Я смотрела, как Дима наливает себе третий бокал вина, и понимала: сейчас начнётся. Всегда начиналось после третьего. Руки становились слишком широкими, голос — слишком громким, а улыбка превращалась в оскал человека, которому нужна аудитория.
— Знаете, ребята, — он обвёл взглядом гостей, собравшихся на юбилее его коллеги Сергея, — я иногда думаю, как вам повезло с жёнами. Вон у Макса Лена — адвокат. У Серёги Ирка — свой салон открыла. А у меня...
Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах что-то похожее на жалость. К себе.
— А у меня Катя. Которая дома сидит, цветочки поливает. Я всё тяну сам: ипотеку, машину, отпуска. Она даже готовить толком не умеет, вечно эти полуфабрикаты. Ну ничего, справляюсь как-то.
Кто-то неловко хмыкнул. Лена отвернулась к окну. Я сидела и смотрела на свои руки — обычные руки, без маникюра, потому что лак всё равно слезает к вечеру. На среднем пальце — крошечный шрам от ножа, когда резала яблоки Димкиной маме три года назад. Она тогда сказала, что я даже это делаю неправильно, слишком толстые дольки.
— Дим, хватит, — попробовал остановить его Макс, но Дима уже разошёлся.
— Нет, правда! Я не жалуюсь, просто факт. Мужик должен быть добытчиком, я понимаю. Но когда ты один и за работу, и за дом, и за всё остальное...
Я встала. Не резко, просто поднялась и пошла к выходу на террасу. Нужен был воздух. За спиной услышала смешок — кажется, Димкиного приятеля Костяна, который всегда смеялся в нужный момент, как дрессированный тюлень.
На террасе пахло сентябрём и чужим табаком. Я прислонилась к перилам и закрыла глаза. Хотелось уехать. Просто вызвать такси и уехать, не объясняя. Но ключи от квартиры лежали в Диминой куртке, а телефон разрядился ещё в машине.
— Катерина?
Я обернулась. На террасу вышел Виктор Семёнович — Димкин начальник, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и очень внимательными глазами. Мы виделись всего пару раз: на корпоративах, где я обычно сидела в углу и считала минуты до ухода.
— Простите, вам лучше вернуться к гостям, — сказала я. — Я просто подышать вышла.
— Я тоже, — он достал сигареты, посмотрел на меня вопросительно. Я покачала головой. — Катерина, можно личный вопрос? Вы работаете в благотворительном фонде «Шаг вперёд»?
Я кивнула, удивлённо.
— Координатором программ. Но это... небольшая организация, мы помогаем семьям с детьми с ДЦП. Зарплата там символическая, поэтому Дима считает, что я не работаю. Так, хобби.
— Символическая, — повторил Виктор Семёнович и прищурился. — Восемнадцать тысяч в месяц?
— Двадцать две, недавно подняли.
— А сколько часов в неделю?
— По-разному. Официально двадцать, но обычно больше. Документы, отчёты, встречи с родителями, поиск волонтёров... В прошлом месяце мы запустили программу ранней помощи, я три недели работала почти без выходных.
Он кивнул, стряхнул пепел.
— Знаете, Дмитрий у меня в отделе хороший специалист. Исполнительный, пунктуальный. Но есть нюанс: он панически боится ответственности. Любое серьёзное решение приходится выбивать из него клещами. Два года назад мы предложили ему возглавить новый проект — отказался. Повышение с переходом в управление — отказался. Говорит, рано, не готов, боится не справиться.
Я молчала. Не понимала, к чему он.
— Полгода назад мы искали подрядчика для корпоративной благотворительной программы. Нужен был фонд, который работает с детьми, имеет опыт, прозрачную отчётность. Я запросил рекомендации, и мне назвали «Шаг вперёд». Сказали, что там потрясающий координатор, который за три года увеличил охват семей в четыре раза, наладил работу с десятью реабилитационными центрами и лично обучил восемьдесят семь волонтёров.
Он посмотрел на меня.
— Это была вы, Катерина?
Я кивнула. Горло сдавило.
— Мы перечислили вашему фонду триста тысяч рублей. Вы написали отчёт на двадцати трёх страницах с фотографиями, графиками эффективности и личными историями семей. Я таких отчётов не видел даже от коммерческих подрядчиков. Моя жена прочитала и расплакалась. Мы теперь сами волонтёрим по субботам.
