Прерия раскинулась на сотни миль — от Скалистых гор до самого Миссури, жёлтая, выжженная солнцем, с редкими островками зелени у пересыхающих рек. Здесь ветер гуляет без помех, здесь небо такое огромное, что у человека, впервые попавшего сюда, кружится голова, а у того, кто родился здесь, навсегда остаётся в крови это чувство бескрайнего простора.
В этой прерии жил табун диких лошадей.
Их было около сорока — кобылы, жеребята, несколько молодых жеребцов. А главным над ними был один. Самый красивый, сильный и быстрый - Чёрный Ветер.
Так наызвали его индейцы, когда видели. Он был вороной масти, без единого пятнышка, с длинной гривой, которая развевалась на скаку как чёрное пламя. Глаза его горели диким огнём, ноздри раздувались, вдыхая запахи прерии, копыта били землю и камни так, что искры летели.
Он родился здесь, в этих местах, и никогда не видел человека. Никто не сидел на его спине, никто не взнуздывал его, никто не прикасался к нему. Он был волен, как ветер, и так же неуловим.
Табун знал своего вожака. Когда Чёрный Ветер поднимал голову и всхрапывал, все замирали, слушая. Когда он бросался вскачь, весь табун летел за ним, подчиняясь его воле. Он водил их к водопою, находил лучшие пастбища, уводил от опасности, он был их главной защитой.
Так прошло семь лет. Слухи о диком жеребце разнеслись по прерии далеко. Ковбои на ранчо рассказывали друг другу истории о чёрном мустанге, которого никто не может поймать.
— Видели его в прошлом месяце, — говорили одни. — Вёл табун к Солёной реке. Красив, чертяка.
— А мой приятель пробовал подобраться, — добавляли другие. — Так он за полмили учуял. Увёл табун в такие места, где и лошадь не пройдёт.
— Хорош конь, — вздыхали третьи. — Из такого бы жеребец получился — цены б не было.
Но были среди ковбоев и те, для кого лишь разговоров было мало. Были охотники за дикими лошадьми. Те, для кого поймать мустанга — не забава, а работа и деньги.
Гарри Уилсон был одним из таких.
Он промышлял ловлей лошадей уже двадцать лет. Лучший следопыт, наездник и знаток лошадиных повадок. Ни один мустанг ещё не ушёл от него, если Гарри ставил себе цель поймать.
Он был высокий, сухой, с обветренным лицом и глазами, которые видели в прерии то, чего не видели другие. В город он приезжал редко, жил в фургоне, кочевал с места на место, и лошади были его жизнью.
— Слышал про чёрного? — спросил его однажды знакомый скотовод. — Говорят, такой красавец, что дух захватывает. И никто поймать не может.
— Слышал, — коротко ответил Гарри.
— Попробуешь?
— Попробую.
Он не хвастался. Он просто сказал то, что думал.
На поиски ушла неделя.
Гарри изъездил сотни миль, ночевал в седле, пил из луж, ел вяленое мясо. Он искал следы, читал их, как книгу, и наконец вышел на табун.
Он увидел их на закате. Табун спускался к водопою — сорок голов, кобылы, жеребята, несколько молодых. А впереди, на холме, застыл чёрный силуэт.
Гарри замер, боясь дышать.
Жеребец стоял, подняв голову, и смотрел прямо на него. Ветер дул от Гарри к табуну — жеребец чуял его запах. Чуял и не уходил. Смотрел.
— Красавец, — прошептал Гарри.
Жеребец всхрапнул, развернулся и исчез за холмом. Табун рванул за ним.
Гарри улыбнулся.
— Ничего, — сказал он. — Я тебя достану.
Охота началась.
Гарри знал своё дело. Он не гнался за табуном — это бесполезно. Дикие лошади быстрее, выносливее и знают эти места лучше любого человека. Он действовал иначе — отрезал пути к воде, загонял в тупики, устраивал засады.
Две недели он преследовал табун. Две недели Чёрный Ветер уводил своих от опасности, чуя человека за милю, уходя в непроходимые дебри, Но Гарри не отставал.
— Умный, — говорил он, разбирая следы. — Очень умный. Но я умнее.
Он знал, что рано или поздно лошади устанут, начнут сдавать. Знаменитая выносливость мустангов не вечна, особенно когда нет нормальной воды и корма. А Гарри подгонял их всё дальше, всё глубже, туда, где прерия становилась бесплодной.
