Тот вечер начинался обычно. Мы с Димой сидели на кухне, пили чай и обсуждали планы на выходные. Я листала ленту в телефоне, искала, куда бы сходить в субботу. Дима предлагал поехать за город, пока погода стоит. За окном моросил дождь, но на кухне было тепло и уютно. Я как раз доливала себе чай, когда раздался звонок в дверь.
Мы переглянулись. Никого не ждали.
Дима пошёл открывать. Я слышала, как щёлкнул замок, потом повисла тишина. Слишком долгая тишина. Я выглянула в коридор и увидела её.
Тамара Петровна стояла на пороге. В руках она держала огромный старый чемодан, обмотанный ремнём, а у ног стояла клетчатая сумка, из которой торчал угол одеяла. Свекровь была в своём любимом плаще и вязаной шапке, с которой на плечи стекали капли дождя.
Дима стоял и смотрел на неё, раскрыв рот.
— Сынок, – сказала Тамара Петровна и, не дожидаясь приглашения, перешагнула порог. Чемодан глухо стукнулся об пол. – Всё, я переезжаю. Соседка эта старая меня достала. Вчера опять скандал устроила из-за мусорного ведра. Давление поднялось, я чуть не упала. Буду жить у вас.
Я вышла в коридор. Тамара Петровна сняла шапку, стряхнула с неё воду и повесила на нашу вешалку. Прямо поверх моей куртки.
— Тамара Петровна, – начала я, стараясь говорить спокойно. – А вы не хотели бы сначала позвонить? Мы бы подготовились.
— А чего готовиться? – она даже не повернулась ко мне. – Я своя, не чужая. Димочка, помоги сумку занести, тяжёлая.
Дима послушно подхватил сумку. Я посмотрела на него, пытаясь поймать взгляд, но он смотрел в пол.
— Мам, может, чай хотя бы попьём и обсудим? – тихо спросил он.
— Обсудим, обсудим, – свекровь уже разувалась, кряхтя от натуги. – Ноги промочила, пока до вас добиралась. Автобусы совсем не ходят. Где у вас тапки?
Я молча достала из шкафа новые тапки, которые купила для гостей. Тамара Петровна надела их и, не спросив, пошла в ванную. Через минуту оттуда донёсся звук льющейся воды и шорох. Она раскладывала свои баночки на полочке рядом с моими.
Дима наконец поднял на меня глаза. Лицо у него было виноватое. Он подошёл ближе и тихо сказал:
— Ну не выгонять же её под дождь. Она пожилой человек. Давление у неё.
— На сколько она? – спросила я шёпотом.
Он пожал плечами.
— На пару недель. Пока с соседкой не разберутся.
Из ванной вышла свекровь. Прошлёпала мимо нас на кухню. Мы пошли за ней.
Она уже открывала холодильник. Стояла и рассматривала полки.
— Это что за просрочка? – она вытащила пакет молока и понюхала. – Пейте что ли? Смотрите, срок годности вчера кончился. А это что? Колбаса? Сейчас колбасу вообще есть нельзя, одна химия. Вы себя совсем не бережёте.
Она выкинула молоко в мусорное ведро. Прямо с пакетом. Потом закрыла холодильник и оглядела кухню хозяйским взглядом.
— Грязновато у вас, – сказала она. – Пол давно мыли? У меня дома всегда блестело. Ладно, завтра разберусь. Димочка, достань мне из сумки пижаму. Я в душ и лягу. Устала с дороги.
Я стояла у плиты и смотрела, как она командует. Дима пошёл в коридор за сумкой. Я вышла за ним.
— Дима, – сказала я тихо. – Ты видел? Она даже не спросила. Она просто пришла и ставит нас перед фактом.
Он вздохнул, поставил сумку на пол и обнял меня.
— Ну потерпи немного. Ну недельку. Мама же. Что я ей скажу? Иди обратно под дождь?
Я промолчала. Из кухни донеслось:
— Дима, где полотенце? У вас что, чистого нет?
Дима виновато улыбнулся и пошёл искать полотенце.
Я осталась в коридоре одна. Чемодан свекрови стоял у стены. Старый, потёртый, с облезлыми углами. Он стоял на том самом месте, где обычно стояли наши тапки, когда мы приходили домой.
Я смотрела на этот чемодан и чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. Но я заставила себя успокоиться. Неделя. Всего неделя. Я справлюсь.
В ванной шумела вода. Дима возился на кухне, выполняя мамины просьбы. А я всё стояла и смотрела на этот дурацкий чемодан. Я ещё не знала, что он простоит в прихожей не неделю и даже не две. Я не знала, что через месяц я буду ненавидеть эту квартиру, в которой раньше было так хорошо.
Я просто пошла на кухню и села за стол. Чай давно остыл. Дождь за окном усилился. А Тамара Петровна вышла из душа, закутанная в махровый халат, и села на моё место. То самое, где я сидела пять минут назад.
— Подвинься, – сказала она мне. – Я тут сяду, мне ближе к батарее.
Я встала и пересела на другое место.
Дима налил ей чай. Она отхлебнула, поморщилась.
— Слабый. Дима, ты разве не помнишь, я всегда крепкий завариваю. Ладно, завтра сама буду готовить. А вы ложитесь, чего сидите? Молодёжь, спать пора.
Мы с Димой переглянулись. Было только девять вечера.
Мы пошли в спальню. Дима закрыл дверь и тяжело вздохнул.
— Всё будет хорошо, – сказал он неуверенно. – Вот увидишь.
Я легла на кровать и смотрела в потолок. Из-за стены доносилось кряхтенье, скрип дивана, шорох. Свекровь устраивалась в зале.
Ночью я проснулась от того, что кто-то ходит по коридору. Я прислушалась. Шаги, потом скрипнула дверца холодильника. Я посмотрела на часы – три ночи. Дима спал.
Утром я встала пораньше, чтобы успеть в душ до того, как проснётся свекровь. Но когда я вышла в коридор, дверь в ванную была закрыта, и оттуда лился свет. Я постояла, послушала. Льётся вода. Я пошла на кухню ставить чайник. На плите уже кипела кастрюля с чем-то.
— Доброе утро, – сказала Тамара Петровна, входя в кухню. Она была уже одета, волосы мокрые после душа. – Я манную кашу варю. Димочка с детства её любит. А ты ешь манку?
— Я редко ем кашу, – ответила я.
— Зря, – сказала она. – Полезно. Садись, я тебе тоже положу.
Она достала тарелки. Не наши тарелки, из которых мы всегда завтракали, а те, что стояли в серванте для гостей.
— Эти чище, – сказала она, заметив мой взгляд.
Я села за стол. Пришёл Дима, сонный, взъерошенный. Поцеловал меня в макушку, сел рядом. Свекровь поставила перед ним тарелку с кашей, полную до краёв, с кусочком масла посередине.
— Ешь, сынок.
Она села напротив и смотрела, как он ест. Я медленно ковыряла кашу ложкой. Есть не хотелось совсем.
— Я сегодня пойду участковому заявление напишу, – сказала свекровь. – На эту соседку. Пусть разбираются.
Я подняла голову.
— А когда вы планируете вернуться домой? – спросила я как можно спокойнее.
Она посмотрела на меня. Потом на Диму.
— А что, я вам мешаю? Я же не в ногах у вас сплю. Дима, я тебе мешаю?
— Мам, нет, конечно, – быстро сказал Дима. – Живи сколько хочешь.
Он посмотрел на меня. Взгляд у него был просящий. Ну не при ней же, говорил этот взгляд. Потом поговорим.
Я промолчала. Достала телефон, сделала вид, что проверяю новости. На самом деле я просто смотрела в экран и считала про себя до десяти, чтобы не сказать ничего лишнего.
После завтрака я ушла в спальню одеваться. Дима зашёл через минуту.
— Ну что ты? – спросил он шёпотом. – Ну потерпи. Ну видишь, человек переживает.
— Я вижу, – сказала я, застёгивая джинсы. – Я всё вижу.
Я вышла в коридор. Чемодан стоял на том же месте. Клетчатая сумка исчезла – свекровь уже разобрала вещи. Я надела куртку, взяла сумку.
— Ты куда? – спросила свекровь из кухни.
— На работу, – ответила я.
— А поесть? Я тут котлет накрутила, на ужин пожарим.
— Я опоздаю, – сказала я и вышла за дверь.
Я стояла на лестничной клетке и слушала, как за спиной щёлкает замок. Из-за двери доносился голос свекрови. Она что-то говорила Диме. Я не разобрала слов, но тон был недовольный.
Я спустилась вниз, вышла на улицу. Дождь кончился, но было сыро и серо. Я села в машину и несколько минут просто сидела, сжимая руль. Я уже знала, что эта неделя, о которой говорил Дима, никогда не закончится. Но я ещё надеялась, что ошибаюсь.
Я ошиблась.
Прошла неделя. Я считала дни. Семь долгих дней и семь бесконечных ночей под одной крышей с Тамарой Петровной.
В субботу утром я проснулась от запаха жареного лука. Было восемь утра. В выходной. Я полежала несколько минут, глядя в потолок, и поняла, что уснуть уже не получится. Запах лез в спальню, смешивался с ароматом моих духов и вызывал тошноту.
