Если бы у Ольги Ивановны был блог, он бы назывался:
«Искусство жить красиво».
Каждый её день — сторис.
Каждый вечер — премьера.
Каждый новый знакомый — «гений».
Она обожала талантливых. Художников. Скрипачей. Поэтов. Людей с длинными шарфами и короткими деньгами. Она умела слушать, ахать, восхищаться. Умела смотреть так, будто перед ней — будущая легенда.
И все верили.
Кроме её мужа.
Он был врачом. Спокойным, молчаливым, неудобно простым.
Никакого шарфа. Никаких манифестов.
Только больница, пациенты и усталость в глазах.
Он любил её так, как любят немногие: без пафоса. Без сцены. Без зрителей.
Она любила его… как любят хорошую мебель. Надёжную. Полезную. Немного скучную.
Потом появился художник.
Настоящий, как ей казалось.
С грязными пальцами, нервным смехом и презрением к «обывательской жизни». Он говорил, что её лицо — редкий свет. Что она создана для музея.
Она поверила.
Потому что музей звучал лучше, чем кухня.
Она стала пропадать. Возвращалась поздно, с запахом мастерской, с глазами, полными чужих слов. Муж слушал и кивал. Иногда улыбался. Он не задавал вопросов.
Он вообще никогда не задавал вопросов.
Однажды он заразился.
Дифтерия. Пациент. Срочная операция. Он спас мальчика.
А сам — не успел.
Он лежал в кабинете, белый, тихий, будто просто задумался.
Она плакала так, что дрожали стены. Кричала, что не понимала его, что была слепа, что он — единственный настоящий человек среди всей этой позолоты.
Художник не пришёл на похороны.
У него был этюд на пленэре.
Через месяц она разбирала его бумаги. Искала письма. Думала найти следы своей вины. Хотела страдать красиво.
Нашла тетрадь.
В тетради — аккуратные записи. Даты. Диагнозы. Наблюдения.
И одна странная строка, повторяющаяся раз в неделю:
«Сегодня Оля была счастлива. Это хорошо.»
И ещё одна:
«Она верит художнику. Пусть верит.»
А в самом конце, за два дня до смерти:
«Заражение подтверждено. Отказался от сыворотки.
У мальчика больше шансов.»
Он знал.
Он знал, что умирает.
И выбрал не лечиться.
Не ради подвига.
Не ради неё.
Просто потому, что так было логичнее.
Она сидела с тетрадью на полу.
Впервые — без зрителей.
Никто не пришёл. Художник писал новую музу. В салонах уже обсуждали другую фамилию.
Через год она снова улыбалась на вечерах. Чуть тише. Чуть осторожнее. Но всё так же искала гениев.
Только иногда, когда кто-нибудь восторженно говорил о «настоящем искусстве», ей вспоминалась ровная строчка в тетради:
«Сегодня Оля была счастлива. Это хорошо.»
И больше ничего.
Ни выводов.
Ни прозрения.
Ни наказания.
Жизнь продолжалась.
А он — нет.