял её в руки.
На фотографии была молодая женщина — мать, он узнал её, хотя здесь ей было лет двадцать пять. Она стояла рядом с мужчиной в военной форме, высоким, статным, с открытым лицом и доброй улыбкой. Они держались за руки. А у их ног сидел маленький мальчик — он сам, Дмитрий, лет пяти. Мальчик держал в руках игрушечную машинку и смотрел в камеру серьёзно, как взрослый.
Значит, Пётр всё-таки был в его жизни. Он его помнил? Смутно, как во сне. Какой-то дядя, который дарил ему подарки, катал на машине, учил забивать гвозди. А потом исчез. И мать сказала: «Он уехал, сынок. У него своя жизнь».
Своя жизнь. Которая могла бы стать их общей жизнью.
Дмитрий сел прямо на пол, прижимая фотографию к груди. За окном темнело, в комнате зажёгся свет — Паша включил, наверное. Где-то в подъезде хлопнула дверь, залаяла собака на улице, а он сидел и смотрел на лицо человека, который мог бы стать ему отцом. Вторым отцом. Хорошим отцом.
Звякнул телефон. Сообщение от Лены: «Я освободилась раньше, буду через час».
Он посмотрел на экран и вдруг понял, что не знает, как рассказать ей всё это. И нужно ли рассказывать. И что теперь делать с матерью. И с этими деньгами. И с квартирой, о которой никто не знает.
Жизнь, которая казалась простой и понятной, разлетелась на куски. И в центре этих кусков стояла она — его мать, Нина Павловна, женщина, которая всю жизнь делала вид, что она бедная и несчастная, чтобы удержать его рядом.
Он посмотрел на фотографию ещё раз, провёл пальцем по лицу Петра и убрал снимок в карман. Потом аккуратно сложил все бумаги обратно в сундук, закинул сверху старые тряпки и защёлкнул замок.
Сундук снова стоял в углу прихожей, тёмный и молчаливый. Только теперь Дмитрий знал его тайну. И эта тайна жгла ему грудь.
Вечер опустился на город внезапно, как будто кто-то выключил свет. Дмитрий сидел на кухне, крутил в руках фотографию и смотрел, как за окном гаснут последние отблески серого дня. Паша заперся в своей комнате и больше не выходил — слышно было, как там бормочет телевизор. Сундук стоял в прихожей, и Дмитрию казалось, что от него исходит какой-то невидимый свет, или тепло, или, наоборот, холод — он не мог понять.
Замок щёлкнул неожиданно. Дмитрий вздрогнул и сунул фотографию в карман.
В прихожей раздались шаги. Лёгкие, быстрые — Лена. Но следом за ними — другие, тяжёлые, шаркающие. Дмитрий встал и вышел в коридор.
Лена стояла у двери, всё ещё в пальто, с сумкой в руке. Рядом с ней, ссутулившись, стояла мать. Нина Павловна держала в руках ту самую сумку, с которой уехала утром. Лицо у неё было серое, глаза красные, опухшие.
— Вот, — сказала Лена устало. — Встретила у подъезда. Сидела на скамейке, замёрзла вся. Говорит, к Клаве не поехала.
— Мам? — Дмитрий шагнул к ней.
Нина Павловна подняла на него глаза и вдруг заплакала. Тихо, беззвучно, одними слезами, которые потекли по морщинистым щекам. Сумка выпала из рук и глухо стукнулась об пол.
— Не могу я, Дима, — прошептала она. — Не могу у чужих людей. Клава хорошая, но она чужая. А вы... вы мои. Я без вас не могу.
Лена молча разделась, повесила пальто и ушла в спальню, даже не взглянув на них. Дмитрий остался с матерью вдвоём. Он поднял её сумку, взял мать под руку и провёл на кухню. Усадил на табуретку, налил горячего чаю.
— Пей, — сказал коротко.
Она послушно взяла кружку, обхватила ладонями, грелась. Руки у неё дрожали.
Он сел напротив и молчал. Смотрел на неё и видел не мать, а чужого человека. Женщину, которая тридцать лет носила маску, играла роль, обманывала его каждый день.
— Ты знаешь, — сказал он наконец не спрашивая, а утверждая.
Она вздрогнула, подняла глаза.
— Что знаю?
— Всё, — он выложил на стол фотографию. — Про Петра. Про квартиру. Про деньги.
Нина Павловна посмотрела на снимок и замерла. Долго, очень долго смотрела, потом провела пальцем по лицу мужчины в военной форме.
— Где ты нашёл?
— В сундуке. Ты забыла запереть.
Она кивнула медленно, как будто ожидала этого.
— Не забыла. Я нарочно оставила. Думала, может, ты захочешь узнать. А когда уехала, испугалась. Поняла, что не готова тебе в глаза смотреть. Вот и вернулась. Сидела на скамейке, думала: войти или не войти. А тут Лена подошла.