Дима спал рядом, уткнувшись лицом в подушку. Я толкнула его в плечо.
— Дима, твоя мама опять жарит с утра.
Он промычал что-то неразборчивое и натянул одеяло на голову.
Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Из кухни доносилось шипение масла и голос свекрови. Она разговаривала сама с собой. Или с котлетами.
Когда я вошла на кухню, картина была привычной. Тамара Петровна стояла у плиты в моём фартуке. Том самом, который мне подарила подруга на день рождения. Сковорода была завалена котлетами, они шкворчали и брызгались жиром. На плите, на всех четырёх конфорках, что-то кипело, парилось и тушилось. Окно запотело так, что не было видно улицы.
— Доброе утро, – сказала свекровь, даже не обернувшись. – Проснулась? А я уже вторую партию жарю. Димочка встал?
— Спит ещё, – ответила я.
—Пусть спит, – кивнула она. – Наработается ещё. Ты садись, сейчас поешь.
Я села за стол и оглядела кухню. Всё было не на своих местах. Разделочные доски, которые всегда лежали в ящике под столешницей, стояли прислонённые к стене. Соль и перец, которые я держала в верхнем шкафчике, теперь стояли на подоконнике. Моя любимая кружка, из которой я пила кофе каждое утро, была задвинута в самый дальний угол. На её месте стояла огромная кружка с надписью «Подарок из Анапы».
— Я вчера посуду перебирала, – сказала свекровь, будто прочитав мои мысли. – У вас тут всё вверх дном. Ничего не найдёшь. Я всё по своим местам расставила. Так удобнее.
— Мне было удобно по-другому, – сказала я тихо.
— Что? – она обернулась, держа в руках лопатку.
— Ничего, – ответила я.
Она положила на тарелку три котлеты, горку жареной картошки и полила всё это растопленным маслом. Поставила тарелку передо мной.
— Ешь. А то худая слишком, детей рожать не сможешь.
Я посмотрела на тарелку. Жир блестел и застывал на краях картошки.
— Я не ем жареное с утра, – сказала я. – И вообще стараюсь поменьше масла.
Свекровь упёрла руки в бока. Лопатка в её руке застыла в воздухе.
— Это почему ещё? Масло полезное. Вон Димочка всегда у меня нормально ел, а с тобой стал какой-то бледный. Вы там вообще что едите? Йогурты свои? Трава одна.
Я ничего не ответила. Встала, налила себе чай из чайника. Чайник был не наш. Наш, стеклянный, с подсветкой, стоял в углу, пустой и холодный. Вместо него на плите грелся старый, эмалированный, со сколотым носиком. Я таких даже в деревне у бабушки не видела.
— А это что? – спросила я, кивая на чайник.
— Я свой привезла, – сказала свекровь. – Удобный, греется быстро. А ваш больно хрупкий, я боялась разбить. Убрала пока.
— Мой чайник, – сказала я медленно. – Вы убрали мой чайник.
— Ну твой, – согласилась свекровь. – И что? Я же не выкинула. В шкафу стоит. На место поставишь, когда я уеду.
Я посмотрела на неё. Она с аппетитом ела котлету, откусывая большие куски и громко жуя.
—Когда вы уедете? – спросила я.
Она перестала жевать. Положила вилку.
— Ты меня гонишь что ли? – голос у неё стал тихим и обиженным. – Я тебе мешаю? Я стараюсь, готовлю, мою, убираю. А ты меня гонишь?
— Я не гоню, – сказала я. – Я просто спросила.
Она промолчала. Снова взяла вилку, но уже не ела, а ковыряла котлету.
— Я поговорю с Димой, – сказала она в тарелку. – Пусть сын скажет, нужна я тут или нет.
Из коридора донёсся звук шагов. Вошёл Дима, сонный, в майке и трениках.
— О, есть чем пахнет, – сказал он и потянулся к плите.
Свекровь мгновенно преобразилась. Лицо расплылось в улыбке.
— Димочка, садись, я тебе горяченького положила. С пылу с жару.
Дима сел за стол, прямо напротив меня. Свекровь поставила перед ним такую же тарелку, как у меня, но котлет было четыре. И картошки с горкой.
— Ешь, сынок, ешь. А то отощал совсем на работе.
Дима взял вилку. Я смотрела, как он ест. Он жевал быстро, с аппетитом. Масло блестело на его губах.
— Вкусно, мам, – сказал он с набитым ртом.
Я встала. Вылила свой чай в раковину. Поставила кружку в мойку.
— Ты чего не ешь? – спросил Дима, глядя на мою полную тарелку.
— Не хочу, – сказала я и вышла из кухни.
Я ушла в спальню и закрыла дверь. Села на кровать. Было слышно, как на кухне разговаривают. Дима что-то рассказывал, свекровь смеялась. Я не разбирала слов, только голоса. Они были чужими. Я вдруг почувствовала себя лишней в собственной квартире.
Вечером того же дня я пошла в душ.
Я мечтала постоять под горячей водой, расслабиться после недели. Подошла к двери в ванную – заперто. Я постояла, подождала. Минута, две, пять. Из-за двери доносился плеск воды и голос свекрови. Она пела. Старые советские песни.
Я постучала.
— Сейчас, – донеслось из-за двери.
Прошло ещё десять минут. Я постучала снова.
— Тамара Петровна, я на работу завтра.
Тишина. Потом звук выключаемой воды. Ещё через пять минут дверь открылась. Свекровь вышла, закутанная в полотенце, с тюрбаном из другого полотенца на голове.
— А я парная люблю, – сказала она, проходя мимо. – Подолгу. Кожа дышит.
Я зашла в ванную. Зеркало было запотевшим, на полу лужа, моё полотенце, которое висело на крючке, было мокрым. Она вытерлась им. Я повесила чистое утром.
Я вышла в коридор.
— Вы моим полотенцем вытерлись, – сказала я.
— А что, жалко? – свекровь уже сидела на диване в зале и смотрела телевизор. – Я своё не нашла. Висит там что-то, я и взяла.
Я хотела ответить, но передумала. Вернулась в ванную, закрылась. Стояла под душем и думала о том, что ещё неделю назад я могла мыться, когда хочу. Могла не слушать по утрам запах жареного лука. Могла сама решать, где лежат мои кружки.
На следующее утро я собиралась на работу. Красилась перед зеркалом в прихожей. Из зала вышла свекровь.
— Ты куда в таком виде? – спросила она, оглядывая меня с ног до головы.
— На работу, – ответила я, не оборачиваясь.
— Юбка короткая, – сказала она. – И губы накрасила как... Ну ты себя со стороны видела?
Я повернулась к ней.
— Тамара Петровна, – сказала я. – Я взрослый человек. Я сама знаю, во что мне одеваться.
Она поджала губы.
— Я к тому, что мужу вашему может не понравиться. Дима, ты видел, во что она вырядилась?
Дима вышел из спальни, уже одетый, с телефоном в руке. Посмотрел на меня.
— Нормально, – сказал он. – Мам, всё нормально.
— Вот и живите, – сказала свекровь и ушла на кухню.
Я взяла сумку, ключи. Дима стоял рядом, мялся.
— Ты это, – начал он. – Не обращай внимания. Она по-своему заботится.
— Она меня оскорбляет, – сказала я тихо. – Каждый день. Ты не замечаешь?
Он вздохнул.
— Она старая. У неё взгляды другие.
Я вышла, хлопнув дверью.
Вечером, когда я вернулась с работы, я застала свекровь в спальне. Она стояла у моего шкафа. Дверцы были открыты. На кровати лежали стопки моих вещей.
— Вы что делаете? – спросила я.
Она обернулась. В руках у неё была моя кофта. Та, которую я носила редко, но любила.
— Порядок навожу, – сказала она спокойно. – У вас в шкафу бардак. Ничего не сложено. Я тут перебрала, летнее отдельно, зимнее отдельно. Это что за старьё? Носишь ещё?
—Это мои вещи, – сказала я. – Не надо их трогать.
Она фыркнула.
— Да пожалуйста. Я для них стараюсь, а они...
Она бросила кофту на кровать и вышла из комнаты. Я смотрела на свои вещи. Они лежали не так, как я их складывала. Кофты были переложены, джинсы свёрнуты по-другому. Я вдруг почувствовала себя так, будто меня саму перебирали, перекладывали, решали, где мне лежать.
Я вышла в коридор. Дима только что пришёл, раздевался.
— Дима, – сказала я. – Твоя мама лазила в моём шкафу. Она перебирала мои вещи.
Дима посмотрел на меня, потом в сторону кухни, откуда доносился звук работающего телевизора.
— Ну может, помочь хотела, – сказал он неуверенно.
— Я не просила её помогать, – сказала я. – Это мои личные вещи. Это уже не границы, это...
Я замолчала. Из кухни вышла свекровь.
— Ужинать будете? – спросила она как ни в чём не бывало. – Я борщ сварила. Димочка, ты же любишь борщ.
Дима оживился.
— Люблю, мам. Пойдём.
Он пошёл на кухню. Свекровь задержалась в коридоре. Посмотрела на меня.
