Я смотрела на потолок и понимала, что уснуть уже не получится. Будильник показывал пять утра, а в голове уже крутился список дел на сегодня. Юбилей свекрови. Пятьдесят лет Инне Васильевне. Дата, которая не прощает ошибок.
Я аккуратно, чтобы не разбудить Серёжу, выбралась из кровати и на цыпочках пошла на кухню. Мой телефон лежал на столе, и я сразу открыла список покупок, который составляла две недели. Торт я испекла сама вчера вечером. Шоколадный, с малиной. Рецепт нашла у какого-то известного кондитера в интернете, мучилась с ним три часа, но получилось красиво. Свекровь любит, когда всё дорого и богато выглядит.
Подарок лежал в шкафу, в самой дальней полке, завёрнутый в плед, чтобы Серёжа раньше времени не нашёл и не испортил сюрприз. Шуба. Норка, тёмно-серая, длина чуть ниже колена. Я копила на неё полгода, откладывала с каждой зарплаты, даже в ущерб себе. Новая куртка мне сам явно не светила этой зимой, но ради семейного спокойствия я была готова потерпеть. Мы с Серёжей отдали за неё сто сорок тысяч. Деньги общие, конечно, но идея была моя. Я же хотела как лучше, чтобы Инна Васильевна наконец-то перестала цепляться.
Я заварила себе крепкий чай и села проверять, всё ли мы взяли вчера у мамы. Сын, Алёшка, спал в своей комнате, раскинув ноги и руки в разные стороны. Ему пять лет, и он абсолютно счастливый человек. Я тихо зашла к нему, поправила одеяло и чуть не заплакала. Просто от усталости и от того, что этот день уже начался, а сил нет.
В семь утра завёлся Серёжа. Он всегда вставал тяжело, кряхтел, ходил по квартире с недовольным лицом, пока не выпьет кофе.
– Алён, а во сколько мы к маме? – спросил он из ванной, нанося пену на щёки.
– К двенадцати, – ответила я, помешивая яичницу. – Ты же помнишь, мы вчера договорились.
– А может, вечером переночуем у неё? Чтобы с утра не вставать? – предложил он, высовываясь с полотенцем на поясе.
У меня внутри всё похолодело. Я вчера, ровно это же и предлагала.
– Серёжа, я вчера тебе говорила: давай поедем с вечера, поможем накрыть, переночуем, чтобы не спешить. Ты сам сказал: «Нет, мама будет рано спать ложиться, она не любит, когда ночуют без приглашения».
– Ну да, – согласился он, – точно. Ладно, значит, в двенадцать. Я быстрый.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Он был хорошим мужем. Добрым, не жадным, с ребёнком сидел, когда я просила. Но когда дело касалось его матери, он превращался в тряпку. Он не мог сказать ей «нет». Он боялся её расстроить. А я, получается, должна была подстраиваться и расстраиваться за двоих.
В десять утра мы начали собираться. Это был ад. Алёшка не находил свои носки, Серёжа вспомнил, что ему нужно погладить рубашку, хотя я просила его сделать это вчера. Я металась между кухней, где упаковывала торт в специальную коробку, и комнатой, где пыталась надеть на ребёнка колготки.
– Мама, они жмут, – ныл Алёшка.
– Потерпи, сынок, это красивые колготки, бабушка обрадуется.
– А почему бабушка обрадуется моим колготкам?
– Потому что ты в них красивый.
Я сама оделась за пять минут. Платье, которое я купила специально на этот день, висело на мне мешком. Я посмотрела в зеркало и поняла, что надо было брать другое. Но времени переодеваться уже не было.
– Серёжа, ты готов? – крикнула я в коридор.
– Сейчас, бензин проверю в машине, – донеслось с лестничной клетки.
Мы вышли из дома в одиннадцать пятнадцать. По моим расчётам, мы должны были доехать за сорок минут. Даже если пробки, у нас был запас. Я сидела на заднем сиденье с Алёшкой и коробкой торта на коленях. Коробка скользила, Алёшка вертелся.
– Пап, а у бабушки будет салют? – спросил он.
– Какой салют, глупый, – усмехнулся Серёжа. – Просто поедим и поедем домой.
Я промолчала. Знала я это «просто поедим». Мы просидим там до вечера, я перемою гору посуды, выслушаю претензии золовки Кати и подколы свекрови. А Серёжа будет сидеть с довольным лицом и пить коньяк с его дядей.
Мы выехали на проспект и встали. Просто мёртво встали.
– Что там? – я подалась вперёд.
– Авария, – Серёжа постучал пальцами по рулю. – На той стороне, но всех перекрыли.
Я посмотрела на часы. 11:35.
– Объехать можно?
– Куда тут объедешь? Дворы забиты.
Мы простояли двадцать минут. Я смотрела на эти бесконечные машины и считала про себя. Мы опаздываем. Мы опаздываем на пять, ну на десять минут. Это не страшно. Это же не концерт в филармонии. Это семейный обед.
Ровно в 12:10 мы припарковались у дома свекрови. Я выдохнула. Всего десять минут. Нормально.
Мы зашли в подъезд, я поправила Алёшке воротник, Серёжа нажал кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу.
На пороге стояла Инна Васильевна. В новом бордовом платье, с укладкой и ярко накрашенными губами. За её спиной я увидела накрытый стол, гостей, золовку Катю, которая что-то наливала в бокалы.
– Опаздывают, – громко сказала Катя кому-то в комнату.
– Здравствуйте, Инна Васильевна, – улыбнулась я как можно шире. – С юбилеем вас! Простите, пробки везде, авария на проспекте.
Я протянула ей коробку с тортом.
Она на меня даже не посмотрела. Она смотрела на Серёжу.
– Сынок, заходи, заходи, – заулыбалась она. – Устал небось?
Серёжа чмокнул её в щёку и прошёл внутрь. Я шагнула за ним.
– Стой, – вдруг сказала свекровь.
Я замерла на пороге. Алёшка вцепился мне в руку.
Инна Васильевна перевела на меня взгляд. И лицо у неё стало другое. Не то, которое было для сына.
– Ты что себе позволяешь? – спросила она негромко, но так, что я услышала каждое слово.
– Я? – я растерялась. – А что случилось?
– Что случилось? – она повысила голос. – Я тут с семи утра на ногах. Я платье новое надела, я причёску сделала. Гости пришли вовремя. Стол ломится. А ты? Тебя нет.
– Инна Васильевна, ну простите, правда пробки.
– Пробки у неё! – она уже не сдерживалась, и гости на кухне замолчали. – А головой думать не пробовала? Не могла выйти на полчаса раньше? Ты что, самая занятая? Ты думаешь, только у тебя ребёнок? У всех дети, но как-то пришли же все!
У меня задрожали губы. Я чувствовала, как Алёшка сжимает мою ладонь.
– Мы всего на десять минут, – сказала я тихо.
– Десять минут? – взвизгнула она. – А салат, который я из крабов делала? Он уже остыл! Я для кого старалась? Для тебя? Чтобы ты являлась, когда все уже за столом сидят и ждут тебя, как царицу какую?
Из комнаты вышел Серёжа.
– Мам, ну чего ты кричишь? Мы же приехали, всё нормально.
Свекровь повернулась к нему.
– А ты молчи! – закричала она. – Это ты её приучил! Она теперь думает, что ей всё можно! Стоит тут, глаза хлопает! Бессовестная!
Она снова уставилась на меня.
– Совесть у тебя есть? У тебя, трандичихи? Я для неё старалась, салат остыл из-за неё!
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Сто сорок тысяч рублей шуба лежала у меня в сумке. Торт, который я пекла до ночи. Ребёнок, которого я еле одела. А она кричала на меня из-за салата. Из-за дурацкого салата, который остыл за десять минут.
– Инна Васильевна, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – У нас правда авария была. Мы не специально.
– Не специально она! – передразнила меня свекровь. – А ну давай, проходи давай, раз припёрлась. Только руки сначала помой. А то наверху неизвестно за что хваталась, пока ехала.
Она развернулась и ушла в комнату, громко хлопнув дверью кухни.
Я стояла в прихожей. Алёшка смотрел на меня снизу вверх большими глазами.
– Мам, а почему бабушка злая?
Я присела на корточки, развязала ему шнурок, который опять развязался в машине, и завязала снова. Просто чтобы не видеть никого. Просто чтобы перевести дух.
– Ничего, сынок, – сказала я тихо. – У бабушки праздник, она волнуется.
Из кухни доносился смех и звон бокалов. Серёжа уже сидел за столом, я слышала его голос.
Я встала, повесила куртку в шкаф, достала из сумки шубу в пакете и торт. Глубоко вздохнула и пошла на кухню. Навстречу своей семье. Которая меня уже ненавидела за десять минут опоздания.
Я вошла на кухню и на секунду застыла в дверях. За длинным столом, сдвинутым из двух, сидело человек двенадцать. Свекровь заняла место во главе, рядом с ней устроился Серёжа.
Напротив них сидела золовка Катя с мужем Виталиком, дальше я увидела тётю Нину из Саратова, какую-то пару, которую видела впервые, и соседку свекрови с первого этажа.
Все разговоры стихли, когда я вошла. Я чувствовала на себе их взгляды. Любопытные, осуждающие, равнодушные.
– О, пришла молодуха, – громко сказал Виталик и подмигнул мне. – Садись, героиня, заждались.
Он был подвыпивший, хотя все только сели за стол. Виталик вообще редко бывал трезвым на семейных праздниках. Катя за это его ненавидела, но виду не подавала.
Я положила торт на свободный стул и достала из пакета шубу. Коробка была большая, красивая, с золотистым бантом, который я сама завязывала утром.
– Инна Васильевна, – сказала я, подходя к ней. – Это вам от нас с Серёжей. С юбилеем.
Я протянула коробку. Свекровь посмотрела на неё, потом на меня, потом снова на коробку. Она не взяла её. Просто смотрела.
