Снег валил с таким остервенением, будто небо решило похоронить этот город заживо. Огромные хлопья залепляли глаза, забивались за воротник и таяли на разгоряченной коже, стекая ледяными каплями по спине. Ветер выл в арках домов, швыряя в лицо колючую ледяную крошку.
Олег шел, низко опустив голову и втянув шею в плечи. Точнее, он не шел — он прорубался сквозь метель. Его пальто, стильное, но совершенно не рассчитанное на морозы, продувалось насквозь. Но Олег не замечал холода. Всю дорогу от метро до дома он беззвучно шевелил губами, раз за разом проговаривая заученный текст на идеальном английском:
«I am a highly motivated professional with five years of experience in crisis management…»
Я высокомотивированный профессионал с пятилетним опытом работы в сфере антикризисного управления…
Сегодня был день «Икс». Через двадцать минут у него начиналось финальное онлайн-собеседование с топ-менеджерами зарубежной корпорации. Это был не просто оффер, это был билет в другую жизнь. Прочь из тесной съемной однушки, прочь от долгов, прочь от этого вечно мерзлого, серого города, где каждый сам за себя. Олег выстроил свою жизнь вокруг простой и жесткой философии: никто никому ничего не должен. Хочешь выжить — рассчитывай только на себя и иди по головам, если нужно. И он шел.
До спасительного света над козырьком подъезда оставалось метров тридцать. Олег достал окоченевшей рукой телефон, чтобы проверить время. Девятнадцать сорок две. Отлично. Восемнадцать минут, чтобы заварить крепкий кофе, надеть чистую рубашку (снизу можно остаться в домашних штанах — в веб-камеру не видно) и включить ноутбук.
Он ускорил шаг, уже нащупывая в кармане связку ключей, как вдруг сквозь вой ветра пробился звук.
Тихий. Едва уловимый. Словно скрип сломанной ветки.
— Помогите…
Олег замер. Подошвы ботинок скользнули по притоптанному снегу. Он моргнул, стряхивая с ресниц налипшие снежинки, и прислушался. Показалось? В такую погоду ветер в проводах и не так завоет.
— Пожалуйста… кто-нибудь…
Нет, не показалось. Звук шел откуда-то слева, от ряда заснеженных машин, припаркованных у тротуара.
Внутри Олега мгновенно вспыхнуло раздражение, острое и колючее, как этот мороз. Только не сейчас. Только не сегодня. У него восемнадцать минут. Если он сейчас ввяжется в чьи-то проблемы, он опоздает. А корпорация такого уровня не прощает опозданий, даже если ты спасал мир.
«Пройди мимо, — сказал он себе. — Это не твоя проблема».
Он сделал шаг к подъезду. Затем еще один. Сердце бухало в груди тяжело и гулко.
— Помогите… — голос сорвался на хриплый полустон.
Олег грязно выругался сквозь стиснутые зубы. Развернулся и, проваливаясь по колено в снег, бросился за припаркованный фургон.
То, что он увидел, заставило его задохнуться. Прямо на льду, наполовину засыпанная снегом, лежала старушка. На ней было нелепое, тонкое драповое пальто, совершенно не греющее в такой минус. Старая пуховая шаль сбилась, обнажая редкие седые волосы. Руки без варежек, покрасневшие и опухшие от холода, судорожно сжимали полы пальто на груди. Лицо было пугающе бледным, с отчетливой синевой вокруг тонких губ.
— Ахренеть… — выдохнул Олег, падая перед ней на колени прямо в сугроб. — Бабушка! Вы меня слышите?
Она с трудом приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным.
— Нога… — едва слышно прошелестела она. — Упала я. Хрустнуло… Встать не могу.
Олег лихорадочно соображал. До подъезда тащить нельзя — при переломе можно сделать только хуже. Ждать здесь? Она уже на грани обморожения.
Он выхватил телефон. Экран мигнул: 19:46.
Пальцы не слушались, когда он набирал номер скорой. Гудки казались бесконечными.
— Да ответьте же вы! — крикнул он в трубку.
— Скорая слушает, — раздался монотонный женский голос.
— Срочно! Адрес: Ленина, 42, во дворе за машинами. Пожилая женщина, перелом ноги, признаки сильного обморожения. Лежит на снегу!
— Вызов принят. Машина выехала, ожидайте.