— Зря ты на меня злишься, – сказала она тихо. – Я добра желаю. А ты только и делаешь, что нос воротишь.
Она ушла. Я осталась стоять в прихожей. На том самом месте, где неделю назад стоял её чемодан. Чемодана уже не было – она разобрала вещи. Но мне казалось, что он всё ещё там стоит. Огромный, старый, с облезлыми углами. И стоит он здесь навсегда.
Я не пошла на кухню. Я закрылась в спальне и сидела в темноте, слушая, как за стеной они ужинают.
Дима что-то рассказывал, свекровь смеялась. Иногда она говорила что-то, и Дима отвечал. Голоса звучали спокойно и уютно. Как будто так и надо. Как будто меня здесь никогда и не было.
Ночью я долго не могла уснуть. Дима дышал рядом, повернувшись на другой бок. Я смотрела в потолок и думала. Я вспомнила, как мы покупали эту квартиру. Мои родители дали деньги, помогли с ремонтом. Я выбирала обои, плитку на кухню, этот самый шкаф, в который теперь лазит свекровь. Всё это было моё. Моё.
А теперь я чувствовала себя гостьей.
Утром я встала раньше всех. Тихо, чтобы не разбудить ни Диму, ни свекровь, вышла на кухню. Поставила свой чайник. Налила воды. Включила. Чайник засветился мягким голубым светом, как раньше. Я достала свою кружку из дальнего угла, налила кофе. Села за стол и просто сидела, глядя в окно. За спиной скрипнула дверь.
— Не спится? – спросила свекровь.
Она подошла к плите, убрала мой чайник в сторону, поставила свой, эмалированный.
— Я хочу свой чайник, – сказала я.
— Что? – она обернулась.
— Свой чайник, – повторила я. – Он вам не мешает. Я им пользуюсь.
Она посмотрела на мой чайник, стоящий в углу. Потом на меня.
— Пользуйся, – сказала она. – Я не запрещаю.
Она включила свой чайник и уставилась в окно. Мы стояли на кухне вдвоём и молчали. Два чайника грелись параллельно. Две хозяйки в одной кухне. Две жизни, которые не должны были столкнуться, но столкнулись.
Я допила кофе, помыла кружку и поставила её на место. На своё место. В шкафчике над раковиной.
Я ушла на работу. И всю дорогу думала о том, что вечером мне снова придётся возвращаться в этот дом. Который перестал быть моим.
Третья неделя подходила к концу. Я перестала считать дни. Вместо этого я считала потери.
Моя кухня больше не была моей. Тамара Петровна окончательно переставила всю посуду. Она объясняла это тем, что ей так удобно доставать кастрюли и сковородки. Я перестала спорить. Я просто молча брала то, что мне нужно, и ставила на место. Но каждый раз, открывая шкафчик, я натыкалась на чужие порядки.
В ванной появились её баночки. Кремы, мази, шампуни с резким запахом. Они стояли на моей полке, теснили мои флаконы. Я сдвигала их в сторону, на следующий день они снова занимали центр.
В холодильнике тоже шла война. Половину пространства занимали её кастрюли. Борщ на три дня, котлеты на два завтрака, тушёная капуста, от которой пахло на всю квартиру. Я перестала покупать продукты впрок. Просто некуда было складывать.
В пятницу вечером я пришла с работы позже обычного. Задержалась на совещании, потом попала в пробку. Дома хотелось только одного — залезть под душ и лечь.
Я открыла дверь своим ключом и сразу поняла: что-то не так. Из зала доносились голоса. Я разулась, повесила куртку и заглянула в комнату.
На диване сидела свекровь. Рядом с ней сидела незнакомая женщина, примерно того же возраста, с крашеными рыжими волосами и в очках с толстыми линзами. Перед ними на журнальном столике стояли чашки, печенье и начатая коробка конфет.
— О, пришла, – сказала свекровь, даже не повернув головы. – А мы тут чай пьём. Это Зина, моя подруга. С того района. Помните, я говорила?
Я не помнила. Свекровь говорила много, я давно перестала вслушиваться.
— Здрасте, – кивнула я.
Зина оглядела меня с ног до головы. Взгляд у неё был цепкий, оценивающий.
— А это, значит, невестка, – сказала Зина свекрови. – Худющая какая.
Я ничего не ответила. Прошла в спальню, бросила сумку. Дима ещё не пришёл с работы. Я вернулась в коридор, чтобы уйти на кухню, но из зала донеслось:
— Ты иди к нам, чего одна будешь? Садись, чай попей.
Я заглянула в комнату.
— Я устала, – сказала я. – Пойду отдохну.
— Сидится она, – услышала я голос Зины, когда уже закрывала дверь спальни. – Молодёжь пошла, совсем не уважают старших.
Я легла на кровать и уставилась в потолок. Из зала доносился приглушённый говор, иногда смех. Потом смех стал громче. Потом заиграл телевизор.
Через полчаса пришёл Дима. Я слышала, как он поздоровался с женщинами, как свекровь засуетилась, предлагая ему ужин. Потом дверь в спальню открылась.
— Ты чего лежишь? – спросил Дима.
– Там мама с подругой, иди познакомься.
— Я устала, – сказала я, не поворачивая головы. – И вообще, могла бы предупредить, что у нас гости.
Дима сел на край кровати.
— Она не предупредила, – сказал он. – Сама, наверное, не знала. Подруга пришла, они сидят.
— Квартира наша, – сказала я тихо. – Я имею право знать, кто приходит в мой дом.
Дима вздохнул.
— Ну не выгонять же их. Посидят и уйдут.
Я промолчала. Дима посидел ещё немного, потом встал и вышел.
Я лежала и слушала. Голоса становились громче. Женщины явно выпили. Свекровь смеялась каким-то дребезжащим смехом. Зина что-то рассказывала, я разбирала отдельные слова: «участок», «соседка», «пенсия».
Потом раздался стук в дверь.
— Ты спишь, что ли? – это был голос свекрови. – Иди ужинать. Мы там накрыли.
— Я не хочу, – сказала я громко, чтобы было слышно через дверь.
Тишина. Потом шаги удалились. Потом снова голоса, но тише. И смех.
Часов в одиннадцать я вышла в туалет. В зале горел свет, женщины сидели на тех же местах. Перед ними стояла уже не коробка конфет, а бутылка коньяка. Наполовину пустая.
— О, вышла, – сказала Зина. – Иди к нам, выпей с нами.
Я прошла мимо, не ответив. Когда я вернулась из туалета, в коридор вышла свекровь.
— Ты чего такая необщительная? – спросила она. – Зина хорошая женщина. Мы с ней двадцать лет знакомы. А ты даже чаю не выпила.
— Я хочу спать, – сказала я. – Завтра на работу.
— А мы не шумим, – сказала свекровь. – Сидим тихо.
Она говорила громко. Коньяк делал своё дело.
Я закрыла дверь спальни. Уснуть не получалось. Голоса не стихали до часа ночи.
Утром в субботу я вышла на кухню и увидела Зину. Она сидела за столом в халате. В моём халате. В моём новом халате, который я купила месяц назад и ни разу не надевала.
— Доброе утро, – сказала Зина, потягивая чай. – А я тут переночевала. Долго вчера сидели, Тома сказала остаться. Вы не против?
Я смотрела на свой халат. На её руки в моих рукавах.
— Это мой халат, – сказала я.
Зина посмотрела на себя, потом на меня.
— А Тома сказала, бери любой, – сказала она спокойно. – Я свой не взяла, думала, домой поеду. А осталась. Вы не думайте, я чистоплотная.
Я молча развернулась и пошла в зал. Свекровь заправляла диван.
— Тамара Петровна, – сказала я. – Почему мои вещи раздают без спроса?
Она выпрямилась, отряхнула руки.
— Какие вещи? – спросила она невинно.
— Халат. Мой халат. На вашей подруге.
— А, – свекровь махнула рукой. – Зине холодно было. Я дала. Он же висел, не жалко тебе? Человек замёрз.
— Это моя вещь, – сказала я. – Моя личная вещь. Вы не имеете права.
Свекровь поджала губы.
— Имею не имею, – сказала она. – Ты в моём доме вообще могла бы и постесняться. Я тут хозяйка.
Я замерла.
— В каком вашем доме? – спросила я медленно.
Она посмотрела на меня с вызовом.
— В этом. Где сын мой живёт. Значит, и я тут хозяйка.
В это время из спальни вышел Дима. Заспанный, в трусах и майке. Увидел наши лица.
— Что случилось? – спросил он.
— Спроси у своей матери, – сказала я. – Она мои вещи раздаёт и называет себя хозяйкой в моей квартире.
Дима перевёл взгляд на свекровь.
— Мам?
— А что я? – она сразу изменила тон. – Я Зине халат дала, ей холодно было. А она наезжает. Я для неё стараюсь, порядок навожу, готовлю, а она...
Дима посмотрел на меня.
— Ну дай ты ей халат, – сказал он тихо. – Подумаешь.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— Это мой халат, – сказала я. – Мой. Я его покупала. Я его ни разу не надевала. И сейчас его носит какая-то чужая женщина.