– Положи пока, – сказала она. – Видишь, я за столом. Не до того.
– Мам, открой, – попросил Серёжа. – Мы старались.
– Конечно, старались, – усмехнулась Катя. – Особенно Алёна старалась. Видно же, что ночами не спала, пекла, готовила.
Я посмотрела на неё. Катя смотрела на меня в упор и улыбалась. Очень мило улыбалась, только глаза были злые.
Я положила коробку на сервант, рядом с огромным букетом роз, и села за стол. Свободное место оказалось в самом углу, почти у двери, рядом с Алёшкой. Серёжа сидел далеко, через четыре человека. Он даже не обернулся.
– А где Алёшка сядет? – спросила я. – Ему детский стульчик нужен.
– Какой стульчик? – свекровь наморщила лоб. – Нет у меня никакого стульчика. Пусть на коленях сидит. Не маленький.
Алёшка залез ко мне на колени, и я поняла, что есть мне сегодня не удастся. Он тяжёлый, пятилетний, и места за столом было так мало, что я еле помещалась сама.
– Наливайте, наливайте, – засуетилась тётя Нина. – Горько!
Все зашумели, задвигали стульями. Свекровь жеманно отмахивалась, но было видно, что ей приятно.
Я налила себе немного сока и положила на тарелку кусочек хлеба. Алёшка сразу потянулся к оливье.
– Бабушка, а можно мне колбаски?
– Можно, можно, – ответила свекровь, даже не глядя в нашу сторону. – Ешь, только не испачкай скатерть. Она дорогая.
Алёшка, как назло, уронил вилку. Она со звоном упала на пол.
– Ой, – сказал он.
Я нагнулась поднимать, и в этот момент услышала голос свекрови. Она говорила негромко, но я всё слышала. Она обращалась к тёте Нине, но смотрела при этом на меня.
– Неловкая такая, – говорила она. – Вечно у неё всё из рук валится. И ребёнок такой же растёт.
Я выпрямилась с вилкой в руке. Щёки горели.
– Я сейчас помою, – сказала я и встала.
– Сиди уж, – махнула рукой Катя. – Сейчас Нина новую принесёт. Ты лучше ешь, а то вон какая худая. Или не нравится, что мама приготовила?
– Нравится, – ответила я. – Просто я не голодна.
– Не голодна она, – хмыкнула Катя и подмигнула Виталику. – На диетах, наверное, сидит. Красоту наводит. Для кого, интересно?
Я промолчала. Я знала эту манеру Кати. Она будет цепляться весь вечер, пока не доведёт до слёз. Я решила не доставлять ей удовольствия.
Разговор за столом переключился на другие темы. Виталик рассказывал про свою новую машину, тётя Нина жаловалась на здоровье. Серёжа о чём-то тихо говорил с матерью, наклонившись к ней близко-близко.
Алёшка ел и вертелся. Я пыталась его удержать, но он хотел слезть и пойти смотреть игрушки, которые, как он знал, лежат в комнате у бабушки.
– Мам, можно я пойду поиграю?
– Можно, – разрешила свекровь, услышавшая его вопрос. – Только ничего не трогай. Там у меня сервант, не открой случайно.
Алёшка слез и убежал. Я осталась одна. Сидеть за столом без ребёнка стало ещё неудобнее. Я была как чужая.
– Алён, а ты почему не пьёшь? – спросил Виталик, наливая себе очередную рюмку. – Давай, догоняй. За именинницу.
– Я за рулём, – соврала я.
– А Серёга?
– Серёжа останется, мы на такси уедем.
– Правильно, – одобрила тётя Нина. – Пусть мужик отдохнёт. А ты баба, ты и повозишь.
Я улыбнулась и ничего не ответила. Я вообще старалась поменьше открывать рот. Но это не помогало.
– Алён, – вдруг громко сказала свекровь, перекрывая общий шум. – А ты где платье брала?
Все замолчали. Я посмотрела на неё.
– В магазине, – ответила я. – В ТЦ на Ленинградском.
– И сколько отдала?
Я замялась. Платье стоило три тысячи, но я понимала, что сейчас любая сумма вызовет насмешку.
– Недорого, – сказала я.
– Недорого – это сколько? – настаивала свекровь. – Тысячи две? Три?
– Три, – призналась я.
Свекровь закатила глаза и посмотрела на Катю.
– Кать, а ты своё сколько покупала? Ну то, синее?
– Пять, – ответила Катя. – Но оно качественное. Из натуральной ткани.
– А это синтетика, – свекровь потянулась и пощупала мой рукав. – Чистая синтетика. В ней же жарко. И смотрится дёшево.
– Мам, ну ладно тебе, – вяло сказал Серёжа.
– А что? – удивилась свекровь. – Я же по-доброму. Хочу, чтобы она красиво одевалась. А она в чём пришла? В тряпке.
Я сжала под столом салфетку. Очень захотелось встать и уйти. Но куда? Алёшка в комнате, вещи в прихожей. Я сидела и молчала.
– А где подарок? – вдруг вспомнила тётя Нина. – Инна, покажи, что тебе дети подарили. Интересно же.
Свекровь нехотя встала, подошла к серванту и взяла коробку. Она долго развязывала бант, специально медленно, чтобы все смотрели. Потом открыла крышку, раздвинула папиросную бумагу и достала шубу.
По кухне пронёсся вздох восхищения. Шуба была красивая. Даже я, которая видела её уже сто раз, залюбовалась. Мех блестел, серебристо-серый, мягкий.
– Ой, какая прелесть! – всплеснула руками тётя Нина. – Натуральная?
– Норка, – ответила я тихо.
– Норка! Инна, ты посмотри, норка!
Свекровь держала шубу на вытянутых руках, и лицо у неё было странное. Она не улыбалась. Она рассматривала её, как товар на рынке.
– А ну-ка, дай сюда, – она повернула шубу подолом вверх и начала изучать швы. – Так. Китай, что ли?
– Что? – я не поняла.
– Китай, – повторила свекровь. – Смотри, этикетка. Сделано в Китае.
– Ну и что? – я встала. – Сейчас много где шьют. Главное – качество.
– Качество, – фыркнула свекровь. – Кать, иди посмотри.
Катя подошла, взяла шубу, повертела её в руках, пощупала мех.
– Ну, нормальная, – сказала она нехотя. – Только подклад слабый. Быстро протрётся.
– А цена? – спросила свекровь, глядя на меня. – Сколько вы отдали?
Я молчала. Я не хотела говорить цену. Потому что чувствовала, что сейчас случится что-то плохое.
– Алён, я спрашиваю, сколько? – голос свекрови стал металлическим.
– Сто сорок, – сказал вдруг Серёжа.
Я посмотрела на него. Он сидел и смотрел в тарелку. Продал. Просто взял и продал.
– Сто сорок тысяч? – переспросила свекровь. – За это?
Она засмеялась. Коротко и неприятно.
– Девочки, вы слышали? Сто сорок тысяч за китайскую подделку! Серёжа, ты что, с ума сошёл? Тебя развели, как лоха!
– Инна Васильевна, это не подделка, – сказала я. – У нас сертификат есть. Я вам потом покажу.
– Сертификат, – передразнила она. – В переходе купила, наверное, у таджиков, а теперь мне втираешь про сертификат. Думала, я обрадуюсь? Думала, я слепая?
Я смотрела на неё и не верила. На глазах выступили слёзы, но я запретила себе плакать. Не здесь. Не сейчас.
– Снимите её, пожалуйста, – сказала я тихо. – Если не нравится, мы можем обменять. Или вернуть деньги.
– Вернуть деньги, – хмыкнула Катя. – Ага, сейчас. Мама, ты слышишь? Она тебе лапшу на уши вешает.
– Я слышу, – свекровь небрежно бросила шубу обратно в коробку. – Убери это пока. Разберёмся потом.
Она села за стол и налила себе вина. Все замолчали. Было неловко. Даже тётя Нина, которая всегда находила тему для разговора, смотрела в тарелку.
Я стояла посреди кухни, держа в руках коробку с шубой, и не знала, куда её деть. Потом положила обратно на сервант и села на своё место.
Алёшка вбежал в кухню раскрасневшийся.
– Мам, а там машинки! Много!
– Хорошо, – сказала я. – Иди играй.
– А можно я возьму одну домой?
– Нельзя, – резко ответила свекровь. – Игрушки дорогие. Сломаешь ещё.
Алёшка насупился и залез ко мне на колени.
– Я не сломаю, – сказал он обиженно.
– Ничего, сынок, – я обняла его. – У нас дома свои игрушки есть.
– А почему бабушка злая? – спросил он шёпотом.
Я прижала его крепче.
– Не обращай внимания, – ответила я ему в макушку. – Просто у бабушки сегодня день рождения. Она устала.
Свекровь услышала. Она отставила бокал и посмотрела на нас.
– Ты ребёнку мозги не пудри, – сказала она громко. – Не устала я. А злая я потому, что не люблю, когда меня за дуру держат. Подарок она сделала. Сто сорок тысяч. Да я такие деньги за полгода на пенсии не вижу. А она тут швыряется.
– Мама, – подал голос Серёжа. – Ну хватит уже.
– А ты молчи, – оборвала его свекровь. – Ты вообще мужик или тряпка? Жена тобой командует, деньгами трясёт, а ты молчишь.
– Я не командую, – сказала я. – Мы вместе решали.
– Вместе, – усмехнулась Катя. – Видели мы это «вместе». Ты же у нас главная. Куда Серёжа без тебя?
– Кать, – я посмотрела на неё. – Я тебе ничего плохого не сделала. Зачем ты так?
– А что я? – удивилась Катя. – Я ничего. Я просто говорю. Мама старалась, стол накрыла, гостей собрала. А вы опоздали. И подарок какой-то сомнительный притащили. Имеем право высказать?
– Имеете, – кивнул вдруг Виталик. – Семья всё-таки. Свои люди. Должны понимать друг друга.