На третьей неделе кобылы начали отставать. Жеребята выбивались из сил. Табун растянулся, потерял стройность. Чёрный Ветер метался, собирая их, подгоняя, но силы были неравны.
Гарри выбрал момент.
Он погнал табун в узкое ущелье, где выход перегораживал естественный завал из камней. Лошади метались, не находя выхода. А Гарри и двое его помощниками перекрыли вход.
— Заарканим? — спросил молодой ковбой, разматывая лассо.
— Нет, — покачал головой Гарри. — Этого так не возьмёшь. Разобьётся, но не дастся. Будем брать измором.
Они устроили лагерь у входа в ущелье и стали ждать.
Три дня лошади не пили. Воды в ущелье не было, только сухая трава и камни. На третий день кобылы начали падать. Жеребята жались к матерям, обессиленные, почти не двигались.
Чёрный Ветер стоял у выхода, глядя на людей.
— Долго ещё? — спросил помощник.
— Долго, — ответил Гарри. — Этот не сдастся.
На четвёртый день жеребец не выдержал.
Он рванул к выходу, пытаясь прорваться. Ковбои бросились наперерез, замелькали лассо. Чёрный Ветер уворачивался, бил копытами, кусался — в нём проснулась ярость, какая бывает только у диких зверей, загнанных в угол.
Но лассо всё-таки захлестнуло шею.
Он рванул, натянул верёвку до звона, чуть не сбив ковбоя с ног. Второе лассо обвило задние ноги. Третье — передние.
Он упал.
Тяжело, всем телом, гулко ударившись о камни. Лежал, хрипел, бился, но встать уже не мог. Ковбои навалились, связали, накинули недоуздок.
— Готов, — выдохнул молодой.
Гарри подошёл, присел рядом. Посмотрел в глаза жеребца. В них не было страха. Только ненависть. Чистая, лютая, сжигающая.
— Ничего, — сказал Гарри. — Обломается.
Он ошибался.
Чёрного Ветра привязали к надёжному столбу, вкопанному в землю. Верёвка была толстая, крепкая — не перегрызть, не порвать. Рядом поставили воду и корм.
Жеребец не пил и не ел.
Три дня он стоял у столба, не двигаясь, только иногда поводил ушами, слушая, как ветер гуляет по прерии. На четвёртый день он начал биться.
Он рвал верёвку, пока шея не покрылась кровью. Бил копытами землю, пока ноги не подкосились. Падал, вставал, снова падал. Люди смотрели издали, не подходили.
— Долго ещё? — спрашивал молодой.
— Долго, — отвечал Гарри. — Пока не поймёт, что сдаваться надо.
Жеребец не понимал.
Через неделю он ослаб так, что не мог стоять. Лежал на боку, тяжело дышал, смотрел в небо. Ковбои подходили, поили его насильно, вливали воду в рот. Он выплёвывал, отворачивался.
— Умрёт ведь, — сказал молодой.
— Не умрёт, — Гарри хмурился, но в голосе уже не было прежней уверенности.
На десятый день пришёл старый индеец, живший неподалёку. Посмотрел на жеребца, покачал головой.
— Отпусти, — сказал он Гарри. — Этот не сломается.
— Все ломаются, — ответил Гарри.
— Этот нет, — индеец присел рядом с жеребцом, заговорил на своём языке, тихо, протяжно. Жеребец повёл ухом, но глаз не открыл.
— Он дух, — сказал индеец, поднимаясь. — Дух прерии. Его нельзя поймать. Можно только убить.
Гарри молчал долго. Потом встал, подошёл к столбу, перерезал верёвку ножом.
— Иди, — сказал он. — Чтоб я тебя больше не видел.
Жеребец не двинулся. Он лежал, не в силах встать. Гарри принёс воды, поднёс к морде. Жеребец пил. Долго, жадно, не отрываясь.
— Отойдём, — сказал Гарри. — Пусть сам.
Они отошли к фургону, сели, смотрели.
Жеребец лежал ещё час. Потом попытался встать. Упал. Снова попытался. Встал на колени, постоял, шатаясь. Поднялся на все четыре.
Стоял, дрожа, опустив голову. Потом поднял её, повёл ушами. Посмотрел в сторону прерии, откуда пришёл. И медленно, шатаясь, побрёл.
— Уйдёт? — спросил молодой.
— Если дойдёт, — ответил Гарри. — Если нет — значит, не судьба.
Жеребец шёл долго. Падал, вставал, снова шёл. Люди смотрели ему вслед, пока он не скрылся за горизонтом.