Зина вышла из кухни. В моём халате. Встала в дверях.
— Да сниму я, – сказала она обиженно. – Подумаешь, цаца какая.
Она стянула халат прямо при всех. Бросила его на пол. Осталась в ночной рубашке, тонкой и короткой.
— На, подавись.
И ушла в зал. Свекровь пошла за ней.
Я подняла халат с пола. Он был тёплым и чужим. Я зажала его в руках и пошла в спальню. Дима поплёлся за мной.
— Ну чего ты? – спросил он. – Ну испортила она тебе настроение. Переоденься, забудь.
Я повернулась к нему.
— Ты не понимаешь? – спросила я. – Она считает, что это её дом. Она мои вещи трогает, переставляет, раздаёт. А ты молчишь.
— Она пожилой человек, – сказал Дима. – Ей трудно одной. Она привыкла командовать.
— Я должна терпеть, потому что ей трудно? – спросила я. – А мне легко?
Дима подошёл, хотел обнять. Я отстранилась.
— Не надо, – сказала я. – Иди к ним. Выпей с ними. Вы же одна семья.
Дима постоял, посмотрел на меня и вышел.
Я села на кровать. Халат лежал у меня на коленях. Я смотрела на него и думала, что это только начало. Что будет дальше? Завтра она отдаст мои туфли? Послезавтра мою косметику?
Я не знала, что ответить себе.
Зина уехала днём. Прощаясь, она демонстративно не подала мне руки. Свекровь вышла её проводить и долго стояла на лестничной клетке, о чём-то шепталась.
Когда она вернулась, я была на кухне. Готовила себе обед. Простой салат и курицу в духовке.
— Ты опять диету гоняешь? – спросила свекровь, заходя.
— Я готовлю себе поесть, – ответила я.
— А борщ? Я вчера борщ сварила.
— Я не хочу борщ.
Она подошла к плите, заглянула в духовку.
— Курица какая-то сухая будет. Ты хоть масла добавь.
Я не ответила. Достала миску, начала резать овощи.
— Ты на меня злишься, – сказала свекровь. Она села за стол, сложила руки на груди. – Из-за халата. А зря. Зина хорошая женщина. У неё горе, муж ушёл. А ты из-за тряпки сыр-бор развела.
— Мне всё равно, какая у неё жизнь, – сказала я, не поворачиваясь. – Мои вещи нельзя брать без спроса.
— Воспитанная какая, – усмехнулась свекровь. – А сама матери мужа перечить горазда. В моё время невестки знали своё место.
Я положила нож. Повернулась к ней.
— Тамара Петровна, – сказала я. – Скажите честно. Вы когда уедете?
Она смотрела на меня долго. Потом медленно встала.
— Значит, гонишь, – сказала она тихо. – Понятно.
Она вышла из кухни. Я слышала, как она прошла в зал. Потом тишина. Потом я услышала странный звук. Всхлипывание.
Я выглянула в коридор. Свекровь сидела на диване и плакала. Громко, навзрыд. В дверях стоял Дима. Он только что вернулся из магазина, стоял с пакетами и смотрел на мать.
— Мам, ты чего? – спросил он, бросая пакеты.
Она подняла на него заплаканное лицо.
— Выгоняет она меня, – сказала свекровь сквозь слёзы. – Твоя жена. Я тут стараюсь, готовлю, убираю, а она меня гонит. На улицу гонит.
Дима посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый.
— Ты что? – спросил он.
— Я ничего, – сказала я. – Я спросила, когда она уедет.
Дима прошёл в зал, сел рядом с матерью, обнял её за плечи.
— Мам, не плачь. Никто тебя не гонит.
Она прижалась к нему, продолжая всхлипывать.
Я чувствовала себя так, будто меня ударили. Я стояла в коридоре и смотрела на них. На мать и сына. Они были вместе. А я была одна.
Я ушла в спальню. Села на кровать. До меня дошло. Она будет плакать каждый раз, когда я заговорю о её отъезде. Она будет давить на жалость. И Дима будет вестись. Всегда.
Вечером Дима пришёл ко мне.
— Зачем ты так? – спросил он. – Она же пожилой человек. У неё сердце больное. А ты её доводишь.
— Я довожу? – я смотрела на него. – Она мои вещи раздаёт, переставляет мебель, командует на моей кухне. А я довожу?
— Она мать, – сказал Дима. – Она вырастила меня.
— А я? – спросила я. – Я кто?
— Ты моя жена, – сказал он. – Но и она моя мать. Я не могу выбирать.
— Ты уже выбрал, – сказала я тихо. – Только не заметил.
Я легла и отвернулась к стене. Дима постоял, потом лёг рядом. Через минуту я услышала его ровное дыхание. Он уснул. А я лежала и смотрела в темноту.
Ночью я вышла на кухню попить воды. В зале горел свет. Я заглянула. Свекровь сидела на диване и смотрела телевизор. Звук был выключен, только мелькали картинки.
— Не спится? – спросила она, не поворачивая головы.
— Воды попить, – ответила я.
Я прошла на кухню, налила воды. Когда вернулась, она сидела в той же позе.
— Зря ты так, – сказала она. – Я тебе добра желаю. А ты злишься.
Я остановилась.
— Какого добра? – спросила я.
— Научу тебя хозяйство вести, семью беречь. А то вы с Димкой совсем распустились. Ни порядка, ни уюта.
— У нас был порядок, – сказала я. – До вас.
Она усмехнулась.
— Был. А теперь я есть. И никуда я не денусь, пока сама не захочу. Ты это запомни.
Я смотрела на неё.
В полутьме зала её лицо казалось чужим и страшным.
Я пошла в спальню. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и стояла так несколько минут. Сердце колотилось.
Я вспомнила, как мы покупали эту квартиру. Как я выбирала обои, плитку, светильники. Как мы с Димой впервые зашли сюда с ключами, и я плакала от счастья. Мой дом. Моя крепость.
Теперь здесь была она.
Я подошла к окну. За окном спал город. Где-то горели окна, в других квартирах жили другие люди. Другие семьи. Интересно, у них тоже так? Тоже приходят свекрови с чемоданами и занимают их жизнь?
Я не знала. Я знала только одно: я не сдамся. Я не позволю ей забрать мой дом.
Но как бороться с той, кто плачет и хватается за сердце? Как бороться с той, за кем всегда будет последнее слово, потому что она мать?
Я не знала ответа. Но я знала, что ищу его. И что скоро найду.
Месяц. Тридцать два дня, если быть точной. Я считала уже не дни, а утраты. Сначала я потеряла свою кухню, потом ванную, потом спальню, в которую она заходила без стука. Теперь я теряла мужа.
Дима всё реже замечал меня. Он приходил с работы, ел мамины котлеты, смотрел с ней телевизор и уходил в спальню только спать. Мы почти не разговаривали. А если и разговаривали, то только о ней.
— Она сказала, ты опять не ела борщ. Ты чего?
— Я не хочу борщ.
— Она старается, между прочим.
— Я не просила её стараться.
Эти диалоги повторялись каждый день. Я уставала от них больше, чем от работы.
В середине четвёртой недели случилось то, чего я боялась. Я пришла с работы пораньше, хотела отдохнуть перед ужином. Открыла дверь и сразу поняла: что-то не так. В прихожей пахло краской. Из зала доносился шум.
Я заглянула и замерла.
Свекровь стояла на стремянке. В руках у неё был мой светильник. Тот самый, который я покупала в Икее, который мы с Димой вешали вместе в первый месяц после въезда. Она снимала его со стены.
—Вы что делаете? – спросила я.
Она обернулась. Лицо у неё было сосредоточенное, деловитое.
— А, пришла, – сказала она. – Снимаю я это. Темно здесь от него, ничего не видно. Я люстру свою привезла, хрустальную. Она светлее будет.
Я смотрела на неё и не верила своим глазам.
— Поставьте на место, – сказала я.
Свекровь спустилась со стремянки. Держала мой светильник в руках, как ненужную тряпку.
— Не командуй, – сказала она. – Я уже всё решила. Дима мне разрешил.
Я повернулась и пошла в спальню. Дима был там. Лежал на кровати с телефоном.
— Дима, – сказала я. – Твоя мать снимает люстру в зале.
Он оторвался от телефона.
— А, да. Она говорила. У неё люстра красивая, хрустальная. Светлее будет.
— Мне не нужна её люстра, – сказала я. – Мне нужна моя.
Дима вздохнул.
— Ну какая разница? Светит и светит.
Я смотрела на него. На чужого человека, который лежал на моей кровати и не понимал самых простых вещей.
— Это не её дом, – сказала я тихо. – Это мой дом. И я не хочу чужую люстру.
— Она не чужая, она мамина, – сказал Дима. – Ты чего зациклилась?
Я вышла из спальни. Свекровь уже вешала свою люстру. Хрустальная, старая, с облезлыми пластмассовыми розами по краю. Она висела под потолком и смотрелась чудовищно. Как привет из советского прошлого.
— Ну как? – спросила свекровь, слезая со стремянки. – Красота?
Я молча прошла на кухню. Села за стол. В голове стучало.
Через час пришла подруга. Катя. Мы не виделись почти месяц. Я открыла дверь, и она сразу спросила:
— Ты чего такая? Заболела?
