Записки очевидца с масленичной поляны, которой больше нет
Есть в русском человеке одна удивительная черта, которую я наблюдаю всю свою сознательную жизнь и никак не могу до конца осмыслить: он способен превратить в поле боя абсолютно любое место. Лужайку в лесу. Детскую площадку. Очередь в поликлинике. И — как выяснилось этим февральским утром — заснеженную поляну в Подмосковье, куда люди приехали просто для того, чтобы сжечь соломенное чучело и съесть блин с маслом.
Я ехал на Бакшевскую масленицу так, как ездил туда много лет подряд, — с предвкушением, с термосом горячего чая, с детским ощущением праздника, который старше меня, который начался в 1985 году, когда я ещё не умел говорить, и который, казалось, будет длиться вечно. Потому что некоторые вещи кажутся вечными. Особенно те, что просты, бескорыстны и наполнены живым человеческим теплом.
Я ошибался. Но обо всем по порядку.
Тайная масленица, или Конспирология поневоле
Уже за несколько дней до праздника в воздухе витало что-то тревожное. Организаторы — люди, которые вот уже почти сорок лет собирают любителей фольклора, реконструкторов, музыкантов и просто горожан, уставших от торговых центров, — молчали. Точнее, говорили, но как-то странно. Намёками. С оглядкой.
Выяснилось, что чиновники из Истры внезапно «передумали». Договоренность о проведении праздника была расторгнута. Причины назывались такие, что хотелось протереть глаза и перечитать еще раз: площадке, дескать, угрожают пожары и беспилотники. Праздник не согласован с полицией. Все это звучало примерно так же убедительно, как если бы вам объяснили отмену концерта классической музыки угрозой нападения инопланетян.
Организаторов вызвали в полицию. Там им объяснили, что фольклорный праздник с хороводами и блинами подпадает под статью о несанкционированных митингах. Я долго размышлял над этой юридической конструкцией. Хоровод как митинг. Чучело Масленицы как несанкционированная акция. Горящий костёр как политический протест. Наверное, где-то в пространстве смыслов это даже красиво — такая радикальная интерпретация народных традиций. Но красота здесь какая-то нехорошая, перекошенная.
Организаторы поступили разумно — единственным возможным для них способом. Место проведения было засекречено. Точные координаты поляны в районе станции Румянцево были разосланы участникам буквально за несколько часов до начала. Конспирация, достойная не фольклорного фестиваля, а явки подпольщиков. Люди ехали на Масленицу как на секретную встречу. С паролями. С тревогой. С блинами в рюкзаках.
Я ехал и думал: это же смешно. Это же абсурд. Это же нельзя воспринимать всерьез — когда взрослые люди вынуждены скрывать от государства свое желание поиграть в снежки и попеть частушки.
Оказалось — очень даже можно. И нужно.
Колючая проволока вместо гирлянд
Поляну я увидел издалека. Точнее, я увидел то, что от неё осталось, — периметр из колючей проволоки. Не символической, не декоративной — самой настоящей, ржавой и серьёзной, намотанной в несколько рядов так, будто здесь располагался стратегический объект, а не место, где собирались водить хороводы.
Рядом стояли автозаки. Чёрные, как плохое предзнаменование. ОМОН — в полном снаряжении, невозмутимый, профессионально-скучающий. Люди в форме, привыкшие разгонять демонстрации, теперь охраняли поляну от людей с блинами. Это была, пожалуй, самая экзотическая операция в их карьере, хотя по их лицам этого нельзя было определить.
А рядом с ОМОНом стояли они — православные активисты из движения «Сорок сороков». Стояли и объясняли всем желающим, что не допустят «языческого праздника». Что Масленица — это грех. Что хоровод — это бесовство. Что сжигание чучела оскорбляет чувства верующих.
Я остановился и долго на них смотрел.
Передо мной стояли люди, искренне убеждённые в том, что они совершают богоугодное дело. Люди, которые приехали сюда в мороз — нарочно приехали, специально, с огнём в глазах — чтобы не дать другим людям зажечь другой огонь. Костёр Масленицы против огня убеждений. Соломенное чучело против живых людей.