Я посмотрела на Серёжу. Он сидел и молчал. Он смотрел в окно. Он делал вид, что его здесь нет.
– Серёжа, – позвала я тихо.
Он повернулся.
– Что?
– Ты тоже так думаешь?
Он помялся, посмотрел на мать, потом на меня.
– Алён, ну правда, могла бы и поаккуратней с подарком. Надо было вместе ездить, а не самой.
У меня внутри всё оборвалось.
– Вместе? – переспросила я. – Я тебя звала. Три раза звала. Ты сказал: «Мам, сама разбирайся, я на работе устаю».
– Ну мало ли что я сказал, – пробормотал он. – Ты же взрослая.
Я встала.
– Я пойду проветрюсь, – сказала я. – Алёшка, пошли со мной.
– Сидеть! – рявкнула свекровь так, что Алёшка вздрогнул. – Никуда не пойдёшь. Сейчас торт будут резать. Ты что, мой день рождения решила сорвать?
– Я не срываю, – ответила я, стараясь говорить ровно. – Я просто выйду на лестницу. На минуту.
– Сидеть, я сказала. Или ты мои слова не уважаешь?
Я стояла и смотрела на неё. Гости затихли. Даже тётя Нина перестала дышать.
– Уважаю, – сказала я. – Поэтому я молчала весь вечер. И выслушала всё, что вы сказали про моё платье, про моего ребёнка и про подарок. Но сейчас я хочу выйти.
– Выйдешь, когда я разрешу, – отрезала свекровь. – Садись.
Я медленно опустилась на стул. Алёшка прижался ко мне. У него были испуганные глаза.
– Мам, – прошептал он. – Пойдём домой.
– Скоро, – ответила я ему шёпотом. – Скоро пойдём.
Свекровь довольно улыбнулась и подняла бокал.
– Ну что, дорогие гости, давайте выпьем за меня. За именинницу. А то какие-то разборки устроили прямо за столом. Нехорошо.
Все задвигались, зашумели, зазвенели бокалами. И только я сидела с ребёнком на коленях и смотрела на сервант, где лежала коробка с шубой. Сто сорок тысяч. Полгода копила. А меня даже на лестницу выпустить не хотят.
Торт я не ела. Я сидела и смотрела, как свекровь разрезает его на куски, как Катя раскладывает по тарелкам, как гости нахваливают. Торт получился действительно вкусный, я знала. Но когда мне положили кусок, я только отщипнула крошку для Алёшки и отодвинула тарелку.
Алёшка устал. Он клевал носом у меня на коленях, и я понимала, что ещё полчаса, и он просто заснёт. А заснуть у бабушки на коленях – значит, потом укладывать его в чужой кровати, раздевать, искать пижаму, которой у нас с собой не было. Я не хотела здесь оставаться.
– Серёж, – сказала я тихо, когда свекровь отвлеклась на тётю Нину. – Нам скоро выезжать. Алёшка спит.
– Подожди, – ответил он, не глядя на меня. – Сейчас кофе попьём.
– Он уже засыпает.
– Ну разбудишь в машине.
Я поняла, что уговаривать бесполезно. Я взяла Алёшку на руки, вышла в прихожую и села там на маленькую банкетку. Там было прохладно и тихо. Из кухни доносился гул голосов, иногда смех. Меня никто не хватился.
Я сидела и смотрела на часы. Половина пятого. Мы здесь уже четыре часа. Четыре часа унижений, которые я никогда не забуду.
Алёшка посапывал у меня на плече. Я прикрыла глаза и просто сидела, укачивая его. Мыслей не было. Была только пустота и усталость.
Минут через сорок вышел Серёжа. Он был слегка навеселе, щёки раскраснелись.
– Ты чего тут сидишь? – удивился он.
– Жду, когда ты наконец захочешь уехать.
– Ну поехали, – легко согласился он. – Я щас попрощаюсь.
Он вернулся через пять минут. Свекровь вышла провожать нас в прихожую. Она смотрела на меня, на спящего Алёшку, и лицо у неё было спокойное и даже довольное.
– С ребёнком надо гулять больше, – сказала она на прощание. – А то он у тебя какой-то вялый. И кормить получше. На коленях спит, потому что сил нет.
– Хорошо, Инна Васильевна, – ответила я. – До свидания.
– А шубу заберите, – добавила она. – Я такие не ношу. Качество плохое.
Я посмотрела на Серёжу. Он молчал.
– Мы потом заберём, – сказала я. – Сейчас руки заняты.
– Нет уж, забирайте сейчас. А то потом бегать за вами.
Она сняла с серванта коробку и сунула её Серёже в руки.
– На, держи. И скажи своей, чтобы в следующий раз советовалась, прежде чем такие деньжищи тратить.
Серёжа взял коробку. Я вышла на лестничную клетку и пошла вниз, не оборачиваясь. На улице моросил дождь. Я укрыла Алёшку своей курткой и побежала к машине.
Мы ехали молча. Серёжа включил музыку, я смотрела в окно. Алёшка спал на заднем сиденье, укрытый моей курткой.
Дома я уложила сына в кровать, раздела его, надела пижаму. Он даже не проснулся. Я поцеловала его в лоб и вышла.
Серёжа сидел на кухне и пил чай. Коробка с шубой стояла на полу у входа.
– Алён, – начал он, когда я вошла. – Ты это... не обижайся на маму.
Я села напротив него и посмотрела в глаза.
– Не обижаться?
– Ну да. У неё юбилей, она переволновалась. Ты же знаешь, она добрая на самом деле.
– Добрая, – повторила я. – Она обозвала меня трандичихой при гостях. Она сказала, что моё платье – тряпка. Она назвала подарок, который мы с тобой выбрали, барахлом из перехода. И она выгнала нас с этим подарком. Это ты называешь доброй?
– Ну, погорячилась немного. С кем не бывает.
– Серёжа, – я старалась говорить спокойно. – Ты слышал, что она говорила про меня? Ты слышал, как она кричала на пороге?
– Слышал.
– И ты молчал.
Он отвёл глаза.
– А что я должен был делать? При всех с ней ссориться? Это же мама.
– Это твоя мама. А я твоя жена. Ты должен был меня защитить.
– От кого защитить? От мамы, что ли? Алён, ну смешно же.
Мне стало холодно.
– Тебе смешно?
– Да не смешно, – он вздохнул. – Но ты преувеличиваешь. Подумаешь, пару слов сказала. Она же не била тебя.
– Она унижала меня. Перед твоей сестрой, перед Виталиком, перед тётей Ниной. А ты сидел и молчал. Ты даже ни разу не встал.
– Я сказал «хватит» один раз. Ты не слышала?
– Один раз. Тихо. Так, чтобы никто не услышал.
Серёжа встал и подошёл к окну.
– Чего ты от меня хочешь? Чтобы я с матерью поссорился? Чтобы она потом в больницу попала с давлением? Ты этого хочешь?
– Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Хотя бы иногда.
– Я на твоей стороне. Я с тобой живу. Я тебя выбрал. Чего тебе ещё?
– Ты меня выбрал? – я тоже встала. – А почему тогда, когда она орала на меня из-за этих пяти минут, ты стоял и молчал? Почему, когда она назвала подарок барахлом, ты даже рта не открыл? Почему ты не сказал ей, что мы полгода копили, что я ночами не спала, торт пекла?
Он молчал.
– Ты боишься её, – сказала я. – Ты боишься свою маму. Ты уже взрослый мужик, у тебя жена, ребёнок, а ты боишься маму.
– Я не боюсь, – огрызнулся он. – Я уважаю.
– Уважаешь? Уважать и молчать, когда она поливает грязью твою жену – это разные вещи.
– Алён, давай не сейчас. Я устал. Завтра поговорим.
– Нет, Серёжа, сейчас. Потому что завтра ты опять уйдёшь на работу, а послезавтра выходные, и мы поедем к твоей маме «мириться» и извиняться за то, что я испортила ей праздник.
Он резко повернулся.
– А разве нет? Ты правда думаешь, что вела себя нормально? Ты всё время молчала, сидела с кислым лицом, с ребёнком на коленях. Могла бы помочь на кухне, с гостями пообщаться. А ты как чужая была.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
– Я была как чужая? Серёжа, меня на пороге обозвали. Мне даже раздеться не дали. Я зашла – и сразу под шквал крика.
А ты хочешь, чтобы я улыбалась и помогала на кухне?
– Ну да. Чтобы не портить людям праздник.
– Людям? Твоей матери, которая меня ненавидит?
– Она тебя не ненавидит. Ты накручиваешь.
Я замолчала. Я поняла, что бесполезно. Он не слышит. Он никогда не слышал. Для него мама – святая. А я – просто жена. Которая должна терпеть.
– Я ложусь спать, – сказала я. – Завтра рано вставать.
– Алён, ну подожди, – он попытался меня обнять. – Давай не ссориться.
Я отстранилась.
– Мы не ссоримся. Мы просто разговариваем. Ты не согласен со мной. Я не согласна с тобой. Всё нормально.
Я ушла в спальню и закрыла дверь. Долго лежала, глядя в потолок. Серёжа не пришёл. Он остался на кухне, пил чай и смотрел телевизор. Я слышала, как он переключает каналы.
Уснула я только под утро. И спала так крепко, что не слышала будильника.
Разбудил меня звонок телефона. Я посмотрела на экран. Номер незнакомый. Время – половина одиннадцатого.
– Алло, – сказала я хрипло.
– Алёна Сергеевна? – спросил мужской голос.
– Да.
– Вас беспокоят из отдела полиции №5. Вам нужно подъехать для дачи показаний.
Я села на кровати. Сердце забилось где-то в горле.
– Каких показаний?
– По заявлению о краже. Вы проходите свидетелем.
– По какой краже? Я ничего не крала.
– Это мы и будем выяснять. Вам нужно явиться сегодня к двум часам. Возьмите с собой паспорт.