— Я устала, – сказала я.
Мы прошли на кухню. Катя села за стол, огляделась.
— А чего у вас всё переставлено? – спросила она. – Ремонт?
— Нет, – сказала я. – Свекровь.
Катя знала историю. Я рассказывала ей по телефону, но не всё. Не хотела жаловаться.
— Всё ещё живёт? – спросила Катя.
Я кивнула.
— Месяц.
Катя присвистнула.
— И что Дима?
— А что Дима, – сказала я. – Дима рад. Мама рядом, котлеты каждый день.
Из зала донеслись шаги. Вошла свекровь. Увидела Катю, остановилась.
— Здрасте, – сказала Катя.
— Здравствуйте, – ответила свекровь. – А вы кто?
— Подруга, – сказала я.
Свекровь оглядела Катю с ног до головы. Катя была в джинсах и футболке, с ярко-рыжими волосами. Свекровь поджала губы.
— А, подруга, – сказала она. – Ну сидите. Я мешать не буду.
Она взяла со стола свою кружку и вышла. Но через минуту вернулась.
— Кстати, – сказала она. – Я там в зале порядок навела. Ваши журналы всякие убрала. Там пыль собирают.
— Какие журналы? – спросила я.
— Ну эти, глянцевые. Мусор один. Я в пакет сложила, вынести надо.
Я встала и пошла в зал. Журналов не было. Не было моих книг по дизайну, не было каталогов, которые я собирала годами. На журнальном столике лежала стопка газет. «Аргументы и факты» за прошлый год.
— Где мои журналы? – спросила я громко.
Свекровь вышла в коридор.
— В пакете, – сказала она. – Я же сказала. Вынести надо.
— Где пакет?
— На лестнице, выставила. Зачем вам этот хлам?
Я открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Пакет стоял у мусоропровода. Я схватила его, занесла обратно. В зале высыпала на диван. Журналы были на месте, помятые, но целые.
— Не смейте трогать мои вещи, – сказала я, задыхаясь.
Свекровь смотрела на меня спокойно.
— Ой, подумаешь, – сказала она. – Бумажки.
— Это не бумажки. Это моё.
Из кухни вышла Катя. Встала рядом, молча.
Свекровь посмотрела на неё, потом на меня.
— Ладно, – сказала она. – Хозяева. Я для них стараюсь, а они...
Она ушла на кухню. Через минуту оттуда донеслось громкое включение телевизора.
Катя взяла меня за руку, отвела в спальню.
— Слушай, – сказала она тихо. – Это же пиздец. Она тебя сживает со свету.
— Я знаю, – сказала я.
— Ты что думаешь делать?
— Я не знаю, Кать. Дима на её стороне.
Катя села на кровать.
— А квартира чья? Твоя? Или совместная?
— Моя, – сказала я. – Мне родители дали.
— Так выгони её, – сказала Катя. – Ты имеешь право.
— Как? – спросила я. – Силой? Она мать. Дима меня не простит.
— А ты его простишь, если так дальше пойдёт? – спросила Катя.
Я молчала.
В субботу у нас была годовщина свадьбы. Три года. Я ждала этого дня. Думала, может, мы куда-нибудь сходим, поговорим, вспомним, как всё начиналось.
Утром я встала, сходила в душ. Свекровь уже гремела на кухне. Я не обращала внимания. Достала из шкафа платье, которое купила специально для этого дня. Красное, красивое. Дима его любил.
Когда я вышла из спальни, Дима сидел на кухне и пил кофе. Я подошла, поцеловала его.
— С годовщиной, – сказала я.
Он посмотрел на меня рассеянно.
— А, да. С годовщиной.
Я села рядом.
— Я хотела вечером куда-нибудь сходить, – сказала я. – В ресторан. Помнишь, где мы три года назад сидели?
Дима замялся.
— Мам, – сказал он. – Ты как на вечер?
Из-за плиты выглянула свекровь.
— А что? – спросила она.
— Я хотела с Димой сходить, – сказала я. – Отметить.
Свекровь вытерла руки о фартук. Мой фартук.
— Отмечайте, – сказала она. – Я мешать не буду. Посижу дома, телевизор посмотрю.
Дима посмотрел на меня, потом на неё.
— Мам, может, ты с нами? – спросил он.
Я замерла.
— Что? – переспросила я.
— Ну, вместе, – сказал Дима. – Всей семьёй.
Свекровь замахала руками.
— Да что вы, я старая, куда мне. Сидела бы дома.
Дима настаивал:
— Мам, ну правда, пойдём. Ты же тоже член семьи.
Я смотрела на него. Он не шутил. Он реально предлагал взять её с собой.
— Дима, – сказала я тихо. – Это наша годовщина.
— Ну и что? – он пожал плечами. – Мама тоже порадуется.
Я встала из-за стола.
— Я не пойду, если она идёт, – сказала я.
Тишина. Свекровь смотрела в пол. Дима смотрел на меня.
— Почему? – спросил он.
— Потому что это наш день. Наш. Только наш.
— Она мать, – сказал Дима. – Ты чего такая жестокая?
— Я не жестокая, – сказала я. – Я хочу хотя бы один вечер побыть с тобой. Без неё.
Дима молчал. Свекровь подошла к нему, положила руку на плечо.
— Димочка, не ссорьтесь, – сказала она. – Я правда дома посижу. Идите, развлекайтесь.
Она говорила это, но глаза у неё были обиженные. Дима посмотрел на неё, потом на меня.
— Нет, – сказал он. – Если мама не идёт, я тоже никуда не пойду.
Я смотрела на него и не верила.
— Ты серьёзно? – спросила я.
Он отвернулся.
Я осталась одна на кухне. Платье висело в спальне. Я пошла и сняла его. Повесила обратно в шкаф. Надела старые джинсы и футболку.
Весь день я просидела в спальне.
Дима не заходил. Я слышала, как они на кухне обсуждают, что приготовить на ужин. Свекровь предлагала пельмени. Дима говорил, что хочет пельмени.
Вечером я вышла. Они сидели за столом. На столе стояла кастрюля с пельменями, тарелка с соленьями, бутылка водки. Рядом со свекровью сидела Зина. Опять.
— О, вышла, – сказала Зина. – А мы тут посидеть решили. Тома сказала, у вас праздник.
Я посмотрела на свекровь. Она улыбалась.
— Я думала, вы уйдёте куда, – сказала она. – А вы не ушли. Ну мы с Зиной решили компанию составить. Дима же не против.
Дима сидел и улыбался. Он уже выпил. Щёки раскраснелись.
— Садись с нами, – сказал он. – Чего одна?
Я села. Налили водки. Зина что-то рассказывала про свою жизнь. Я не слушала. Смотрела на Диму. На его счастливое лицо. На то, как он смеётся шуткам свекрови. Как он подливает ей водку. Как он целует её в щёку и говорит: мама, ты лучшая.
Я встала из-за стола.
— Ты куда? – спросил Дима.
— Голова болит, – сказала я. – Пойду прилягу.
Я ушла в спальню. Легла. Из зала доносились голоса, смех, звон посуды. Они пели. Свекровь затянула «Ой, цветёт калина». Зина подпевала. Дима подхватывал.
Я лежала и слушала. Вспоминала, как три года назад мы сидели в ресторане. Дима смотрел на меня и говорил, что я самая красивая. Что он будет любить меня всю жизнь. Что мы построим свой дом, свою семью.
Я закрыла глаза.
Проснулась я от того, что кто-то толкнул дверь. Вошёл Дима. Пьяный, шатающийся. Сел на кровать.
— Ты чего ушла? – спросил он. – Мы там сидим, а ты здесь.
Я не ответила.
— Зина ночевать осталась, – сказал он. – Мама попросила. А ты не ревнуй.
Я села на кровати.
— Где она будет спать? – спросила я.
— На диване в зале, – сказал Дима. – Места хватит.
В зале один диван. На нём спит твоя мать.
— Ну и что? Вместе поместятся. Они же подруги.
Я смотрела на него. Пьяного, чужого.
— Дима, – сказала я. – Ты понимаешь, что это не нормально?
— Что не нормально?
— Всё, – сказала я. – Она пришла на месяц и живёт. Она переставляет мебель. Она выбрасывает мои вещи. Она приводит своих подруг. А ты молчишь.
— Она мать, – повторил Дима как заклинание.
— А я кто? – спросила я.
— Ты жена, – сказал он. – Но она мать.
Разницы он не видел. Или не хотел видеть.
Дима лёг и через минуту захрапел. Я сидела рядом и смотрела на него. Потом встала и вышла в коридор.
В зале горел свет. Я заглянула. Зина и свекровь сидели на диване. Пили чай. Увидели меня.
— Не спится? – спросила свекровь.
Я прошла на кухню. Налила воды. Когда возвращалась, услышала голос Зины. Она говорила громко, не стесняясь:
— Ну и дура твоя невестка. Дима у тебя золотой, а она нос воротит. Выгонишь ты её скоро, вот увидишь.
Свекровь засмеялась.
— Поживём – увидим, – сказала она.