— Лена, — повторил Дмитрий. — Ты на неё всё время наговаривала. А она тебя привела. Обогрела.
— Я знаю, — мать опустила голову. — Я всё знаю, Дима. Я нехорошая. Я плохая. Я тебя обманывала.
— Зачем?
Вопрос повис в воздухе. Нина Павловна долго молчала, глядя в кружку с чаем, потом заговорила тихо, еле слышно:
— А ты не догадываешься? Я боялась. Боялась, что ты уйдёшь. Что я стану тебе не нужна. Что ты женишься, у тебя будет своя жизнь, а я останусь одна. Совсем одна.
— Но у тебя был Пётр. Он тебя любил. Он звал тебя.
— Звал, — кивнула она. — И я его любила. Очень. Ты не представляешь как. Но ты был маленький. Ты его не принимал. Ревновал. Плакал, когда он приходил. Говорил: «Мама, не надо чужого дядю». И я выбрала тебя.
— Я был ребёнком! — Дмитрий вскочил, заходил по кухне. — Я не понимал ничего! А ты... ты могла бы всё объяснить, подождать, привыкнуть. Мы бы привыкли.
— А если бы нет? — мать подняла на него глаза, полные слёз. — Если бы ты его так и не принял? Если бы ты вырос и сказал: «Ты выбрала мужа, а не меня»? Я не могла рисковать. Ты у меня один был.
— И что в итоге? — Дмитрий остановился, сжал кулаки. — Ты осталась одна. Он уехал. Жизнь прожила в одиночестве. Зачем?
— Затем, что ты есть, — просто ответила она. — Ты вырос. У тебя сын. У тебя семья. Я для этого жила.
— А деньги? Квартира? Зачем ты притворялась нищей?
Нина Павловна вздохнула глубоко, как человек, который решился на исповедь.
— Квартиру Пётр оформил на меня, когда уезжал. Сказал: это тебе, на всякий случай. Я сдавала её все годы. Деньги копила. Для тебя. И для Пашки. Думала, вот придёт время — отдам. А пока... пока я копила, я боялась, что ты узнаешь. Что подумаешь: у матери деньги есть, значит, можно ей не помогать, можно её не жалеть. А без жалости ты бы меня бросил.
— Я бы не бросил. Ты моя мать.
— Твоя, — горько усмехнулась она. — А Лена? Она бы меня точно бросила. Вернее, уговорила бы тебя меня бросить. Я же видела, как она на меня смотрит. Как ей я мешаю.
— Лена не такая.
— Такая, — отрезала мать. — Все бабы такие. Им свекровь всегда кость в горле. Я сама такой была, когда твоего отца любила. Со свекровью не ладила. Это жизнь, Дима.
Он молчал, переваривая услышанное. В голове не укладывалось: столько лет лжи, столько лет притворства — и всё из-за страха. Из-за любви, которая обернулась болезнью.
— А Пётр? — спросил он тихо. — Он знал, что ты одна? Что ты его помнишь?
— Знал, — мать кивнула. — Мы переписывались долго. Потом он женился, переписка кончилась. Но деньги он мне оставил. И квартиру. И письма... ты видел письма?
— Видел.
— Там вся жизнь, — она покачала головой. — Я иногда перечитываю. Сижу ночью, плачу. Думаю: а может, зря я тогда не уехала? Может, и ты бы привык, и мы бы все вместе жили? Он хороший был, Пётр. Добрый. Он бы тебя не обидел.
Дмитрий подошёл к окну, упёрся лбом в стекло. За окном было темно, только редкие огни в соседних домах. Где-то там, в этих огнях, жили люди со своими радостями и бедами. А здесь, на кухне, умирала старая ложь и рождалась новая правда, горькая и неудобная.
— Что теперь делать будем? — спросил он, не оборачиваясь.
— Не знаю, — тихо ответила мать. — Я всё тебе рассказала. Решай ты. Хочешь — выгони. Хочешь — прости. Я заслужила.
Он обернулся. Она сидела за столом, маленькая, сгорбленная, в своём старом халате. Лицо в морщинах, руки в пятнах, глаза заплаканные. Женщина, которая отказалась от любви ради сына, а потом всю жизнь врала ему, чтобы эту любовь не потерять окончательно.
— А Пашка? — спросил он вдруг. — Ты Пашку тоже обманывала? Говорила, что бедная, что доедаешь за ним?
Нина Павловна вздрогнула, опустила глаза.
— Пашеньку жалко. Он хороший мальчик. Я для него старалась. Деньги эти — ему. На учёбу, на жизнь. Чтобы у него было.
— А ему нужны твои деньги? — Дмитрий повысил голос. — Ему нужна ты. Простая, честная. Без вранья. А ты... ты его тоже обманывала.
— Я не хотела, — прошептала она. — Я правда не хотела. Я думала, так лучше.