Через месяц Гарри снова увидел его.
Он объезжал свои угодья и наткнулся на следы, они вели к водопою, там, где ещё оставалась вода. Гарри спешился, подошёл осторожно.
Жеребец пил. Похудевший, с заживающими ранами на шее, но живой. Услышав шаги, поднял голову, посмотрел. В его глазах уже не было ненависти. Только настороженность.
Они смотрели друг на друга долго.
— Живой, — сказал Гарри. — Молодец.
Жеребец фыркнул, развернулся и ушёл в прерию. Не побежал — пошёл спокойно, с достоинством. Знаю, мол, кто ты. Иди своей дорогой.
Гарри усмехнулся, сел в седло и поехал дальше.
Прошло три года.
Чёрный Ветер всё так же водил табун по прерии. Но теперь он хромал на правую переднюю ногу — сказались те дни, когда он бился о камни, пытаясь вырваться. Хромота была не сильная, но заметная. И всё равно он оставался вожаком. Никто не смел бросить ему вызов.
Гарри иногда встречал его. Не близко, так, издали. Видел, как табун идёт к водопою, а впереди — чёрный жеребец с белым пятном на боку (там, где верёвка содрала кожу навсегда). Смотрел и думал о том, что есть вещи, которые не сломать.
Однажды, проезжая мимо старого индейца, он остановился.
— Помнишь того жеребца? — спросил Гарри.
— Помню, — кивнул индеец.
— Живёт. Хромает, но живёт.
— Я говорил, — улыбнулся индеец. — Дух. Его не поймать.
Гарри достал кисет, свернул цигарку, закурил.
— Я и не ловил, — сказал он. — Отпустил.
— Знаю, — индеец посмотрел на него внимательно. — Он тебя помнит.
— Откуда знаешь?
— Встречал. Он на тебя смотрит иначе, чем на других. Не боится. Помнит, что ты дал ему жизнь.
Гарри докурил, затоптал окурок.
— Пусть живёт, — сказал он. — Заслужил.
Индеец кивнул.
Вечером, сидя у костра, Гарри смотрел на закат. Прерия горела золотом, ветер нёс запахи полыни и свободы. Где-то там, за горизонтом, шёл его табун чёрный жеребец с белым пятном на боку.
Хромой. Но свободный.
— Красивый, — сказал Гарри вслух. — Самый красивый, какого я видел.
Никто не ответил. Только ветер свистел в сухой траве да костёр потрескивал.
Прошло ещё пять лет. Гарри состарился, бросил охоту на диких лошадей, жил в маленьком домике у подножия холмов. Иногда к нему заезжали старые друзья, пили виски, вспоминали былое.
Однажды приехал молодой ковбой, тот самый, что был с ним тогда, в ущелье.
— Видел твоего чёрного, — сказал он. — Вчера, у Солёной реки. Совсем старый стал, грива седая, хромота сильная. Но всё вожаком ходит. Молодые жеребцы пробовали его скинуть — не вышло. Уважают.
Гарри усмехнулся.
— Умные, — сказал он. — Понимают, кто перед ними.
Он вышел на крыльцо, посмотрел в сторону прерии.
— Долго ещё проживёт? — спросил ковбой.
— Не знаю, — ответил Гарри. — Может, год, может, два. А может, ещё десять. Такие просто так не уходят.
Он постоял, помолчал.
— Знаешь, — сказал он вдруг. — Я многих лошадей поймал. Хороших, сильных, красивых. Продал, заработал. А этого отпустил - И слава богу.
— Почему?
— Потому что таких не ловят, — Гарри посмотрел на небо, где заходящее солнце красило облака в багровый цвет. — Таких помнят.
Он повернулся и пошёл в дом.
А в прерии, у Солёной реки, старый чёрный жеребец стоял на холме и смотрел в сторону заката. Грива его, некогда чёрная как смоль, теперь была тронута сединой, нога болела, дыхание сбивалось. Но он стоял, подняв голову, и ветер играл его гривой, как когда-то, много лет назад.
Табун пасся внизу, у воды. Молодые жеребята резвились, кобылы щипали траву. Всё было как всегда. И всё было хорошо. Он был свободен, ни одному человеку не удалось надеть на него узду. Он родился в прерии и в прерии должен был умереть.
И когда наступит его час, он уйдёт туда, откуда не возвращаются, но останется в памяти тех, кто его видел и сумел оценить!
Добро пожаловать в нашу подборку рассказов о животных.