– Подождите, – я пыталась собраться с мыслями. – Кто написал заявление? Что украли?
– Потерпевшая – Инна Васильевна Петрова. Заявление о краже ювелирных изделий. Вы находитесь в списке лиц, которые были на месте происшествия.
Я замерла. Свекровь. Инна Васильевна. Кража.
– Послушайте, – сказала я быстро. – Это какая-то ошибка. Я её невестка. Мы были у неё на юбилее вчера. Ничего я не крала.
– Разберёмся. Приезжайте. Я всё сказал.
Он повесил трубку.
Я сидела и смотрела на телефон. Руки тряслись.
– Серёжа! – закричала я. – Серёжа!
Он вбежал в комнату испуганный.
– Что? Что случилось?
– Твоя мать написала на меня заявление в полицию. Она обвиняет меня в краже.
Серёжа побледнел.
– В какой краже?
– Я не знаю! Звони ей сейчас же!
Он схватил телефон и вышел в коридор. Я слышала его голос, но слов не разбирала. Я сидела и пыталась дышать. Кража. Это статья. Это серьёзно.
Серёжа вернулся через пять минут. Лицо у него было растерянное.
– Ну что? – спросила я.
– Она говорит, у неё серьги пропали. Золотые. Фамильные. Которые от бабушки остались.
– И она думает, что я их взяла?
– Ну... она не думает. Она говорит, что кроме тебя некому.
– Почему? Почему сразу я?
Серёжа мялся.
– Говори, – потребовала я.
– Она говорит, что ты на кухне крутилась, одна туда-сюда ходила. И в комнату заходила.
– Я в комнату? Я вообще из кухни не выходила, кроме как в туалет. И то один раз.
– Ну она говорит, что видела.
– Кто видел? Она сама?
– Катя видела. Катя говорит, что видела, как ты из комнаты вышла, когда все за столом сидели.
Я встала. Меня затрясло.
– Серёжа, этого не было. Я не заходила в комнату. Я даже не знаю, где у неё эти серьги лежат. Я их в глаза не видела.
– Я ей сказал, – он развёл руками. – Она не верит.
– Не верит? Или просто хочет меня посадить?
– Алён, ну зачем ей тебя сажать?
Я посмотрела на него. И вдруг поняла. Поняла всё.
– Затем, чтобы ты наконец-то от меня избавился. Затем, чтобы мы развелись. Затем, чтобы она получила своего сыночка обратно.
– Глупости, – сказал Серёжа, но голос у него дрогнул.
– Это не глупости. Ты сам подумай. Вчера она орала на меня из-за пяти минут. Сегодня – обвиняет в воровстве. Завтра – добьётся, чтобы я села в тюрьму. Идеальный план.
– Алён, не паникуй раньше времени. Сейчас приедем, разберёмся.
– Ты поедешь со мной?
– Куда?
– К ней. Прямо сейчас. Мы поедем и спросим, что происходит.
Серёжа помялся.
– Мне на работу надо. Я и так опаздываю.
Я смотрела на него. Мой муж. Отец моего ребёнка. Человек, который обещал любить и защищать. Он не поедет со мной. Он боится.
– Хорошо, – сказала я. – Езжай на работу. Я сама разберусь.
– Ты только не горячись, – попросил он. – Поговори нормально.
– Нормально, – пообещала я. – Я поговорю нормально.
Он ушёл. Я слышала, как хлопнула дверь. Я осталась одна.
Я набрала номер свекрови. Длинные гудки. Потом сброс. Я набрала снова. Сброс. Третий раз – то же самое. Она не брала трубку.
Я оделась, разбудила Алёшку, быстро собрала его в садик. Отвела, еле сдерживая слёзы. Потом села в машину и поехала к свекрови.
Дверь мне открыла Катя. Она была одна.
– А мамы нет, – сказала она с порога, даже не здороваясь. – Уехала.
– Куда?
– По делам.
– Катя, что происходит? Зачем она написала на меня заявление?
Катя усмехнулась.
– А ты не знаешь?
– Не знаю. Я ничего не брала.
– Ну да, конечно, – она скрестила руки на груди. – Все так говорят.
– Катя, я серьёзно. У меня ребёнок. Меня могут привлечь. Я не брала ваши серьги.
– Слушай, – Катя шагнула ко мне. – Я лично видела, как ты из комнаты выходила. Когда все ели, ты встала и пошла. Я ещё подумала: чего это она туда попёрлась?
– Тебе показалось.
– Мне не показалось. Я тебя видела.
– И ты готова это подтвердить в полиции?
– А почему нет? Правду скажу.
Я смотрела на неё. Она врала. Я видела, что она врёт. Но доказать не могла.
– Зачем вы это делаете? – спросила я тихо. – За что вы меня так ненавидите?
Катя пожала плечами.
– Мы тебя не ненавидим. Мы просто хотим, чтобы правда выяснилась. Украла – отвечай.
Я развернулась и пошла к лифту. Ноги не слушались. В голове шумело.
Я вышла на улицу, села в машину и долго сидела, глядя в одну точку. Потом достала телефон и набрала номер мамы.
– Мам, – сказала я и всхлипнула. – Мам, у меня беда.
Через час я была у неё. Мы пили чай, и я рассказывала всё по порядку. Мама слушала молча, только качала головой.
– Алёна, – сказала она, когда я закончила. – Тебе нужен адвокат. Срочно.
– Зачем? Я же не виновата.
– Это не важно. Важно, что они написали заявление. Теперь это дело. Им нужно найти виноватого. Или доказывай, что ты не крала, или...
– Или что?
Она не договорила. Но я поняла.
Я достала телефон и начала искать в интернете юридические консультации. Руки тряслись. Я понимала, что впереди – самое страшное. И что моя семья, которая должна была меня защищать, хочет меня уничтожить.
Я нашла адвоката через знакомую мамы. Елена Михайловна, женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и усталыми глазами, приняла меня в маленьком кабинете на окраине города. Я приехала к ней на следующий день после разговора с Катей.
Она слушала меня молча, изредка задавая вопросы. Записывала что-то в блокнот.
– Значит, свекровь утверждает, что пропали серьги, – подвела она итог. – Когда именно она обнаружила пропажу?
– Я не знаю, – призналась я. – Мне позвонили из полиции на следующее утро после юбилея. А вчера я ездила к ней, но она не открыла дверь. Разговаривала только золовка.
– Золовка утверждает, что видела вас выходящей из комнаты?
– Да. Но я там не была. Я вообще из-за стола выходила только один раз – в туалет. И то на пять минут.
– Кто-нибудь ещё это может подтвердить?
Я задумалась. За столом сидело много народу. Но кто из них обратил внимание, куда я ходила? И кто захочет свидетельствовать против свекрови?
– Не знаю, – честно ответила я. – Наверное, никто.
Елена Михайловна вздохнула.
– Алёна, ситуация неприятная. Заявление приняли, дело возбудили. Теперь будут работать. Вас вызовут на допрос. Ваша задача – не нервничать, говорить правду и ничего не подписывать без меня.
– Меня могут арестовать?
– Если докажут, что вы брали, – могут. Но для этого нужны серьёзные улики. Пока есть только показания золовки. Это мало. Но и достаточно, чтобы вас допрашивать.
Я сжала руки в кулаки.
– Что мне делать?
– Ждать. И ничего не бояться. Если вы не виноваты, бояться нечего. Правда всё равно всплывёт.
Она дала мне свой номер телефона и сказала звонить в любое время, если что-то случится.
Я вышла от неё и поехала за Алёшкой в сад. Вечером нужно было готовить ужин, укладывать сына, делать вид, что всё нормально. Но внутри была пустота и страх.
Серёжа пришёл с работы поздно. Я слышала, как он открывает дверь, как гремит на кухне посудой. Я лежала в спальне и делала вид, что сплю. Мне не хотелось с ним разговаривать.
Не хотелось ничего объяснять.
Он зашёл в комнату, постоял над кроватью, потом лёг рядом и через пять минут захрапел. Я смотрела в потолок и думала о том, как мы дошли до жизни такой.
Утро началось со звонка в дверь. Я открыла – на пороге стояли двое. Мужчина и женщина в форме. За их спинами я увидела соседку из квартиры напротив, которая вышла на шум.
– Алёна Сергеевна? – спросил мужчина, показывая удостоверение. – Следственный комитет. У нас ордер на обыск.
У меня подкосились ноги.
– Какой обыск? За что?
– По делу о краже ювелирных изделий у гражданки Петровой. Разрешите пройти.
Я отступила. Они вошли в прихожую, оглядываясь. В этот момент из комнаты выбежал Алёшка. Он был в пижаме, лохматый, испуганный.
– Мама, кто это? – спросил он тоненьким голосом.
– Это... это дяди, сынок. Иди в комнату, я сейчас приду.
– А почему они в форме?
– Иди, Алёша, – я почти крикнула.
Женщина в форме, молодая, с добрым лицом, наклонилась к нему.
– Мальчик, не бойся. Мы просто проверим, всё ли у вас в порядке. Иди, поиграй пока.
Но Алёшка не уходил. Он смотрел на меня, и у него задрожала нижняя губа.
– Мама, я боюсь.
Я подхватила его на руки и отнесла в комнату. Закрыла дверь и вернулась в коридор.
– Что вы ищете? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Серьги. Золотые, с камнями, – ответил мужчина. – Есть у вас такие?
– Нет. У меня вообще нет золота, кроме обручального кольца. И то оно на мне.
– Покажите.
Я сняла кольцо и протянула ему. Он посмотрел, вернул.
– Пройдёмте.
Они ходили по квартире два часа. Открывали шкафы, выдвигали ящики, перетряхивали вещи. Я сидела на кухне и смотрела в окно. В голове было пусто.
Алёшка плакал в комнате. Женщина пыталась его успокоить, но он кричал и звал меня. Я не могла к нему пойти. Мне сказали сидеть на месте.