Внутри что-то дрогнуло, но я сдержалась.
— Спасибо. Это важно для нас.
— Для вас, — поправил он. — Ваш директор при встрече сказал, что фонд держится на вас. Что если вы уйдёте, он не знает, как быть.
Мы помолчали. С той стороны стеклянной двери доносился смех, звон бокалов, чей-то громкий голос.
— Почему вы мне это говорите? — спросила я тихо.
— Потому что через пять минут я вернусь туда, — он кивнул на дверь, — и скажу это вашему мужу. При всех. Он должен знать, с кем живёт. А вы должны услышать это не от меня — от себя.
Виктор Семёнович затушил сигарету и ушёл. Я осталась одна, держась за холодные перила и чувствуя, как внутри медленно разматывается тугой узел. Узел из трёх лет молчания, оправданий, попыток быть удобной.
Когда я вернулась в зал, Виктор Семёнович стоял в центре комнаты с бокалом в руке. Дима сидел на диване, всё ещё с этой широкой улыбкой, которая вот-вот должна была погаснуть.
— Друзья, извините, что перебиваю, — начал Виктор Семёнович. — Но я хочу сказать несколько слов о Катерине, жене нашего Дмитрия.
Дима напрягся. Улыбка осталась, но глаза стали настороженными.
— Полгода назад наша компания выделила средства на благотворительность. Мы искали достойный проект и нашли фонд, который помогает семьям с особенными детьми. Координатор этого фонда за три года сделала то, на что у других уходят десятилетия. Она лично обучила почти сто волонтёров, наладила работу с десятью центрами, увеличила охват помощи в четыре раза. Она пишет отчёты, от которых хочется плакать и немедленно помогать. Она работает за зарплату, на которую иные даже кофе не покупают. И она делает это не ради денег и не ради карьеры. Ради того, чтобы дети могли ходить, говорить, жить.
Он повернулся к Диме.
— Эта женщина — твоя жена, Дмитрий. И пока ты тут рассказываешь, как тянешь всё сам, она действительно тянет. Жизни. Надежды. Будущее чужих детей. Бесплатно и молча.
В комнате стало очень тихо. Лена смотрела на меня с чем-то похожим на восхищение. Макс отвёл глаза. Костян уткнулся в телефон. А Дима сидел белый, сжимая бокал так, что костяшки пальцев побелели.
— Я не знал, — выдавил он наконец. — Катя, я правда не знал, что это так серьёзно. Ты никогда не говорила...
— Ты никогда не спрашивал, — сказала я. Просто. Без злости. Просто факт.
Мы уехали через двадцать минут. Молча. Дима вёл машину, глядя прямо перед собой, я смотрела в окно на ночной город, где горели окна чужих квартир с чужими жизнями.
Дома он попытался заговорить, но я подняла руку.
— Не сейчас. Мне нужно подумать.
Я ушла в спальню и легла, не раздеваясь. Слышала, как он ходит по кухне, что-то гремит, потом садится на диван и включает телевизор. Потом выключает. Потом снова включает.
Я думала о том, что завтра суббота, и мне нужно встретиться с новой семьёй — у их дочки Полины атрофия мышц, ей четыре года, и она ещё ни разу не стояла на ногах. Думала о том, что послезавтра придёт отчёт из центра, и я буду до ночи сводить таблицы. Думала о том, что через неделю у нас собрание волонтёров, и я обещала испечь пирог.
И думала о том, что Дима прожил со мной три года и не знал ничего из этого.
Не потому что я скрывала. Просто он никогда не интересовался. А я привыкла быть незаметной. Удобной. Тихой.
Утром я проснулась от запаха кофе. Дима сидел на краю кровати с двумя чашками.
— Прости, — сказал он. — Я идиот.
— Да, — согласилась я. — Идиот.
Он кивнул, принимая.
— Можем начать заново?
Я взяла чашку. Кофе был крепкий, почти горький.
— Не знаю, Дим. Честно не знаю.
И это была правда. Что-то сломалось вчера — не громко, не с треском, а тихо, как перегорает лампочка. И я не была уверена, что это можно починить. Или нужно.
Но кофе я допила.