Олег сбросил вызов. Стянул с себя пальто, оставшись в одном тонком свитере, и укрыл им старушку, подоткнув края, чтобы холодный ветер не задувал снизу. Мороз тут же вцепился в него самого, пробирая до костей. Олега затрясло.
— Держитесь, слышите? Скорая уже едет. Все будет нормально, — он говорил быстро, громко, пытаясь удержать ее в сознании. Он взял ее ледяные руки в свои и начал растирать их, дыша на посиневшие пальцы.
Старушка смотрела на него снизу вверх. В ее выцветших глазах плескалась такая кристально чистая, беззащитная благодарность, что Олегу на секунду стало тошно от самого себя — от того, что он вообще раздумывал, пройти мимо или нет.
В этот момент в кармане его брюк завибрировал телефон.
Мелодия звонка прорезала шум метели. Олег знал, кто это звонит. Экран высветил международный номер.
Это был звонок по скайпу с телефона рекрутера. Собеседование началось.
Олег замер. Рука сама потянулась к карману. Он мог бы ответить, попытаться объяснить ситуацию, перенести… Но он знал их политику. Опоздание равно отказу.
Телефон звонил долго, настойчиво. Старушка слабо сжала его пальцы.
— Ответь, сынок… Тебя же ждут.
— Никто меня не ждет, — глухо ответил Олег. Он смотрел прямо в глаза старушке, чувствуя, как вместе с этим пропущенным вызовом рушится его тщательно выстроенный план на будущее. Звонок оборвался. Телефон затих.
корая приехала через восемнадцать минут. К тому моменту Олег уже перестал чувствовать собственные ноги. Фельдшер, хмурый мужчина с красным от мороза носом, быстро осмотрел ногу старушки, наложил шину.
— Повезло ей, что ты мимо шел. Еще полчаса, и могли бы не довезти. Сердце слабое, — бросил фельдшер, пока санитары грузили носилки.
Олег, стуча зубами, накинул свое промерзшее пальто и подошел ближе к дверям скорой.
— Бабушка, у вас телефон-то с собой есть? Родным позвонить? — спросил он, глядя на её бледное лицо.
Она слабо покачала головой:
— Дома остался… старенький, кнопочный. Да и кому звонить-то…
Олег на секунду замялся. Логика кричала ему отступить, но руки сами полезли во внутренний карман пальто. Он достал свою визитку.
— Вот, возьмите, — он аккуратно вложил бумажку в ее ледяную ладонь. — Если что… звоните. Я Олег.
— В какую больницу везете? — спросил он машинально у фельдшера.
— В третью городскую, в травму, — ответил тот и захлопнул двери.
Машина с мигалками растворилась в снежной пелене. Олег остался стоять один в пустом дворе. Он посмотрел на экран телефона. Одно пропущенное. И короткое электронное письмо:
"Dear Oleg, as you missed our scheduled interview..."
Уважаемый Олег, вы пропустили наше запланированное интервью...
Олег закрыл глаза, запрокинул голову к небу, подставляя лицо ледяному снегу, и истерично засмеялся.
На следующее утро квартира казалась особенно пустой и холодной. Олег сидел на кухне, тупо глядя в чашку с остывшим, черным как смола кофе. Ночью он почти не спал. Злость на себя, на погоду, на судьбу и на ту самую бабку выжигала его изнутри. Он потерял работу из-за чужого человека. Свой единственный шанс вырваться. Правило «каждый сам за себя» вчера дало сбой, и он поплатился за это сполна.
Когда телефон на столе завибрировал, Олег вздрогнул. Номер был незнакомый, городской.
— Да? — хрипло ответил он.
— Здравствуйте. Это третья городская больница, травматологическое отделение, — произнес строгий женский голос. — Вы Олег? Мы нашли у пациентки, Нины Петровны, визитку с вашим номером. Вы вчера скорую ей вызывали.
— Ну я. А что такое? Полиция нужна? Я свои показания дам по телефону, ехать никуда не собираюсь.
— Причем тут полиция, молодой человек? — вздохнула женщина в трубке. — Она в сознание пришла. Бредит немного. Твердит, что вы ее внук. Говорит: «Мой Олеженька меня спас, мой мальчик».
Олег нахмурился.
— Я ей не внук. У нее родственники есть? Дети?
В трубке повисла тяжелая пауза.
— По документам есть сын. Но телефон его недоступен. А Нина Петровна плачет. Послушайте, Олег… У нее даже тапочек нет. И халата. Она в одной сорочке больничной лежит.