В какой-то момент я услышала голос мужа. Серёжа вышел из спальни, где его тоже обыскивали.
– Ничего нет, – сказал он следователю. – Я же говорил, она не брала.
– Мы должны были проверить, – ответил тот.
Серёжа подошёл ко мне, сел рядом. Я смотрела на него и не узнавала. Это был чужой человек.
– Ты им сказал, что я не брала? – спросила я.
– Сказал.
– И что они?
– Сказали, что показания даст только суд.
Я усмехнулась.
– Молодец. Защитник.
– Алён, не начинай.
– Не начинай? – я повернулась к нему. – Твоя мать обвинила меня в воровстве. К нам пришли с обыском. Наш сын рыдает в комнате, потому что чужие люди роются в его игрушках. А ты говоришь «не начинай»?
Он молчал.
– Где ты был вчера вечером? – спросила я вдруг. – Когда я пыталась дозвониться до твоей матери?
– На работе.
– А после работы?
– Домой ехал.
– К маме не заезжал?
Он посмотрел на меня.
– Заезжал. Недолго.
– И что она сказала?
– Ничего. Сказала, что дело принципа. Что если ты взяла – должна ответить.
– А ты? Ты ей сказал, что я не брала?
Серёжа отвёл глаза.
– Я пытался. Но она не слушает. Она считает, что ты могла.
– Могла? – я встала. – Ты серьёзно? Ты думаешь, я могла украсть у твоей матери?
– Я не думаю. Я знаю, что нет.
– Но ей ты это не сказал?
– Сказал. Но она...
– Она не верит. Потому что ты говоришь тихо. Потому что ты боишься ей перечить. Потому что ты тряпка.
Он побледнел.
– Не смей так говорить.
– А как мне говорить? Как мне называть мужа, который позволяет своей матери обвинять жену в воровстве и молчит?
Следователи вышли из комнаты Алёшки. Женщина держала в руках какую-то коробочку.
– Это что? – спросила она.
Я посмотрела. Это была старая шкатулка, которую мне подарила моя бабушка. Там лежали детские безделушки – пуговицы, значки, дешёвые серёжки, которые я носила в школе.
– Мои вещи, – ответила я. – Старые.
– Откройте.
Я открыла. Женщина перебрала содержимое, покачала головой и поставила шкатулку на место.
– Ничего похожего, – сказала она мужчине.
Он кивнул.
– Заканчиваем.
Они собрали бумаги, подписали протокол, дали мне его прочитать. Я подписала. Рука не слушалась.
– Можете быть свободны, – сказал мужчина. – В случае необходимости вызовем.
Они ушли. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Алёшка выбежал из комнаты и повис на мне.
– Мамочка, я боюсь, – плакал он. – Зачем они приходили?
– Это ошибка, сынок. Они искали одну вещь, которая потерялась. Они думали, она у нас.
– А она у нас?
– Нет, конечно. Поэтому они ушли.
– А почему ты плачешь?
Я провела рукой по щеке и поняла, что по лицу текут слёзы. Я вытерла их.
– Я не плачу. Это просто усталость.
Я отвела Алёшку в сад, хотя он не хотел идти. Потом вернулась домой. Серёжа сидел на кухне и курил в форточку. Он бросил курить год назад, когда я забеременела. Теперь снова начал.
– Что теперь будет? – спросила я, садясь напротив.
– Ничего. Обыск ничего не дал. Значит, нет улик.
– А показания Кати?
– Её показания – это слова. А нужны доказательства.
– Ты в этом уверен?
Он посмотрел на меня.
– Я ни в чём не уверен. Я вообще ничего не понимаю.
– Поехали к ней, – сказала я. – Сейчас. Вместе.
– К маме?
– К ней. Ты и я. Мы спросим, зачем она это делает.
Он покачал головой.
– Бесполезно.
– Ты боишься?
– Я не боюсь. Я знаю, что бесполезно. Она не отступит.
– Тогда я поеду одна.
– Не езди, – он вдруг схватил меня за руку. – Не надо. Ты только хуже сделаешь.
– Хуже, чем обыск с ребёнком? Хуже, чем обвинение в воровстве?
– Она может ещё что-нибудь придумать.
Я выдернула руку.
– Пусть придумывает. Мне уже всё равно.
Я оделась и вышла. Серёжа остался сидеть на кухне.
У дома свекрови я долго стояла у подъезда, собираясь с духом. Потом нажала кнопку домофона. Тишина. Нажала ещё раз. Ноль реакции.
Я позвонила с телефона.
– Алло, – ответила свекровь.
– Инна Васильевна, это Алёна. Я стою у вашей двери. Откройте, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
– Мне не о чем с тобой разговаривать, – ответила она и бросила трубку.
Я набрала снова. Сброс. Ещё раз. Сброс.
Я стояла у закрытой двери и смотрела на кнопку звонка. Из квартиры доносилась музыка. Там были люди. Там был праздник, который продолжался без меня.
Я развернулась и пошла к машине. По дороге заехала к маме. Она открыла дверь и сразу обняла меня.
– Ну что, дочка?
Я рассказала про обыск. Мама слушала и качала головой.
– Змеи, – сказала она. – Настоящие змеи.
– Мам, я не знаю, что делать. У меня ребёнок, работа, ипотека. А они хотят меня посадить.
– Не посадят, – твёрдо сказала мама. – Не за что. Но ты должна бороться.
– Как?
– Иди к адвокату. Пусть готовит документы. И начинай собирать доказательства.
– Какие?
– Всё, что сможешь. Фотографии, чеки, записи разговоров. Всё, что докажет, что ты не брала.
Я вспомнила про фотографии, которые делала на юбилее. Я снимала торт, гостей, Алёшку. Может, там случайно попал тот самый сервант?
Я достала телефон и начала листать галерею. Вот Алёшка с куском торта. Вот Катя с бокалом. Вот стол. Вот сервант с цветами и подарками. Я увеличила фото.
– Мама, – сказала я тихо. – Посмотри.
Мама подошла, надела очки.
– Что там?
– Вот здесь, на серванте. Видишь?
На фото, в углу, за огромным букетом роз, что-то блестело. Я увеличила ещё. Это были серьги. Две золотые серьги с камнями. Они лежали на салфетке, рядом с коробкой конфет.
– Они на месте, – прошептала я. – Когда я делала фото, они были на месте.
– Точно они?
– Я не знаю, как выглядят те серьги. Но это золото. И они лежат там, где, по словам свекрови, они лежали всегда. На серванте.
– Это доказательство, – сказала мама. – Если на фото они есть, значит, в момент съёмки они не были украдены. А когда ты делала фото?
– В самом начале. Сразу после того, как мы пришли. Я снимала торт, пока все рассаживались.
– Значит, если они потом пропали, то это случилось позже. И ты тут ни при чём.
Я смотрела на фото и не верила своему счастью. Случайный кадр. Обычный телефон. Который может всё изменить.
Я тут же переслала фото адвокату и позвонила ей.
– Елена Михайловна, я нашла кое-что.
– Что именно?
Я рассказала. Она выслушала и сказала:
– Хорошо. Это очень хорошо. Сохраните оригинал, ничего не удаляйте. Завтра встречаемся у меня, готовим документы. Если на фото есть серьги, мы докажем, что в момент вашего прихода они были на месте. А значит, их могли украсть только потом. И не обязательно вы.
– Спасибо, – выдохнула я.
– Не за что.
Это наша работа.
Я положила трубку и посмотрела на маму. Она улыбалась.
– Ну вот, дочка. Бог не без милости.
– Мам, – сказала я. – Я хочу с ней встретиться. Свекровью. При всех. И показать это фото.
– Не сейчас. Дай адвокату сделать свою работу. Сначала нужно юридически всё оформить. А потом – можешь хоть на телевидение идти.
Я обняла её и заплакала. Впервые за эти дни – не от страха, а от облегчения.
Вечером я вернулась домой. Серёжа сидел в той же позе на кухне. Пепельница была полна окурков.
– Ну как? – спросил он.
– Никак. Дверь не открыли.
– Я же говорил.
– Серёж, я хочу тебя спросить, – я села напротив. – Ты на чьей стороне?
Он поднял на меня глаза. Уставшие, красные.
– Я на своей стороне.
– Это не ответ.
– Это единственный ответ, который у меня есть.
– Если дело дойдёт до суда, ты будешь свидетельствовать?
Он молчал долго. Очень долго.
– Не знаю, – сказал он наконец.
У меня внутри что-то оборвалось.
– Ты не знаешь, будешь ли защищать свою жену, которую обвиняют в воровстве?
– Я не знаю, как мне поступить, чтобы не потерять ни тебя, ни маму.
– Ты уже потерял меня, – сказала я тихо. – В тот момент, когда промолчал на её юбилее. Когда позволил ей кричать на меня. Когда не поехал со мной разбираться. Когда сказал, что не знаешь, будешь ли свидетельствовать.
Я встала и пошла в спальню. Взяла подушку и одеяло.
– Ты куда? – спросил он.
– В детскую. Спать с Алёшкой.
Я закрыла дверь и легла на маленький диванчик рядом с кроватью сына. Он спал, раскинув руки, и улыбался во сне. Я смотрела на него и думала о том, что завтра будет новый день. И что я должна бороться. Ради него. Ради себя. Ради правды, которая обязательно всплывёт.
Серёжа не пришёл. И я поняла, что это конец. Не сегодня, не завтра, но скоро. Наш брак разваливался на глазах, и спасти его было уже нельзя. Потому что нельзя спасти то, в чём один человек предал другого. А предательство не лечится.
Я проснулась рано утром от того, что Алёшка во сне пихнул меня ногой в бок. Маленький диван в детской был узким и неудобным, но я всё равно проспала на нём несколько часов без снов. Просто отключилась от усталости.
Телефон показывал семь утра. Серёжа ещё спал в спальне, я слышала его дыхание через стенку. Я тихо встала, умылась, оделась и разбудила Алёшку.