Я замерла в коридоре. Потом медленно пошла в спальню. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
Сердце колотилось где-то в горле.
Я поняла вдруг одну простую вещь. Она не уйдёт. Никогда. Она будет жить здесь всегда. А я буду чужой в своём доме, пока не уйду сама.
Я посмотрела на спящего Диму. На его безмятежное лицо. И впервые за три года подумала: а люблю ли я его ещё?
Ответа не было.
Утром я проснулась от запаха блинов. Свекровь пекла блины. Воскресное утро. Зина сидела на кухне, пила кофе. Дима уже был там. Смеялся.
Я умылась, оделась. Вышла на кухню. Все замолчали и посмотрели на меня.
— Доброе утро, – сказала я.
— Садись, блины есть, – сказала свекровь. – Димочка любит со сгущёнкой.
Я села. Положила блин на тарелку. Есть не хотелось.
— Ты чего не ешь? – спросила Зина. – Или не нравится?
— Нравится, – сказала я. – Просто не хочется.
Зина переглянулась со свекровью. Дима уткнулся в телефон.
Я доела блин, встала и пошла в спальню. Села на кровать. В голове стучала одна мысль: так дальше нельзя.
Я достала телефон. Набрала в поиске: как выселить свекровь из квартиры.
Экран засветился. Я начала читать.
Я сидела на кровати и читала. Статьи, форумы, юридические консультации. Телефон нагрелся в руках, а я всё листала и листала. Из кухни доносились голоса, звон посуды, смех. Там праздновали воскресенье.
А я здесь искала способ вернуть свой дом.
Первое, что я поняла: всё упирается в документы. Квартира моя. Это главное. Родители подарили мне её три года назад, за полгода до свадьбы. Договор дарения, свидетельство о праве собственности, все бумаги на месте. Я помнила, где они лежат. Вон в том ящике комода, в синей папке.
Я встала, подошла к комоду. Открыла ящик. Папки не было.
Я перерыла всё. Документы, фотографии, старые квитанции. Папки не было.
Сердце упало.
Я вышла в коридор. Заглянула на кухню. Они сидели втроём: Дима, свекровь, Зина. Допивали чай.
— Тамара Петровна, – сказала я. – Вы не видели синюю папку в спальне?
Она повернулась ко мне. Лицо спокойное, даже ласковое.
— Какую папку, доченька?
— Синюю. С документами.
— А, – она кивнула. – Видела. Я там порядок наводила на днях. Всё разложила по полочкам. А папка та старая, потрёпанная. Я её убрала.
— Куда убрали?
— В шифоньер, на верхнюю полку. Куда вы никогда не лазите. Там порядок теперь.
Я пошла в спальню. Открыла шифоньер. Встала на стул, залезла на верхнюю полку. Папка лежала там, задвинутая в самый угол. Рядом с ней лежали мои старые зимние шапки, которые я тоже не могла найти две недели.
Я спустилась, открыла папку. Документы были на месте. Я выдохнула.
Но в голове стучало: она лазит везде. Даже туда, куда я сама не лазю. Она перебирает мои вещи, мои документы. Мою жизнь.
Я достала телефон и записалась к юристу. На завтра, на шесть вечера.
Весь день я ходила сама не своя. Дима заметил.
— Ты чего молчишь? – спросил он вечером.
— Устала, – ответила я.
Он не стал расспрашивать. Ушёл к маме смотреть телевизор.
Утром я уехала на работу раньше обычного. Вместо работы поехала к нотариусу. Сняла копии со всех документов. Свидетельство о праве собственности, договор дарения, техпаспорт. Оригиналы положила обратно в папку, папку убрала в другое место. В шкаф с моими сумками. Туда свекровь точно не полезет. Надеюсь.
В шесть я была у юриста. Небольшой офис в центре, молодая женщина за столом. Елена Сергеевна.
— Рассказывайте, – сказала она.
Я рассказала. Всё. Как пришла свекровь с чемоданом, как переставила посуду, как сняла люстру, как роется в вещах, как приводит подруг. Про Зину, которая ночевала в моём халате. Про журналы, которые чуть не выбросила. Про документы, которые перепрятала.
Елена Сергеевна слушала внимательно, делала пометки.
— Квартира ваша личная? – спросила она.
— Да, подаренная родителями до брака.
— Муж прописан?
— Прописан.
— Свекровь прописана?
— Нет. У неё своя квартира была. Она её продала или дочери отдала, я точно не знаю. Но здесь она не прописана.
Юрист кивнула.
— Это хорошо. Значит, по закону она не имеет права проживания в вашей квартире. Членом вашей семьи она не является. Вы можете её выселить.
— Как? – спросила я. – Просто сказать уходите?
— Можно попробовать договориться, – сказала Елена Сергеевна. – Но если не получается, есть процедура. Сначала письменное уведомление с требованием освободить помещение. Если не реагирует – обращение в суд.
— Сколько это времени?
— Два-три месяца. Если она будет сопротивляться, дольше.
Я молчала. Два-три месяца. Ещё два-три месяца этой жизни.
— Но есть ещё вариант, – сказала юрист. – Можно вызвать участкового. Провести беседу. Часто люди пугаются и уходят сами.
Я заплатила за консультацию, взяла визитку и вышла на улицу. Было темно. Моросил дождь. Я стояла под козырьком подъезда и смотрела на мокрый асфальт.
Два-три месяца. Или надежда на то, что она испугается полиции.
Я поехала домой.
Открыла дверь своим ключом и сразу поняла: что-то не так. В прихожей горел свет. На полу валялись мои туфли. Обе. Одна у порога, другая под вешалкой.
Я разулась, прошла в спальню. Дверца шкафа была открыта. Вещи свисали с вешалок кое-как. Ящики комода выдвинуты.
Я вышла в коридор.
— Тамара Петровна! – крикнула я.
Из зала вышла свекровь. Спокойная, с вязанием в руках.
— Чего кричишь? – спросила она.
— Вы опять лазили в моих вещах?
— Я искала нитки, – сказала она. – Свои потеряла. Думала, у тебя найду.
— Мои вещи нельзя трогать, – сказала я. – Я уже говорила.
Она фыркнула.
— Нитки, подумаешь. Я бы вернула.
Я зашла в спальню. Закрыла дверь. Села на пол и обхватила голову руками.
Я поняла, что больше не могу. Не могу каждый день возвращаться в этот дом и ждать, что сегодня она не тронет моё. Не могу видеть, как Дима улыбается ей и не замечает меня. Не могу.
Я достала телефон. Набрала номер участкового. Его дала мне юрист.
— Алло, – сказал мужской голос.
— Здравствуйте. Мне нужна помощь. У меня в квартире живёт посторонний человек, без моего согласия. Я хочу, чтобы приехали и помогли её выселить.
Женщина на том конце долго расспрашивала. Кто, когда, какие документы. Я отвечала. Голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо.
— Приезжайте завтра утром в отделение, – сказали мне. – Напишете заявление. Разберёмся.
Я положила трубку.
В спальню зашёл Дима.
— Ты чего тут сидишь в темноте? – спросил он.
— Завтра я иду в полицию, – сказала я. – Буду писать заявление на твою мать.
Дима замер.
— Что?
Она живёт здесь без моего согласия. Это моя квартира. Я имею право выселить её.
Дима смотрел на меня так, будто я ударила его.
— Ты с ума сошла? – спросил он тихо.
— Я не сошла с ума, – сказала я. – Я устала. Месяц я терплю. Она трогает мои вещи, переставляет мебель, выбрасывает мои журналы, лазит в моих документах. Я больше не могу.
— Она мать, – сказал Дима.
— Я знаю. Но это мой дом.
Дима вышел. Через минуту я услышала его голос из зала. Он говорил с матерью. Я не разбирала слов, но тон был встревоженный.
Потом они замолчали. Потом дверь в спальню открылась. Вошла свекровь.
— Ты правда в полицию пойдёшь? – спросила она.
Я сидела на полу. Подняла на неё глаза.
— Пойду.
Она смотрела на меня долго. Потом села на кровать рядом. Вздохнула.
— Зря ты, – сказала она. – Я же добра тебе желаю. Хотела помочь, порядок навести. А ты злишься.
— Вы не порядок наводили, – сказала я. – Вы хозяйничали. В чужом доме.
Она усмехнулась.
— Чужом. Для моего сына этот дом родной. Значит, и для меня.
— Нет, – сказала я. – По закону нет.
Свекровь встала. Лицо у неё изменилось. Стало жёстким, злым.
— Ну смотри, – сказала она. – Пойдёшь в полицию – Дима тебе этого не простит. Ты с ним жить потом будешь? После того, как его мать выгонишь?
Я молчала.
Она вышла. Я осталась сидеть на полу.
Ночью я не спала. Дима лежал рядом, отвернувшись к стене. Мы не разговаривали. Он не обнял меня на ночь. Впервые за три года.
Утром я встала, оделась, взяла сумку с копиями документов. Дима сидел на кухне, пил чай. Свекровь гремела сковородками.
— Я ухожу, – сказала я.
Дима не ответил.
Я вышла. Села в машину. Поехала в отделение полиции.