Олег почувствовал, как внутри поднимается волна глухого раздражения.
— Женщина, вы издеваетесь? Я из-за этой Нины Петровны вчера карьеру угробил! Я ей жизнь спас, я свой долг выполнил. Ищите ее родственников! — Он хотел бросить трубку, но почему-то не мог нажать на сброс.
В трубке снова вздохнули.
— Я вас поняла. Извините за беспокойство.
Гудки.
Олег швырнул телефон на стол. Он вскочил, начал мерить шагами тесную кухню.
«Я не обязан. Я вообще ничего ей не должен!» — пульсировало в голове.
Он подошел к окну. За стеклом город уже проснулся, машины ползли по расчищенным дорогам. Обычная, суетливая жизнь. Олег вспомнил глаза старушки там, в сугробе. Вспомнил, как она своими ледяными пальцами сжимала его руку.
— Да чтоб вас всех… — процедил он, резко развернулся и пошел в коридор обуваться.
В супермаркете было тепло и пахло свежей выпечкой. Олег шел между рядами, злой, с корзинкой в руках. Он бросил туда дешевые, но теплые войлочные тапочки, синий фланелевый халат, зубную щетку, пасту. Затем пошел к полкам с фруктами.
Он остановился перед ящиками с мандаринами. Яркие, оранжевые, они почему-то напомнили ему детство. То время, когда его еще не предали, когда родители были живы, а мир не казался полем боя. Олег усмехнулся своим мыслям, набрал полный пакет мандаринов и, подумав секунду, захватил пачку печенья.
Запах больницы ударил в нос сразу, как только Олег переступил порог отделения травматологии. Запах хлорки, кварца и старости.
Палата номер восемь оказалась в самом конце тускло освещенного коридора. Олег толкнул приоткрытую дверь. В палате было шесть коек, но заняты только три. Нина Петровна лежала у окна. Ее нога покоилась на специальном возвышении, закованная в тяжелый гипс.
Услышав скрип двери, она повернула голову. На секунду в ее глазах мелькнуло непонимание, а затем лицо озарилось такой светлой, искренней улыбкой, что Олегу стало не по себе от собственного утреннего раздражения.
— Олеженька… — слабо произнесла она, пытаясь приподняться на локтях. — Пришел… А я врачу сказала, что ты придешь.
Олег подошел к койке, чувствуя себя огромным и неуклюжим в этом царстве боли и хрупкости. Он поставил пакеты на тумбочку.
— Здравствуйте, бабушка Нина. Пришел, да. Вот, принес вам… тапочки. Халат. А то сказали, вы тут совсем без ничего.
Она смотрела на него, и вдруг ее подбородок задрожал. Нина Петровна закрыла лицо сухими, морщинистыми руками и беззвучно заплакала. Плечи ее мелко тряслись.
— Эй, ну вы чего? — Олег растерялся. Он терпеть не мог женских слез, а уж тем более стариковских. Он неловко похлопал ее по плечу. — Нога сильно болит? Врача позвать?
— Нет, нет… — она помотала головой, утирая слезы краем больничной простыни. — Это я от радости, сынок. Я ведь думала, все, конец мне там, под снегом. А ты… не бросил. Не побрезговал.
Олег достал из пакета мандарины, положил их на тумбочку. Яркие пятна на фоне серой больничной мебели.
— Бабушка Нина, а где ваши родные? Врач сказал, у вас сын есть. Почему вы на улице в такой мороз оказались, да еще и в легком пальто?
Нина Петровна замерла. Ее взгляд потух, устремившись куда-то в стену. Она долго молчала, теребя край одеяла.
— Есть сын, — наконец произнесла она надтреснутым голосом. — Витя. Женился он пять лет назад на Ирочке. Ирочка женщина хваткая, городская. Жили они у меня, в моей двушке. А недавно… Ирочка бумагу принесла. Дарственную. Говорит, подпиши, Нина Петровна, квартиру на нас, тебе все равно недолго осталось, а нам расширяться надо.
Олег почувствовал, как челюсти непроизвольно сжимаются.
— А вы?
— А я не подписала, — голос старушки дрогнул, но в нем проскользнула неожиданная сталь. — Сказала, помру — и так вам достанется. А при жизни из своего угла не выпишусь. Ну, Витя и психанул. Сказал, раз я такая эгоистка, то пусть сама себя и содержу. Выставили меня за дверь. Сказали, иди проветрись, подумай над своим поведением. Я в чем была в коридоре, в том и пошла. Думала до аптеки дойти, успокоительного взять… а там лед под снегом.