– Вставай, сынок, в садик пора.
– Не хочу, – заныл он, отворачиваясь к стене.
– Надо, малыш. Маме на работу.
– А папа отведёт?
– Папа спит. Пойдём, я тебя одену.
Я врала. Никакой работы у меня не было. Я взяла отгул за свой счёт, потому что понимала – сегодня мне нужно быть у адвоката. Но Алёшке об этом знать не обязательно.
Мы собрались и вышли, пока Серёжа ещё не проснулся. Я не хотела с ним разговаривать. Не хотела видеть его лицо, слышать его голос. После вчерашнего разговора мне казалось, что между нами стена. Толстая, бетонная, которую уже не пробить.
Я отвела Алёшку в сад, поцеловала его в макушку и поехала к Елене Михайловне. По дороге купила кофе в бумажном стаканчике и выпила его прямо в машине, обжигаясь и не чувствуя вкуса.
Адвокат была уже на месте. Кабинет пах табаком и ещё чем-то лекарственным. На столе лежали папки, бумаги, стакан с недопитым чаем.
– Проходите, Алёна, – кивнула она. – Показывайте, что нашли.
Я достала телефон, открыла фото и протянула ей. Елена Михайловна надела очки, взяла телефон, приблизила изображение. Долго всматривалась.
– Когда сделано?
– В тот же день. На юбилее. Сразу после того, как мы пришли. Я снимала торт, пока гости рассаживались.
– Это точно тот день?
– Да. Я могу показать дату съёмки. Вот, смотрите.
Я открыла свойства файла. Дата и время совпадали. За час до того, как все сели за стол.
– Хорошо, – кивнула адвокат. – Это уже кое-что. Но не панацея. Они могут сказать, что серьги пропали не в этот момент, а позже, когда вы уже были там.
– Но я же их не брала.
– Я вам верю. Но суду нужны доказательства. А пока у нас есть только фото, подтверждающее, что в начале вечера серьги были на месте. Это сужает круг подозреваемых. Теперь нужно понять, кто и когда мог их взять.
– И как это сделать?
Елена Михайловна откинулась на спинку стула.
– Алёна, у меня к вам вопрос. Вы хотите просто оправдаться или готовы идти до конца?
– В смысле?
– Есть два пути. Первый – мы доказываем вашу невиновность, и дело закрывают. Свекровь отделывается лёгким испугом, вы возвращаетесь к своей жизни. Второй – мы подаём встречный иск. За клевету, за заведомо ложный донос, за моральный ущерб. Но это война. Настоящая, долгая и тяжёлая.
Я задумалась. Перед глазами встало лицо свекрови. Её крик на пороге. Катина ухмылка. Серёжа, молчаливо сидящий за столом. Обыск, от которого плакал Алёшка.
– Я готова, – сказала я. – К любому пути.
– Тогда слушайте внимательно. Статья 306 Уголовного кодекса – заведомо ложный донос. Если мы докажем, что свекровь знала, что серьги не крадены, а просто написала на вас заявление из мести, ей грозит до двух лет лишения свободы. Плюс штраф до трёхсот тысяч.
– Два года? – я не поверила.
– Да. Но это в теории. На практике обычно дают условно или штраф. Если она пожилая, могут вообще простить.
– Ей пятьдесят. Это не пожилая.
– Хорошо. Второе – статья 128.1. Клевета. Если она распространяла о вас ложные сведения, порочащие честь и достоинство. Вы говорили, она при гостях вас оскорбляла?
– Да. И не только при гостях. При муже, при ребёнке.
– Свидетели есть?
Я вспомнила тётю Нину, соседку, Виталика. Они всё слышали. Но захотят ли говорить?
– Есть, – ответила я. – Но не знаю, согласятся ли они подтвердить.
– Это второй вопрос. Сначала нам нужно собрать максимум доказательств. Что у нас есть?
Она открыла блокнот и начала записывать.
– Первое – ваше фото. Фиксируем. Второе – чек на шубу. Он у вас?
Я достала из сумки кошелёк, вытащила сложенный в несколько раз чек. Елена Михайловна взяла его, внимательно изучила.
– Сто сорок тысяч. Оплачено картой. Чья карта?
– Моя. Но деньги общие.
– Это не важно. Важно, что подарок куплен на ваши средства. И что свекровь его не приняла. Она его вернула?
– Да. Сунула Серёже в руки и сказала забирать.
– Отлично. Значит, вы можете взыскать с неё стоимость подарка как неосновательное обогащение. Статья 1102 Гражданского кодекса. Если она не приняла дар, то должна вернуть деньги. А так как она их не вернула, а просто выгнала вас с вещью, вы имеете право требовать компенсацию.
Я слушала и не верила. Оказывается, закон был на моей стороне. Оказывается, я могла бороться.
– Но это всё потом, – продолжила адвокат. – Сначала нужно разобраться с уголовным делом. Я подготовлю ходатайство о приобщении фото к материалам дела. Также мы заявим о фальсификации показаний. Катя врёт. Это нужно доказать.
– Как?
– Если она утверждает, что видела вас выходящей из комнаты, а вы там не были, значит, либо она ошибается, либо сознательно вводит следствие в заблуждение. И то и другое – нарушение. Но нам нужно подтверждение. Кто-то, кто видел вас в другом месте в тот момент.
Я напрягла память. Выходила ли я из-за стола? Да, один раз – в туалет. Это было где-то в середине вечера. Я прошла мимо кухни, где курил Виталик. Он точно меня видел.
– Виталик, – сказала я. – Муж Кати. Он стоял у окна на лестничной клетке, когда я шла в туалет. Он меня видел.
– Хорошо. Он может подтвердить, что вы шли не из комнаты, а с кухни?
– Может. Если захочет.
– А почему он не захочет?
– Он пьёт много. И Катя его пилит. Он подкаблучник, как и Серёжа.
Елена Михайловна усмехнулась.
– Подкаблучники бывают разные. Иногда они устают от своих жён. Иногда готовы свидетельствовать против них, если им дать повод.
– Какой повод?
– Не знаю. Вы с ним общались когда-нибудь нормально?
Я вспомнила, что на прошлых праздниках мы пару раз разговаривали. Виталик жаловался на Катины загоны, на то, что она его контролирует. Я слушала, кивала, но близко мы не общались.
– Немного, – ответила я. – Но не настолько, чтобы он пошёл против жены.
– Значит, будем искать другие варианты. Ещё кто-то?
Я перебирала в уме лица гостей. Тётя Нина. Она вроде добрая, но себе на уме. Соседка. Та вообще чужая. Пара, которую я видела впервые. Вряд ли они запомнили, куда я ходила.
– Больше никого, – призналась я.
– Ничего.
Будем работать с тем, что есть. Сейчас я подготовлю документы. А у вас будет важное задание.
– Какое?
– Записать разговор со свекровью. Если она позвонит или вы встретитесь – включите диктофон. Пусть она сама признается, что заявление ложное. Или хотя бы проговорится.
– Это законно?
– В рамках личного общения – да. Если вы сами участвуете в разговоре, запись можно использовать как доказательство. Но только если вы не провоцируете её на откровенность специально. Просто разговариваете и фиксируете.
Я кивнула. Мысль о том, чтобы снова встретиться со свекровью, вызывала тошноту. Но ради Алёшки, ради своего будущего я была готова.
– Ещё один момент, – сказала Елена Михайловна. – Ваш муж. Он будет на вашей стороне?
Я опустила глаза.
– Не знаю. Вчера он сказал, что не уверен, будет ли свидетельствовать.
– Плохо. Если он выступит против вас, это осложнит дело. Супруг не обязан свидетельствовать против жены, это его право. Но если он сам захочет...
– Он не захочет. Он вообще ничего не хочет.
– Тогда готовьтесь к худшему. И начинайте думать о разделе имущества. Если дойдёт до развода.
Я вздохнула. Слово «развод» прозвучало в этом кабинете впервые. И оно не показалось мне страшным. Наоборот – освобождающим.
– Я подумаю, – ответила я.
Мы попрощались. Елена Михайловна сказала, что свяжется со мной через пару дней, когда подготовит документы. Я вышла на улицу и долго стояла, глядя на серое небо. Начинался дождь.
Весь день я провела как в тумане. Заехала в магазин, купила продуктов, приготовила ужин. Серёжа пришёл с работы в семь. Он ел молча, смотрел в тарелку.
– Алён, – сказал он вдруг. – Я съездил к маме сегодня.
Я замерла.
– И что?
– Она не хочет забирать заявление. Говорит, что уверена на сто процентов.
– В чём уверена?
– Что ты взяла.
– А ты? Ты ей сказал, что я не брала?
Сказал. Она ответила, что я просто хорошо заметаю следы.
– Заметаю следы? – я чуть не засмеялась. – Серёжа, у нас обыск был. Они все шкафы перерыли. Какие следы?
– Я не знаю. Я просто передаю её слова.
– Ты знаешь, что я могу подать на неё в суд за клевету?
Он поднял голову.
– Зачем?
– Затем, что она обвинила меня в преступлении, которого я не совершала. Затем, что из-за неё мой ребёнок плакал, когда чужие люди рылись в его вещах. Затем, что я устала бояться.
– Не делай этого, – тихо сказал он. – Она же мать.
– Она мать, которая хочет уничтожить свою невестку. А ты – муж, который ей в этом помогает.
– Я не помогаю.
– Ты молчишь. А молчание – это тоже помощь. Только той стороне.
Он ничего не ответил. Я убрала со стола, вымыла посуду и ушла в детскую. Спать. Завтра будет новый день.
Ночью мне приснился странный сон. Будто я стою в зале суда, а передо мной свекровь. Она плачет и просит прощения. А я смотрю на неё и молчу. Потом поворачиваюсь и ухожу. Просто ухожу, не сказав ни слова.