И я поймал себя на странной мысли: а ведь они тоже по-своему язычники. Они тоже чтут своих идолов, охраняют свои табу, совершают свои ритуалы. Разница лишь в том, чьё чучело сжигать и чьи хороводы водить.
Небольшое философское отступление о корнях и кронах
Знаете, что меня всегда восхищало в Масленице? Ее честность.
Это праздник, который никогда не притворялся тем, чем не является. Он языческий — и не скрывает этого. Он о солнце, о весне, о том, что зима заканчивается и жизнь продолжается. Он о простых человеческих радостях: еде, тепле, смехе, огне. Христианская церковь в свое время поступила с ним очень мудро — не стала искоренять его, а включила в свой календарь, сделав Сырной неделей перед Великим постом. Получилось органично. Получилось красиво. Получилось то, что под силу только времени, — синтез, в котором обе традиции обогащают друг друга.
Тысячу лет Масленица и православие жили в России бок о бок. Люди ходили в церковь и сжигали чучело. Постились и ели блины. Молились и пели языческие песни. И никому не приходило в голову, что это противоречие. Потому что живая культура — это всегда противоречие. Это всегда наслоения одного на другое. Это всегда диалог прошлого с настоящим.
А потом пришли люди, которые решили, что противоречий быть не должно. Что культура должна быть чистой. Правильной. Согласованной. С одной стороны — чиновники, требующие согласования с полицией. С другой — активисты, требующие согласования с Богом. И те, и другие абсолютно уверены в своём праве решать, какие праздники допустимы, а какие — нет.
Бакшевская масленка существовала с 1985 года. Сорок лет. Она пережила СССР, распад империи, девяностые, нулевые, десятые. Она пережила все, что казалось непреодолимым. И вот — колючая проволока. ОМОН. Православные активисты с горящими глазами.
История движется по спирали, и у этой спирали острые края.
Люди с блинами против системы
Но вернемся на поляну. Потому что главное в этой истории — не чиновники и не активисты. Главное — люди, которые все равно приехали.
Они были повсюду. Семьи с детьми, закутанными в шарфы. Пожилые пары, которые приезжали сюда, наверное, с самого первого раза, с 1985-го, и помнят всё — каждый год, каждый костёр, каждую зиму, уходящую в дым. Молодёжь в расписных тулупах — реконструкторы, фольклористы, просто неравнодушные люди. Люди с гуслями. Люди с балалайками. Люди с блинами, завернутыми в фольгу, чтобы не остыли.
Они стояли перед колючей проволокой и смотрели на поляну, которая была их поляной сорок лет.
Никто не скандировал лозунги. Никто не лез на рожон. Люди просто стояли — и это молчание было красноречивее любого протеста. Потому что в нем было что-то очень древнее. Что-то от тех самых корней, которые дали жизнь этому празднику, — упрямое, тихое, не требующее аплодисментов.
Кто-то в толпе тихо напевал. Кто-то угощал соседей блинами прямо здесь, на обочине, на капоте машины, на пеньке. Кто-то разговаривал с детьми — объяснял, показывал, рассказывал. Праздник шел своим чередом. Не там, где ему было отведено место. Не так, как планировалось. Но — шел.
И я подумал: вот это и есть живая культура. Она не умирает от колючей проволоки. Она просто перетекает. Как вода. Как весна. Как всё, что по-настоящему живо.
Ирония истории, или Кто здесь язычник
Позвольте мне сказать кое-что, что, возможно, прозвучит странно.
Я абсолютно понимаю людей, которые считают Масленицу языческим праздником. Это правда. Она и есть языческий праздник — в том смысле, что её корни уходят в дохристианскую Русь, в архаические культы солнца и плодородия, в мир, где боги жили в реках и лесах. Это не секрет. Это не скандал. Это история.
Но вот в чем ирония: те самые люди, которые приехали «защищать православие» от язычества, сами демонстрировали в этот день нечто глубоко архаичное. Они охраняли табу. Они изгоняли нечисть. Они совершали ритуал очищения пространства от «бесовских» элементов. Это чистейшая магия. Это первобытное мышление в его классической форме.