Олег молчал. Он всегда считал, что люди жестоки. Он сам был готов выгрызать свое место под солнцем. Но вышвырнуть родную мать на мороз ради квадратных метров… Это не укладывалось даже в его циничную картину мира.
Он смотрел на эту хрупкую женщину, брошенную собственной кровью, и чувствовал странную, давно забытую эмоцию. Желание защитить.
— Понятно, — тихо сказал Олег. Он придвинул стул и сел рядом с койкой. Взял один мандарин и начал неспеша счищать кожуру. Терпкий, сладковатый запах цитруса поплыл по палате. — Значит так, бабушка Нина. Пока вы здесь, я буду к вам заходить. Поняли?
Нина Петровна смотрела на него широко открытыми глазами.
— Зачем тебе это, Олеженька? У тебя своя жизнь, молодая.
— Затем, — отрезал он, протягивая ей очищенный мандарин. — Ешьте витамины. Вам кости сращивать надо.
Олег сидел в палате еще час. Он слушал ее тихий голос, смотрел на падающий за окном снег и ловил себя на мысли, что впервые за долгое время он не спешит проверять почту и не думает о проваленном собеседовании. Здесь, в пропахшей лекарствами палате, рядом с чужой брошенной старушкой, ему почему-то стало спокойнее, чем в своей пустой квартире.
Две недели пролетели как один долгий, странный сон. За окном всё так же лютовала зима, город стоял в бесконечных пробках, люди кутались в шарфы и спешили по своим делам, опустив глаза в заледеневший асфальт. Но для Олега мир сузился до маршрута «дом — больница».
Каждый вечер, после бесплодных попыток найти новую работу и рассылки десятков резюме, он покупал фрукты и шел в отделение травматологии.
Он сам не замечал, как сильно изменились их разговоры. Поначалу они обменивались лишь дежурными фразами о самочувствии, но вскоре лед окончательно растаял. Больничная палата номер восемь стала для Олега тем самым местом, где он мог просто выдохнуть.
Бабушка Нина оказалась удивительным собеседником. Она рассказывала о своей молодости с такой теплотой, что Олегу казалось, будто он сам когда-то жил в той уютной эпохе. Она вспоминала мужа, инженера на заводе, с которым они объездили полстраны в стареньких «Жигулях», рассказывала, как пекла пироги с капустой на всю лестничную клетку и как радовалась появлению сына Вити. Когда она говорила о сыне, ее голос всегда неуловимо дрожал, а взгляд становился виноватым, словно это она была причиной того, кем он вырос.
Олег, к своему собственному удивлению, тоже начал делиться. Он, человек, который всегда держал всё в себе, вдруг рассказал этой посторонней старушке о том, как отец ушел из семьи, когда ему было десять. Как мать тянула его на двух работах и сгорела от болезни за считанные месяцы. Как он зубрил английский по ночам, чтобы пробиться, и как построил вокруг себя глухую стену из цинизма, поверив, что любовь и привязанность — это слабость, за которую рано или поздно придется расплачиваться.
— Глупый ты еще, Олеженька, — качала головой Нина Петровна, поглаживая его руку своими сухими, теплыми пальцами. — Человек ведь не для того рожден, чтобы как волк-одиночка по лесу рыскать.
И Олег слушал. Потеря работы мечты, которая еще недавно казалась концом света, теперь отошла на второй план. Да, он сэкономил на всём, его сбережения таяли, но по вечерам, сидя на неудобном больничном стуле и чистя мандарины для бабушки Нины, он впервые за долгие годы не чувствовал того сосущего, ледяного одиночества в груди.
Наступила день выписки. Врач разрешил Нине Петровне отправиться домой, но строго-настрого запретил наступать на ногу. Нужен был покой и уход. Олег заранее решил, что отвезет ее к себе. В свою пустую, гулкую квартиру. Он уже даже перенес телевизор и купил ортопедическую подушку.
Олег подошел к дверям отделения с небольшим тортом в руках. Настроение было приподнятым. Он толкнул дверь в коридор и направился к восьмой палате, но вдруг замер.
Из полуоткрытой двери доносились голоса. Резкие, громкие, агрессивные.
— ...ты вообще соображаешь, что делаешь?! Кому ты нужна, инвалидка старая? — шипел женский голос, срываясь на визг. — Мы из-за тебя столько времени потеряли!