Я проснулась от звонка телефона. На часах – половина восьмого. Елена Михайловна.
– Алёна, доброе утро. Я подготовила документы. Можете подъехать сегодня?
– Да, конечно. Во сколько?
– Давайте к одиннадцати. И привезите всё, что у вас есть. Фото, чеки, может быть, переписка с ними.
– Хорошо.
Я собралась, отвела Алёшку в сад и поехала. В кабинете адвоката уже пахло свежим кофе. Елена Михайловна протянула мне чашку.
– Пейте. Разговор будет долгий.
Я села. Она разложила передо мной бумаги.
– Смотрите. Это ходатайство о приобщении фотографии к делу. Это заявление о фальсификации доказательств со стороны золовки. Это проект иска о защите чести и достоинства и взыскании морального вреда. И это иск о неосновательном обогащении – возврат денег за шубу.
Я смотрела на стопку бумаг и не верила. Всё это было написано сложным юридическим языком, но смысл я понимала. Я переходила в наступление.
– Что мне делать?
– Подписать. И ждать. Следствие должно отреагировать на наши заявления. Если фото признают доказательством, подозрение с вас снимут. Тогда можно будет двигаться дальше.
– А если нет?
– Если нет – будем бороться. Но я уверена, что фото сработает. Главное – не сдаваться.
Я подписала все бумаги.
Рука дрожала, но я заставляла себя писать разборчиво.
– Елена Михайловна, – спросила я, откладывая ручку. – А что будет со свекровью? Если всё подтвердится?
– Если подтвердится, что она знала о ложности обвинения, – ей грозит уголовная ответственность. Но, скорее всего, она отделается штрафом. Если, конечно, вы не будете настаивать на реальном сроке.
– Я буду настаивать, – сказала я твёрдо. – Она хотела меня посадить. Пусть теперь сама попробует, каково это – бояться.
Адвокат посмотрела на меня с уважением.
– Правильный настрой. Тогда ждём.
Я вышла от неё и поехала к маме. Нужно было рассказать новости. Мама обрадовалась, обняла меня.
– Молодец, дочка. Не сдавайся.
– Мам, я боюсь. Вдруг у них ничего не получится? Вдруг суд будет на их стороне?
– Не будет. Правда на твоей стороне. И закон тоже.
Вечером я вернулась домой. Серёжа сидел на кухне и смотрел телевизор. Он пил пиво. Это было ново – раньше он пил только по выходным.
– Привет, – сказал он, не глядя на меня.
– Привет.
Я прошла мимо, в детскую. Алёшка уже спал. Я поцеловала его и села на диван. Включила телефон и начала листать фотографии. Нашла то самое фото. Увеличила. Серьги лежали на салфетке, поблёскивая в свете люстры.
Я смотрела на них и думала о том, что эти маленькие золотые штучки стали причиной большого скандала. Из-за них рушилась моя семья. Из-за них я ночевала в детской. Из-за них мой сын видел, как чужие люди роются в его игрушках.
В дверь постучали. Я вздрогнула.
– Алён, – голос Серёжи. – Открой.
– Чего тебе?
– Поговорить надо.
– Завтра.
– Сегодня.
Я вздохнула, встала и открыла дверь. Он стоял в коридоре, держа в руках бутылку пива.
– Что? – спросила я.
– Я был у мамы. Опять.
– И?
– Она не отступит. Говорит, что пойдёт до конца. Что у неё есть свидетель.
– Катя.
– Да. И ещё кто-то.
Я насторожилась.
– Кто?
– Соседка. С первого этажа. Которая тоже была на юбилее. Она говорит, что видела, как ты выходила из комнаты.
У меня похолодело внутри.
– Врёт.
– Может быть. Но теперь у них два свидетеля.
– Серёжа, ты понимаешь, что они просто придумывают? Что никакой соседки там не было? Она пришла, поела и ушла. Она не могла меня видеть, потому что я не выходила из комнаты!
– Я понимаю. Но ты попробуй это докажи.
– У меня есть фото, – сказала я. – Я уже показывала адвокату. На нём серьги лежат на месте. В начале вечера они были там.
– И что? – он пожал плечами. – Это ничего не доказывает. Их могли украсть позже.
– Не могли. Потому что позже я сидела за столом и не вставала. Кроме одного раза – в туалет.
– А вдруг ты сходила в туалет, а потом зашла в комнату?
– Я не заходила.
– Я тебе верю. Но им – нет.
Мы стояли друг напротив друга, и между нами была пропасть.
– Серёжа, – сказала я. – Я подала документы. Встречный иск. За клевету и ложный донос.
Он побледнел.
– Ты что наделала?
– То, что должна была сделать давно. Защитила себя.
– Ты понимаешь, что это война? Что мама теперь точно не отступит?
– А я и не прошу её отступать. Пусть идёт до конца. Посмотрим, кто выиграет.
– Алён, опомнись. Это же семья.
– Это не семья, Серёжа. Это люди, которые хотят меня уничтожить. И ты с ними заодно.
Я закрыла дверь перед его носом. Легла на диван и уставилась в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Я сделала шаг, назад дороги нет. Теперь только вперёд.
Неделя после разговора с Серёжей пролетела как один длинный, тягучий день. Я вставала, вела Алёшку в сад, ехала на работу, возвращалась, готовила ужин, укладывала сына и падала на диван без сил. Серёжа ночевал в спальне, я в детской. Мы почти не разговаривали. Иногда я ловила на себе его взгляд – тяжёлый, виноватый, но ничего не говорила. Слова кончились.
Елена Михайловна звонила каждый день. Документы приняли, назначили экспертизу фотографии. Следователь вызвал меня на допрос, и я пошла туда с адвокатом. Отвечала на вопросы спокойно, чётко, как учила Елена Михайловна. Не плакала, не кричала, не доказывала свою невиновность. Просто говорила факты.
После допроса следователь, мужчина лет сорока с усталым лицом, сказал:
– Алёна Сергеевна, у нас есть показания двух свидетелей, которые утверждают, что видели вас выходящей из комнаты. Вашей золовки и соседки. Что вы на это скажете?
– Скажу, что они ошибаются или сознательно врут. У меня есть доказательство, что в начале вечера серьги были на месте. И я не выходила из комнаты, потому что мне там делать нечего. Я вообще не знаю, где у свекрови эта комната и что в ней лежит.
– Хорошо, – кивнул он. – Мы проверим.
Я вышла из кабинета и выдохнула. Пока всё шло по плану.
Но главное событие случилось в пятницу. Елена Михайловна позвонила и сказала:
– Алёна, у меня есть идея. Нужно собрать всех. Вашу свекровь, золовку, мужа. И поговорить при свидетелях.
– Зачем? – не поняла я.
– Чтобы они проговорились. Чтобы мы могли зафиксировать их ложь. Я буду с вами. И ещё я приглашу независимого свидетеля – нотариуса. Он заверит факт разговора. Это будет законно и весомо.
– Они не согласятся.
– Согласятся, если вы скажете, что готовы забрать свои иски и забыть всё, как страшный сон. Сыграйте на их самоуверенности. Скажите, что устали, что хотите мира, что готовы извиниться, если они снимут обвинения. Они клюнут. Такие люди всегда клюют на слабость жертвы.
Я подумала. Идея была рискованной. Но Елена Михайловна знала, что делала.
– Хорошо, – согласилась я. – Я попробую.
Я позвонила свекрови. Она долго не брала трубку, но я набирала снова и снова. Наконец она ответила.
– Чего тебе? – голос ледяной.
– Инна Васильевна, нам нужно встретиться. Всем вместе. Я хочу поговорить.
– Мне не о чем с тобой разговаривать.
– Я знаю. Но я хочу предложить мир. Я устала от этой войны. У меня ребёнок, работа, ипотека. Я не хочу судов и разбирательств. Если вы снимете обвинения, я заберу свои иски. И мы разойдёмся.
На том конце повисла тишина. Потом свекровь сказала:
– Какие иски?
– Я подала на вас за клевету и ложный донос. И на Катю – за дачу ложных показаний. Если дело дойдёт до суда, вам грозит срок.
– Ты врёшь, – выдохнула она, но голос дрогнул.
– Не вру. У меня адвокат есть. Елена Михайловна. Можете проверить. Но я не хочу суда. Я хочу, чтобы это закончилось. Давайте встретимся и поговорим. Приезжайте с Катей, с Серёжей. Я приведу своего адвоката. Мы всё обсудим.
Она молчала долго. Я слышала её дыхание.
– Хорошо, – сказала она наконец. – В воскресенье. У меня дома. В два часа.
– Приеду.
Я положила трубку и посмотрела на Елену Михайловну. Она сидела напротив и улыбалась.
– Клюнула, – сказала она. – Теперь готовимся.
Воскресенье наступило слишком быстро. Я волновалась так, что утром не могла проглотить ни куска. Алёшку отвезла к маме – ей пришлось рассказать правду. Мама обняла меня и сказала:
– Держись, дочка. Я с тобой.
В два часа я подъехала к дому свекрови. Рядом припарковалась машина Елены Михайловны. С ней был мужчина в строгом костюме – нотариус. Мы поднялись на лифте вместе.
Дверь открыла Катя. Увидев нас троих, она напряглась.
– Это кто?
– Мои представители, – ответила я. – Адвокат и нотариус. Для законности разговора.
– Мы не договаривались...
– Ничего страшного, – мягко сказала Елена Михайловна. – Мы просто будем фиксировать беседу. Это в интересах всех сторон.
Катя посторонилась, и мы вошли.
В гостиной за столом сидела свекровь. Рядом с ней – Серёжа. Он не поднял на меня глаз. Свекровь смотрела с вызовом, но я заметила, как дрожат её руки.
– Садитесь, – кивнула она на свободные стулья.
Мы сели. Нотариус достал диктофон, включил его и продиктовал дату, время, место и состав участников.
– Это официальная запись, – пояснил он. – Все, что будет сказано, может быть использовано в суде.