Разница между человеком, который сжигает соломенное чучело, чтобы прогнать зиму, и человеком, который огораживает поляну колючей проволокой, чтобы не допустить сожжения, — только в том, какой символической системе они следуют. В обоих случаях это вера в силу ритуала. В обоих случаях это убежденность в том, что правильное или неправильное действие меняет мир.
Язычество, как известно, не в богах. Язычество — в голове.
О согласовании праздников с полицией и других прелестях
Я хочу остановиться на одной детали, которая кажется мне особенно показательной.
Организаторам Бакшевской масленицы объяснили, что праздник «не согласован с полицией». Это требование сопровождалось угрозой привлечь их по «митинговой» статье.
Вдумайтесь в эту формулировку. Фольклорный праздник, который проводится с 1985 года. Существовал при советской власти, когда, казалось бы, народные гуляния не должны были вызывать у властей идеологических вопросов — всё-таки это не комсомольское собрание и не первомайская демонстрация. Пережил все возможные политические режимы. И вот — «не согласован».
С кем не согласовали первый рассвет этой весны? С кем не согласовали прилет первого грача в Подмосковье? Кто дает разрешение на то, чтобы снег начал таять?
Масленица — это праздник, знаменующий окончание зимы, независимо от того, согласовано ли это с соответствующими органами. Природа, к сожалению или к счастью, не подает заявок. Она просто делает свое дело.
Но мы живем в интересное время — время, когда природный цикл требует бюрократического сопровождения. Когда хоровод нуждается в разрешении. Когда блины становятся политическим актом.
В каком-то смысле это даже величественно. Это значит, что власть настолько всеобъемлюща, что добралась уже и до соломенного чучела. Дальше, в общем-то, некуда.
Что осталось
К вечеру поляна опустела. ОМОН уехал. Православные активисты разошлись, довольные тем, что выполнили свой долг. Колючая проволока осталась — немного нелепая на фоне зимнего леса, немного сюрреалистичная, как и все, что происходило здесь сегодня.
Чучело так и не сожгли. По крайней мере, не здесь.
Но я точно знаю: где-то в этот день всё равно горели костры. Где-то пели песни. Где-то дети прыгали через огонь, а взрослые смотрели на них и улыбались той особенной улыбкой, которую понимает только тот, кто сам когда-то был таким ребёнком — у такого же костра, в такой же февральский вечер, когда зима ещё не закончилась, но уже чувствуется: скоро. Скоро всё изменится.
Потому что весна все равно придет. Это не нужно согласовывать. Это не нужно защищать от активистов. Это не нужно охранять с помощью колючей проволоки.
Это просто случится.
Послесловие: о том, что важно помнить
Бакшевская масленка прожила сорок лет.
Сорок лет — это не просто цифра. Это поколение. Это дети, которые впервые пришли сюда за руку с родителями, а теперь приводят своих детей. Это традиция, взращенная руками конкретных людей — энтузиастов, фольклористов, романтиков, которые верили, что живая культура важна. Что песни нужно петь. Что огонь нужно жечь. Что зиму нужно провожать — громко, весело, в кругу людей.
Эти люди не боролись с государством. Они не устраивали акций. Они просто делали праздник — год за годом, терпеливо, с любовью, по-тихому.
И вот настал день, когда тихой любви оказалось недостаточно.
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, найдут ли организаторы новую площадку. Не знаю, согласуют ли они свое чучело с полицией или придумают что-то другое. История таких праздников всегда непредсказуема — как весна, как огонь, как люди, которые почему-то продолжают верить в то, что красота и традиции сильнее любой колючей проволоки.
Но я знаю одно.
В тот день, когда поляна была оцеплена, когда ОМОН стоял по периметру, а православные активисты объясняли собравшимся, что язычество — это грех, — в тот день кто-то угощал блинами незнакомого человека на обочине дороги. Кто-то пел. Кто-то смеялся. Кто-то обнял ребенка и сказал: мы еще сюда вернемся. Обязательно вернемся.
Это тоже ритуал.
Возможно, самый важный.
Масленица — это не чучело. Масленица — это люди, которые приходят его сжигать. И пока они приходят, она жива.