— Ирочка, Витя, сынок... ну не кричите, ради бога, люди же услышат, — слабо, словно извиняясь, лепетала Нина Петровна.
— Да плевать мне на людей! — вступил мужской голос. Трусливый, но пытающийся казаться властным. — Ты подписываешь сейчас же. Или мы едем к нотариусу, а оттуда — прямиком в дом престарелых. У меня знакомый психиатр есть, он тебе такую деменцию нарисует, что ты до конца дней в палате с мягкими стенами просидишь. Подписывай!
Олег почувствовал, как кровь приливает к лицу, а в ушах начинает шуметь от гнева. Торт в его руках угрожающе накренился. Он шагнул вперед и рывком распахнул дверь.
У койки Нины Петровны стояли двое. Мужчина лет сорока, лысеющий, в дорогой, но плохо сидящей дубленке — Витя. И его жена Ирочка — высокая, хищная блондинка с накачанными губами, сжимающая в руках пластиковую папку. На одеяле перед бабушкой лежал лист бумаги и дорогая ручка. Нина Петровна вжалась в подушки, бледная как мел, и мелко дрожала, прижимая руки к груди.
— Что здесь происходит? — голос Олега прозвучал тихо, но в нем лязгнул такой металл, что парочка синхронно обернулась.
Ирочка смерила Олега презрительным взглядом с ног до головы.
— А вы еще кто такой? Санитар? Выйдите отсюда, у нас семейный разговор.
Олег аккуратно поставил торт на тумбочку. Он шагнул к кровати и сгреб бумагу с одеяла. «Договор дарения квартиры».
— Я тот, кто вытащил вашу мать из сугроба после того, как вы вышвырнули ее на мороз умирать, — отчеканил Олег, глядя прямо в бегающие глаза Виктора. — Пошли вон отсюда. Оба.
Виктор отшатнулся, но тут в бой вступила Ирочка. Она шагнула вперед, источая аромат дорогих духов и чистой злобы.
— Ах, вот оно что! — процедила она. — Спаситель выискался! Так это ты тот самый "внучок", про которого нам тут медсестра щебетала? Знаем мы таких! Черный риелтор, да? Втерся бабке в доверие, решил квартирку отжать?
— Что вы несете... — поморщился Олег.
— Я несу?! — взвизгнула Ирочка, выхватывая телефон из сумочки. — Витя, вызывай полицию! Прямо сейчас! Пусть проверят этого хмыря. Я сейчас напишу заявление, что ты мошенник, что ты силой удерживаешь старуху и вымогаешь у нее жилплощадь! Ты у меня пойдешь по статье, понял,?!
Она орала так убедительно и нагло, что на секунду Олег опешил. Это был не киношный злодей, это была реальная, осязаемая угроза. У них были документы, они были родственниками, а он — никто. Посторонний парень с улицы. Если они сейчас устроят скандал и вызовут наряд, ему не отмыться. Долгие разбирательства, суды, пятно на репутации... Его карьера, и без того висящая на волоске, будет уничтожена окончательно.
Страх — липкий, первобытный инстинкт самосохранения — сковал его спину.
«Уходи, — шепнул внутренний голос. — Это их семья. Это не твоя война. Тебе есть что терять».
— Олеженька... — вдруг раздался тихий, надломленный голос.
Олег посмотрел на кровать. Нина Петровна плакала.
И в этот момент внутри Олега что-то окончательно треснуло. Та самая глухая стена, которую он строил годами, рухнула, осыпавшись мелким крошевом. Он вспомнил ее ледяные руки в снегу.И понял одну простую вещь: если он сейчас уйдет, он предаст не просто ее. Он предаст того человека, которым стал за эти дни. Он снова станет мертвым.
Но переть напролом сейчас было глупо — они просто выставят его за дверь. Нужен был другой план.
Олег опустил голову, изображая полное поражение.
— Хорошо, — тихо сказал он, поднимая руки в примирительном жесте. — Ваша взяла. Я здесь никто и прав не имею. Я ухожу.
— Давно бы так! — фыркнула Ирочка, победно скрестив руки на груди. — Проваливай давай.
— Только торт оставлю, — Олег шагнул к тумбочке. — Зря покупал, что ли. Пусть бабушка хоть чай попьет.