Свекровь переглянулась с Катей.
– Мы пришли мириться, – начала я. – Я не хочу судов. Я хочу, чтобы это закончилось.
– Тогда зачем адвокат? – подозрительно спросила Катя.
– Чтобы вы поняли серьёзность моих намерений. Если мы договариваемся, я забираю иски. Если нет – идём в суд.
– Чего ты хочешь? – спросила свекровь.
– Чтобы вы забрали заявление о краже. Признали, что ошиблись. И всё.
– А извиниться? – хмыкнула Катя. – За то, что ты нас позорила?
Я посмотрела на неё.
– Я извинюсь, если вы признаете, что я не брала серьги.
– Мы не можем этого признать, – вмешалась свекровь. – Потому что они пропали. И мы знаем, кто взял.
– Инна Васильевна, – спокойно сказала Елена Михайловна. – У нас есть доказательство, что в начале вечера серьги были на месте. Фотография, сделанная Алёной. На ней чётко видны серьги на серванте. Экспертиза подтвердила подлинность снимка.
Она достала распечатку фотографии и положила на стол.
Свекровь схватила её, всмотрелась. Катя подошла ближе.
– Это не те серьги, – сказала Катя быстро. – У мамы другие.
– Какие? – спросила Елена Михайловна.
– С рубинами, – ответила свекровь. – А здесь какие-то цирконы.
– На фото видно красные камни, – заметил нотариус, заглядывая в снимок.
– Это не рубины, – упрямо повторила Катя.
– Хорошо, – кивнула адвокат. – Допустим. Но на фото серьги лежат на том же месте, где, по словам Инны Васильевны, они всегда лежали. Верно?
Свекровь молчала.
– Значит, в начале вечера они были там. Потом, по версии следствия, их украли. Но Алёна всё это время сидела за столом. Кроме одного раза – когда выходила в туалет. Это подтвердил ваш зять, Виталик, который курил на лестнице.
– Виталик ничего не подтверждал, – огрызнулась Катя.
– Пока нет. Но он готов дать показания. Мы с ним разговаривали.
Катя побледнела.
– Врёшь.
– Не вру. Он устал от ваших скандалов, Катя. И готов сказать правду.
Я смотрела на Катю и видела, как она меняется в лице. Елена Михайловна блефовала. Мы не разговаривали с Виталиком. Но Катя этого не знала.
– Мама, – сказала Катя тихо. – Надо забирать заявление.
– Нет, – отрезала свекровь. – Она меня не запугает.
– Инна Васильевна, – снова заговорила Елена Михайловна. – Вы понимаете, что вам грозит? Статья 306 УК РФ – заведомо ложный донос. До двух лет лишения свободы. Плюс штраф до трёхсот тысяч. И это не считая гражданских исков. Алёна требует компенсацию морального вреда – ещё двести тысяч. И возврат денег за шубу – сто сорок. Итого – почти полмиллиона. Вы готовы это платить?
– У меня нет таких денег, – выдохнула свекровь.
– Тогда придётся отвечать по уголовной статье. С реальным сроком.
Свекровь смотрела на адвоката, и в её глазах впервые появился страх.
– Я не хотела, – сказала она тихо. – Я просто хотела её проучить.
– Проучить? – я не выдержала. – Вы хотели меня посадить! Из-за пяти минут опоздания!
– Из-за неуважения, – огрызнулась свекровь. – Ты меня не уважаешь. Ты сына моего забрала, командуешь им, ребёнка неправильно воспитываешь. Я хотела, чтобы ты поняла, кто в семье главный.
– И для этого нужно было обвинить меня в воровстве? Придумать кражу?
– Я не придумывала, – упрямо сказала она. – Серьги правда пропали.
– Где они? – спросила я.
– Не знаю. Наверное, ты их спрятала.
– Инна Васильевна, – вмешалась Елена Михайловна. – Если серьги не найдены, следствие будет искать дальше. Но если выяснится, что вы их сами спрятали, чтобы подставить невестку, это отягчающее обстоятельство.
– Я не прятала.
– А Катя?
Все посмотрели на Катю. Она побелела.
– Я ничего не прятала.
– Тогда где серьги? – спросила адвокат. – Они не могли исчезнуть сами.
Тишина повисла в комнате. Я смотрела на свекровь, на Катю, на Серёжу, который всё это время молчал, уставившись в пол.
– Я знаю, где серьги, – вдруг сказал он.
Все повернулись к нему.
– Что? – спросила свекровь.
– Я знаю, где серьги, – повторил Серёжа, поднимая глаза. – Катя их взяла.
– Ты с ума сошёл? – закричала Катя.
– Нет, я не сошёл. Я видел. На юбилее, когда все ели, ты пошла в комнату. Я думал, за платьем или ещё за чем. А потом увидел, как ты что-то прячешь в карман. Я не придал значения. А когда мама сказала про кражу, я вспомнил.
– Врёшь! – Катя вскочила. – Ты всё врёшь, чтобы её защитить!
Она ткнула в меня пальцем.
– Я не вру, – Серёжа говорил спокойно, но я видела, как дрожит его голос. – Я молчал, потому что не хотел верить. Думал, показалось. А потом, когда начался этот цирк, понял – не показалось.
– Где серьги? – жёстко спросила Елена Михайловна.
Катя молчала. Свекровь смотрела на неё расширенными глазами.
– Катя, – сказала она.
– Это правда?
– Нет, мама, не слушай его! Он с ней заодно!
– Где серьги? – повторила адвокат.
Катя вдруг обмякла. Села на стул, закрыла лицо руками.
– Я хотела их продать, – прошептала она. – У Виталика долги, кредиты, приставы. Мне нужны были деньги. Я думала, мама не заметит сразу, а потом решат, что это она их потеряла или Алёна украла.
– Ты подставила меня? – я встала. – Ты специально сказала, что видела меня выходящей из комнаты?
– Да, – Катя подняла на меня заплаканные глаза. – Прости. Я не думала, что так далеко зайдёт. Думала, мама поворчит и забудет. А она в полицию пошла. А потом уже нельзя было остановиться.
Свекровь сидела белая как мел.
– Ты, – прошептала она. – Моя дочь. Ты меня опозорила.
– Мама, прости, – Катя протянула к ней руки. – Я всё верну. Я серьги не продала, они у меня.
– Где? – спросила Елена Михайловна.
– Дома, в шкатулке. Я не успела. Думала, после праздников займусь.
Я смотрела на них и не верила. Всё это время Катя была воровкой. А они обвиняли меня.
– Значит, так, – Елена Михайловна встала. – Сейчас мы едем к вам, Катя, за серьгами. Потом вы, Инна Васильевна, пишете заявление о прекращении уголовного дела в связи с отсутствием состава преступления. И вы, Катя, пишете объяснение, что оговорили Алёну. В противном случае мы подаём заявление в полицию на вас. За кражу и ложный донос. Выбор за вами.
Катя кивнула, не поднимая головы.
Свекровь молчала. Она смотрела на меня, и в её глазах я видела не злость, а растерянность. Всё, что она строила годами – контроль над сыном, власть в семье – рушилось на глазах.
– Инна Васильевна, – сказала я. – Я не буду подавать на вас в суд. При одном условии.
Она подняла глаза.
– Каком?
– Вы признаете при всех, что я не брала серьги. И вы извинитесь за то, что обвинили меня.
Она долго молчала. Потом встала, подошла ко мне и сказала тихо:
– Прости. Я была неправа.
– И за пять минут опоздания, – добавила я. – За тот крик на пороге.
– И за это прости.
Я кивнула. Этого было достаточно. Не для примирения – для того, чтобы поставить точку.
Мы съездили к Кате, забрали серьги. Вернулись к свекрови, она написала заявление. Нотариус заверил все документы. Елена Михайловна забрала их, чтобы отвезти следователю.
Когда всё закончилось, мы вышли на улицу. Серёжа догнал меня у машины.
– Алён, – сказал он. – Поговорим?
– О чём?
– О нас.
– А есть о чём говорить?
– Я всё слышал, – сказал он. – То, что ты сказала маме. И то, как Катя призналась. Я был дураком. Прости меня.
– Ты не защитил меня, Серёжа. Ни разу. Ты молчал, когда она кричала. Ты сомневался, когда она обвиняла. Ты не поехал со мной, когда мне нужна была поддержка. Как мне это простить?
– Я не знаю, – честно ответил он. – Но я хочу попробовать.
Я посмотрела на него. На этого чужого человека, который когда-то был моим мужем.
– Я подумаю, – сказала я. – Но не сейчас. Сейчас я хочу забрать сына и побыть одна.
Я села в машину и уехала. В зеркале заднего вида я видела, как он стоит и смотрит мне вслед.
Через неделю уголовное дело закрыли. Катя отделалась лёгким испугом – свекровь не стала писать на неё заявление. Мы с Серёжей подали на развод. Он не спорил, согласился на всё, оставил нам квартиру и обещал платить алименты.
Я сидела вечером на кухне у мамы, пила чай и смотрела, как Алёшка рисует за столом.
– Мам, а почему мы переехали к бабушке? – спросил он.
– Потому что так нужно, сынок.
– А папа придёт?
– Будет приходить. В гости.
– Хорошо, – кивнул он и снова уткнулся в рисунок.
Мама села напротив.
– Ты как, дочка?
– Нормально. Устала, но нормально.
– Простила их?
– Нет. Но и зла не держу. Пусть живут как знают.
– А Серёжу?
Я посмотрела в окно. Там был вечерний город, огни, чужие люди, чужие судьбы.
– Не знаю, мам. Время покажет.
– Главное, что ты свободна, – сказала мама. – От них всех свободна.
Я кивнула. Свобода – это хорошо. Только вот цена у неё оказалась высокая. Но, наверное, так и должно быть. Всё, что нас не убивает, делает сильнее. А я стала очень сильной. За эти две недели – сильнее, чем за всю жизнь.