Участковый оказался мужчиной лет сорока, усталым, с мешками под глазами. Выслушал, посмотрел документы, кивнул.
— Пишите заявление.
Я написала. Всё подробно: когда пришла, как живёт, что делает. Про вещи, про люстру, про журналы.
— Она член вашей семьи? – спросил участковый.
— Нет. Мать мужа.
— Муж с вами согласен? Хочет, чтобы она ушла?
Я помолчала.
— Нет. Не хочет.
Участковый вздохнул.
— Сложно, – сказал он. – Если муж против, это семейный конфликт. Мы можем приехать, провести беседу. Но если она не нарушает закон, не бьёт вас, не угрожает – выселить силой мы не имеем права. Только через суд.
— А то, что она вещи мои трогает, переставляет, люстру сняла?
Участковый покачал головой.
— Это бытовые разногласия. Не уголовная статья. Максимум – административка за самоуправство, если докажете. Но суд всё равно нужен.
Я смотрела на него.
— Что мне делать?
— Попробуйте поговорить, – сказал он. – Или в суд. А мы сегодня заедем, поговорим. Может, испугается и уйдёт сама.
Я поблагодарила и вышла.Домой я вернулась через два часа. Сидела в машине во дворе, смотрела на свои окна. Не хотелось подниматься.
Потом подъехала полицейская машина. Из неё вышел участковый и ещё один молодой лейтенант. Я вышла из машины, подошла к ним.
— Пойдёмте, – сказал участковый.
Мы поднялись. Я открыла дверь.
В прихожей стояла свекровь. Увидела полицейских, побледнела.
— Что такое? – спросила она.
Участковый представился. Попросил документы.
Свекровь засуетилась, полезла в сумку.
— Я тут живу, – сказала она. – У сына.
— А прописаны где?
— В другой квартире. Но я здесь живу.
— На каком основании? – спросил лейтенант.
Свекровь растерялась.
Сын позвал. Помогаю им.
Из спальни вышел Дима. Увидел полицейских, остановился.
— В чём дело? – спросил он.
— Ваша жена написала заявление, – сказал участковый. – О том, что в квартире проживает посторонний человек без её согласия.
Дима посмотрел на меня. Глаза злые.
— Это моя мать, – сказал он. – Я разрешил.
— Квартира ваша? – спросил лейтенант у Димы.
Дима молчал.
— Квартира принадлежит вашей супруге, – сказал участковый. – На праве личной собственности. Вы имеете право приглашать гостей, но ваша мать не является членом семьи собственника. Если собственник против, она обязана освободить помещение.
Свекровь вдруг всхлипнула. Громко, театрально.
— Димочка, – сказала она. – Ты меня выгоняешь? Вместе с ментами?
Дима шагнул ко мне.
— Ты что творишь? – зашипел он. – Совсем с ума сошла?
Я смотрела на него и молчала.
Участковый подошёл к свекрови.
— Гражданка, – сказал он. – Вам лучше собрать вещи и уехать добровольно. Чтобы не доводить до суда.
Свекровь зарыдала громче. Села на диван в прихожей, закрыла лицо руками.
— Куда я поеду? – причитала она. – Нет у меня дома. Квартиру продала, дочери деньги отдала. На улицу меня, да?
Дима подскочил к ней.
— Мам, не плачь. Никто тебя не выгонит.
Он повернулся ко мне.
— Ты довольна? – спросил он. – Довольна?
Я молчала.
Участковый посмотрел на меня, потом на них.
— Мы поедем, – сказал он. – Но имейте в виду: если поступит повторное заявление, будем оформлять протокол. За самоуправство.
Они ушли. Дверь закрылась.
В прихожей стояла тишина. Свекровь сидела на диване и смотрела в пол. Дима стоял у стены и смотрел на меня.
— Ты зачем это сделала? – спросил он тихо.
— Я защищаю свой дом, – сказала я.
— Это мой дом тоже, – сказал Дима.
— Нет, – сказала я. – Ты здесь живёшь. Но это моя квартира. И я устала быть в ней чужой.
Дима подошёл ближе.
— Ты понимаешь, что ты наделала? – спросил он. – Ты мою мать опозорила. При ментах. Ты знаешь, что ей сейчас стыдно?
— Мне всё равно, – сказала я. – Мне не стыдно. Мне страшно. Я боюсь заходить в собственную спальню. Я боюсь, что завтра она выбросит мои фотографии.
Свекровь подняла голову.
— Я бы не выбросила, – сказала она тихо.
Я не поверила.
Дима подошёл к матери, помог ей встать.
— Пойдём, мам. Пойдём чай пить.
Они ушли на кухню. Я осталась в прихожей.
Я сняла куртку, повесила на вешалку. Прошла в спальню. Легла на кровать.
Через час Дима пришёл. Сел на стул у окна. Долго молчал.
— Она уедет, – сказал он.
Я повернула голову.
— Что?
— Она уедет, – повторил он. – Через неделю. К сестре в другой город. Я договорился.
Я смотрела на него.
— Правда?
Он кивнул.
Я не знала, верить или нет.
— Она согласилась? – спросила я.
— Она не хочет, – сказал Дима. – Но выбора нет. Ты же ментов вызвала. Ей теперь стыдно здесь оставаться.
Я молчала.
— Ты добилась своего, – сказал Дима. – Она уедет. Только ты теперь с ней навсегда враги.
Я села на кровати.
Дима, я не хотела врагов. Я хотела, чтобы у меня был дом.
Он встал.
— У тебя есть дом, – сказал он. – Вопрос только в том, кому в этом доме место, а кому нет.
Он вышел.
Я осталась одна. За окном темнело. Из кухни доносился запах ужина. Голоса. Они снова разговаривали.
А я сидела и думала: я выиграла эту битву? Или проиграла войну?
Ответа не было.
Она уехала через шесть дней.
Я не считала их, но запомнила каждый. Эти дни были хуже всего, что случилось за месяц. Хуже скандалов, хуже переставленной посуды, хуже даже той ночи, когда приезжала полиция.
Свекровь почти не выходила из зала. Она сидела на диване и смотрела телевизор. Звук делала тихим, но я всё равно слышала. Готовить она перестала. В холодильнике пустели её кастрюли, новые она не варила. На кухню выходила только за чаем. Брала свою кружку, свою заварку, свой чайник и уходила обратно.
Со мной она не разговаривала. Совсем. Если мы сталкивались в коридоре, она отводила глаза и проходила мимо.
Я тоже молчала. Что говорить человеку, которого ты выгоняешь?
Дима пропадал на работе. Возвращался поздно, ужинал на кухне один и уходил в спальню. Мы почти не разговаривали. А если разговаривали, то только о делах.
— Завтра мама уезжает, – сказал он в пятницу вечером.
Я кивнула.
— На вокзал отвезу, – добавил он. – Ты не ходи.
Я и не собиралась.
В субботу утром я проснулась от тишины. Обычно в это время уже гремела посуда, пахло едой, слышался голос свекрови. Сейчас было тихо.
Я вышла в коридор. Дверь в зал была открыта. Диван заправлен. Подушки лежали ровно, покрывало натянуто без складок. В углу стоял тот самый чемодан. Старый, потёртый, с облезлыми углами. Рядом клетчатая сумка.
Свекровь сидела на стуле у окна. Одетая, в пальто, с вязаной шапкой в руках. Смотрела на улицу.
— Доброе утро, – сказала я.
Она повернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом. Потом снова отвернулась к окну.
Я прошла на кухню. Налила себе кофе. Села за стол. Из зала не доносилось ни звука.
Через полчаса пришёл Дима. Он был уже одет, с сумкой через плечо.
— Мама, поехали, – сказал он.
Свекровь встала. Взяла шапку, надела. Вышла в коридор. Дима подхватил чемодан и сумку.
Я осталась на кухне. Слышала, как открылась дверь, как зашуршали пакеты, как щёлкнул замок. Потом тишина.
Я сидела и смотрела в чашку. Кофе остыл.
Не знаю, сколько я так просидела. Минут двадцать, может, полчаса. Потом встала и пошла в зал.
Комната казалась чужой. Я подошла к дивану. Села на то место, где она сидела месяц. Провела рукой по подлокотнику. Ничего не осталось. Ни запаха, ни следа.
Я встала и пошла в ванную. Открыла полку. Её баночки исчезли. Кремы, мази, шампуни с резким запахом – всё пропало. На полке стояли только мои флаконы. Я смотрела на них и чувствовала пустоту.
На кухне я открыла шкафчик. Её кружка исчезла. Эмалированный чайник исчез. Моя кружка стояла на своём месте. Мой чайник стоял на плите. Всё было как раньше.
Я села за стол и заплакала.
Не знаю почему. Я же этого хотела. Я добилась этого. Она уехала. Дом снова мой. Почему же мне так плохо?
Я плакала долго. Потом умылась, оделась и поехала к Кате.
Катя открыла дверь, увидела моё лицо и сразу налила чай.
— Ну что? – спросила она. – Уехала?
Я кивнула.
— И чего ты ревёшь?
— Я не знаю, – сказала я. – Должна радоваться, а мне плохо.
Катя села напротив.
— Это нормально, – сказала она. – Ты месяц воевала. А теперь война кончилась, и непонятно, что дальше.