Он аккуратно поставил картонную коробку на тумбочку. Родственники не заметили, как за секунду до этого его пальцы в кармане куртки нащупали экран телефона, смахнули меню и нажали на иконку диктофона. Олег незаметно выпустил телефон из ладони, положив его прямо за коробкой с тортом.
Олег молча развернулся и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.
Но он не ушел. Прислонившись спиной к холодной стене рядом с палатой, он стоял и слушал. Прошло минут пять, которые показались вечностью. За дверью не стеснялись. Уверенные, что лишних ушей больше нет, родственники сорвались с цепи.
— Подписывай, старая клуша! — визжала Ирочка. — Ты реально думаешь, что этот типок к тебе еще вернется? Да мы тебя в такой интернат засунем, где тебя санитары к кровати привязывать будут!
— Мать, не беси, ставь подпись! — грубо вторил ей Виктор.
Олег слушал, как Нина Петровна слабо плачет и отказывается, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Но теперь у него было оружие.
Он резко нажал на ручку и распахнул дверь. Ирочка, которая как раз нависла над кроватью с ручкой, отскочила в сторону.
— Ты чего вернулся?! — взвизгнула она.
Олег спокойно прошел к тумбочке.
— Да телефон забыл, — бросил он. Засунул руку за торт, достал мобильник и демонстративно нажал на стоп на экране. — О, надо же. А диктофон-то всё это время был включен.
В палате повисла мертвая тишина. Лицо Виктора начало стремительно бледнеть.
— Вы тут наговорили на отличную уголовную статью, — Олег покрутил телефон в руках, глядя на них ледяным взглядом. — Тут и принуждение к сделке, и угрозы, и шантаж интернатом. Статья 163 Уголовного кодекса, вымогательство группой лиц.
— Ты... ты не имеешь права! Это незаконная запись! — пискнул Виктор, пятясь к стене.
— Следователю это расскажешь, — отрезал Олег. — Я как раз сейчас направляюсь в полицию. А копию записи скину дежурному врачу. Посмотрим, как вы потом свою дарственную в суде будете защищать.
Вся спесь с родственников слетела в ту же секунду. Хищники оказались трусами. Ирочка дернулась, будто хотела выхватить телефон, но Олег сделал шаг навстречу, и она испуганно отшатнулась.
— Да подавись ты этой хатой! — истерично рявкнула она, сгребая в охапку свои бумаги. — Витя, пошли! Пусть эта старуха гниет тут со своим хахалем! Ноги нашей здесь больше не будет!
Они выскочили из палаты, чуть не сбив с ног пробегавшую мимо медсестру.
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Олег сунул телефон в карман. У него слегка дрожали колени от пережитого адреналина.
Он подошел к кровати. Нина Петровна сидела ни жива ни мертва, глядя на него широко открытыми глазами.
Олег тяжело выдохнул, взял с тумбочки тот самый торт и неловко улыбнулся.
— Ну что, бабушка Нина. Похоже, чай пить будем уже у меня. Собирайтесь. Я такси вызвал.
Морозный утренний воздух обжег легкие, когда они вышли из стеклянных дверей больницы. Олег бережно поддерживал Нину Петровну под руку. Водитель такси помог убрать костыли в багажник и заботливо открыл дверь.
Дорога до дома Олега прошла в молчании, но это было не тяжелое, давящее молчание, а спокойное и светлое. Город за окном всё так же суетился, люди бежали по своим делам, но теперь Олег смотрел на них иначе. Он больше не чувствовал себя чужим в этом муравейнике.
Когда они наконец добрались до квартиры, Олег усадил Нину Петровну на диван в кухне, подложив ей под спину подушку. Квартира, которая еще недавно казалась ему склепом его разрушенных амбиций, вдруг ожила.
Закипел чайник. Олег нарезал торт, достал из шкафа две кружки и поставил на стол вазу с теми самыми яркими, оранжевыми мандаринами.
— Хорошо у тебя тут, чисто, — оглядываясь, сказала Нина Петровна. — Только пустовато.
Олег засмеялся. Искренне, легко, откидываясь на спинку стула.
Он смотрел на эту чужую старушку, которая за пару недель стала ему роднее всех на свете. Он потерял престижную должность. Его ждали долгие поиски работы, экономия и, возможно, еще не одно разочарование. У него не было идеального плана на будущее. Но прямо сейчас, сидя в этой теплой кухне, вдыхая запах чая и мандаринов, Олег понимал: он впервые за всю свою жизнь по-настоящему выиграл.