— Лучше? — он усмехнулся горько. — Посмотри, мама, на свою жизнь. Тридцать лет одна. Тридцать лет в страхе. Тридцать лет лжи. Это лучше?
Она молчала, только плакала беззвучно, утирая слёзы уголком халата.
В дверях появилась Лена. Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на них. Дмитрий не знал, сколько она слышала, но по лицу её понял: всё.
— Я чайник поставила, — сказала она тихо. — Вам покрепче налить?
Дмитрий посмотрел на неё, и вдруг его прорвало. Он шагнул к жене, обнял её, прижал к себе крепко, как никогда не прижимал.
— Прости, — сказал он в её волосы. — Ты была права. Во всём права. А я... я дурак.
Лена не ответила, только погладила его по спине. Потом мягко высвободилась, подошла к Нине Павловне и села рядом. Взяла её руки в свои.
— Нина Павловна, — сказала она спокойно. — Я не буду делать вид, что всё хорошо. Потому что не хорошо. Вы мне делали больно. Вы нас ссорили. Вы говорили про меня гадости. Я это знаю.
Мать подняла на неё глаза, хотела что-то сказать, но Лена остановила её жестом.
— Но я понимаю, почему вы так делали. Вы боялись. Боялись потерять сына. Я это понимаю. Я сама мать, хоть и приёмная. Я знаю, что такое страх за ребёнка.
— Леночка... — всхлипнула Нина Павловна.
— Подождите. Я не договорила. Я не знаю, смогу ли я вам доверять. Не знаю, получится ли у нас жить вместе. Но я знаю одно: вы мать Димы. И бабушка Паши. И если мы хотим жить дальше, нам придётся учиться заново. Всем.
Нина Павловна смотрела на невестку с удивлением и благодарностью. Таким взглядом Дмитрий не видел её никогда.
— Я не заслужила, — прошептала она. — Я плохая свекровь была. Злая.
— Были, — согласилась Лена. — Но прошлое не изменишь. А будущее — можно попробовать.
Они сидели на кухне втроём, и тишина между ними была уже не враждебной, а усталой, выстраданной. За стеной зашуршало — Паша вышел из комнаты, заглянул на кухню.
— Бабушка вернулась? — спросил он, увидев Нину Павловну. — А я скучал.
Он подошёл к ней и обнял, просто и естественно, как дети умеют. Нина Павловна прижала его к себе и заплакала уже навзрыд, не стесняясь.
— Пашенька, внучек ты мой...
Дмитрий смотрел на них и чувствовал, как внутри отпускает что-то, что держало его в узле много лет. Лена поймала его взгляд и чуть заметно улыбнулась. Устало, но с теплом.
Ночью, когда все разошлись, Дмитрий вышел на лестничную клетку. Не курить — курить он бросил, а просто постоять, подышать холодным воздухом. Лифт стоял на этаже, двери открыты. Можно было войти и уехать вниз, на улицу, в темноту. Можно было остаться.
Он смотрел на раскрытые двери лифта, за которыми была пустота шахты, и думал о выборе. О том, что жизнь состоит из выборов. Мать выбрала его, отказавшись от Петра. Он выбрал Лену, когда женился. Лена выбрала простить, хотя имела полное право не прощать.
Лифт стоял и ждал. Дверь в квартиру была открыта — оттуда лился тёплый свет, слышались приглушённые голоса, пахло чем-то домашним.
Дмитрий постоял ещё минуту, глядя то в одну сторону, то в другую. Потом шагнул обратно, в квартиру. Прикрыл за собой дверь, прислушался к тишине.
В спальне горел ночник. Лена уже лежала, но не спала — смотрела в потолок. Он лёг рядом, взял её за руку. Она не отдёрнула.
— Что теперь будет? — спросила она тихо.
— Не знаю, — честно ответил он. — Но будем разбираться. Вместе.
Она повернула голову, посмотрела на него долгим взглядом.
— А мать?
— Мать — это мать. Она останется. Но теперь я буду видеть. И ты мне помогай. Если захочешь.
— Захочу, — сказала Лена просто.
Они замолчали. За стеной у Пашки бормотал телевизор, в комнате матери было тихо — может, спала, может, думала о своём. Где-то далеко, на улице Ленина, в доме пятнадцать, стояла пустая квартира, которая все эти годы приносила доход. Квартира, подаренная любовью, на которую мать не решилась.
Дмитрий закрыл глаза и вдруг ясно, как наяву, увидел Петра. Высокого, в военной форме, с доброй улыбкой. Того, кто мог бы стать ему отцом. Кто любил его мать и, наверное, его самого. Кто уехал, потому что мать не решилась.
— Спасибо, — прошептал он в темноту. Кому — Петру, матери, судьбе — он и сам не знал.
Лена сжала его руку в ответ.
Утро наступит завтра. И в этом утре нужно будет жить дальше. Со старой ложью, с новой правдой, с надеждой, что всё ещё можно исправить. Или хотя бы попробовать.