Я молчала.
— Дима что? – спросила Катя.
— Не знаю, – сказала я. – Он злой. На меня злой. Провожает её сейчас.
— Проводит и отойдёт, – сказала Катя. – Мать есть мать, но ты его жена.
Я не была уверена.
Вечером я вернулась домой. Дима уже был там. Сидел на кухне, пил чай. Перед ним стояла тарелка с бутербродами. Он сделал их сам. Впервые за месяц.
— Привет, – сказала я.
— Привет, – ответил он.
Я села напротив. Мы молчали.
— Довез? – спросила я.
— Довёз, – сказал он. – Посадил на поезд.
— Она как?
— Нормально. Не разговаривала.
Я опустила глаза.
— Дима, – начала я. – Я понимаю, ты злишься. Но я не могла больше.
Он посмотрел на меня.
— Я знаю, – сказал он тихо. – Я всё знаю.
Он встал, подошёл к плите. Налил мне чай. Поставил передо мной кружку. Мою кружку.
— Я маме звонил, – сказал он. – Она уже доехала. До сестры. Та её встретила.
— И как там?
— Нормально. Сестра не очень рада, но куда деваться.
Он сел обратно.
— Она сказала, что к нам больше не приедет, – добавил он. – Никогда.
Я подняла глаза.
— Правда?
— Сказала, что ноги её здесь не будет. Что ты её опозорила. Что я тряпка, раз позволил.
Я молчала.
— Она права? – спросил Дима. – Я тряпка?
— Нет, – сказала я. – Ты просто пытался быть хорошим сыном.
— А ты пыталась быть хорошей женой? – спросил он.
Я смотрела на него.
— Я пыталась сохранить свой дом, – сказала я. – И себя. Если бы я не вызвала полицию, она бы жила здесь вечно. Ты это понимаешь?
Дима молчал.
— Понимаю, – сказал он наконец. – Наверное.
Мы долго сидели молча. Потом он встал и ушёл в спальню. Я осталась на кухне.
Я сидела и смотрела в окно. За окном была ночь.
Горели окна в других домах. Там жили другие люди. Другие семьи. Интересно, у них тоже так бывает? Тоже разрываются между матерью и женой? Тоже не знают, как жить дальше?
Я пошла в спальню. Дима лежал на кровати, смотрел в потолок. Я легла рядом. Мы не касались друг друга.
— Дима, – сказала я шёпотом.
— Что?
— Ты меня простишь?
Он долго молчал. Потом повернулся ко мне.
— Я не знаю, – сказал он. – Я не знаю, за что тебя прощать. Ты защищала своё. А я защищал маму. Мы оба правы. И оба виноваты.
Я взяла его за руку. Он не отнял.
— Мы справимся? – спросила я.
Он не ответил.
Утром я проснулась одна. Дима уже ушёл на работу. Или просто ушёл. Я не знала.
Я встала, умылась, оделась. Прошла по квартире. Всё было на своих местах. Моя кухня. Моя ванная. Моя спальня.
Я подошла к залу. Открыла дверь. Диван был заправлен. На полу лежал ковёр, который она перестилала по-своему. Я нагнулась и перестелила обратно. Так, как было до неё.
Потом подошла к окну. Дёрнула за штору. Она висела криво. Свекровь перевешивала её, потому что ей казалось, что так свет падает лучше. Я сняла штору, поправила кольца, повесила ровно.
Потом переставила стулья. Она двигала их к стене, чтобы удобнее было проходить. Я вернула их на место. К столу, как было.
Я ходила по комнате и возвращала всё обратно. Книги на полку. Пуфик в угол. Салфетки со стола убрала в ящик. Она любила, чтобы лежали. Я люблю, чтобы не лежали.
Через час комната снова стала моей. Я села на диван и огляделась. Всё правильно. Всё так, как я люблю.
Но внутри было пусто.
Днём позвонила свекровь. На телефон Димы. Он сбросил вызов. Она позвонила снова. Он опять сбросил. Потом пришло сообщение. Я не видела, что там, но Дима прочитал и убрал телефон.
— Что она пишет? – спросила я.
— Ничего, – сказал он. – Просит деньги.
— Какие деньги?
— Говорит, что у сестры тяжело, надо помогать. Просит перевести.
— Ты переведёшь?
Он пожал плечами.
— Наверное.
Вечером мы сидели на кухне. Ели пельмени. Магазинные. Она бы сказала, что это отрава.
— Дима, – сказала я. – Мы можем поговорить?
Он поднял глаза.
— О чём?
— О нас. О том, что дальше.
Он отложил вилку.
— А что дальше? Дальше живём. Ты хотела, чтобы она уехала – она уехала. Что ещё?
— Я хочу, чтобы мы снова были вместе, – сказала я. – Чтобы ты не смотрел на меня как на врага.
— Я не смотрю как на врага, – сказал он. – Я смотрю как на человека, который выгнал мою мать.
— Она сама ушла, – сказала я. – Я не выгоняла. Я попросила полицию поговорить.
Дима усмехнулся.
— Ты серьёзно? Ты вызвала ментов на мою мать. Это не выгнать?
Я молчала.
Он встал из-за стола.
— Я спать, – сказал он. – Завтра на работу.
Он ушёл в спальню. Я осталась.
Я сидела долго. Потом убрала посуду, выключила свет и пошла в спальню. Дима уже спал. Или делал вид.
Я легла на свою половину кровати. Смотрела в потолок. Вспоминала, как всё начиналось. Как мы познакомились. Как он смотрел на меня. Как мы покупали эту квартиру. Как были счастливы.
— Где это всё? Куда делось?
Утром я ушла на работу рано. Дима ещё спал. Я не стала его будить.
Весь день я думала. На работе, в обед, по дороге домой. Думала о нас. О том, можно ли всё вернуть. И нужно ли.
Вечером я пришла домой. Дима сидел на кухне и пил пиво. Одну бутылку, вторую. Перед ним стояла пепельница. Он не курил раньше.
— Привет, – сказала я.
— Привет, – ответил он.
Я села напротив.
— Дима, – сказала я. – Давай поговорим.
— О чём?
— О том, что с нами происходит. Мы почти не разговариваем. Ты пьёшь. Я не знаю, что ты думаешь.
Он посмотрел на меня. Глаза у него были усталые.
— Я думаю о том, что у меня больше нет матери, – сказал он. – Она есть, но она меня прокляла. Сказала, что я предатель. Что выбрал бабу вместо неё.
Я молчала.
—Она не примет меня обратно, – продолжал он. – Никогда. А ты здесь. И я смотрю на тебя и думаю: из-за тебя я потерял мать.
— Я не хотела, чтобы ты её терял, – сказала я. – Я хотела, чтобы мы жили своей семьёй.
— Мы и жили своей семьёй, – сказал Дима. – Пока ты не решила, что она лишняя.
Я встала.
— Она была лишней, – сказала я. – В нашем доме. В нашей жизни.
Она не уважала меня. Она не считалась со мной. Она хотела быть главной. И ты позволял ей это.
Дима молчал.
— Я устала, – сказала я. – Я устала бороться. С ней. С тобой. С нами.
Я пошла в спальню. Легла. Через час пришёл Дима. Лёг на свою половину. Мы лежали спинами друг к другу. Как чужие.
Прошла неделя. Мы жили как соседи. Разговаривали о работе, о еде, о погоде. Ни о чём важном. Дима часто задерживался. Я перестала спрашивать где.
Однажды я пришла с работы и увидела на кухне чемодан. Наш чемодан, не её. Он стоял у стены.
Я замерла.
Из спальни вышел Дима. Одетый, с сумкой через плечо.
— Я уезжаю, – сказал он.
— Куда?
К маме. На неделю. Поговорить. Попробовать помириться.
Я смотрела на него.
— А я?
— А ты тут. В своей квартире.
Он подошёл к чемодану, взял его за ручку.
— Дима, – сказала я. – Если ты уедешь, мы не сможем это вернуть.
Он остановился. Посмотрел на меня.
— Может, и не надо возвращать, – сказал он. – Может, всё, что было, уже не вернёшь.
Он открыл дверь и вышел.
Я стояла в прихожей и слушала, как затихают шаги. Потом хлопнула дверь подъезда. Потом тишина. Я прошла в зал. Села на диван. На тот самый, на котором месяц сидела она. На котором я перестелила покрывало, вернула стулья, поправила шторы.
Всё было на своих местах.
Кроме нас.
Я сидела и смотрела в окно. За окном темнело. Где-то там, в другом городе, она встречала сына. А я осталась одна.
Я не плакала. Я просто сидела и думала. О том, что иногда, защищая свой дом, можно его потерять. О том, что победа бывает горше поражения. О том, что самое главное – не стены, а те, кто в них.
За окном зажглись фонари. Я встала, подошла к шкафу. Открыла дверцу. Там висело моё красное платье. То самое, в котором я хотела пойти на годовщину.
Я сняла его с вешалки. Посмотрела. Потом повесила обратно.
Закрыла шкаф. Пошла на кухню. Налила себе чай. Села за стол. Одна. В пустой квартире. Которая снова стала только моей.