Утро в офисе компании «Мегаполис-Трейд» начиналось всегда одинаково. Ровно в половине восьмого огромное здание бизнес-центра на юго-западе Москвы оживало: вспыхивали огнями холлы первого этажа, бесшумно разъезжались двери лифтов, и в прозрачных кабинках начинали свой подъём первые сотрудники. Те, кто приезжал пораньше, чтобы успеть выпить кофе до начала рабочего грохота.
Ольга появилась здесь за час до всех. Она всегда приходила в половине седьмого, когда в здании было тихо, а воздух в коридорах ещё пах ночной прохладой и свежестью после влажной уборки, которую делал ночной персонал. Но Ольга работала днём. Её задача была сложнее: поддерживать идеальный порядок в условиях вечной офисной суеты, когда с ботинок посетителей на пол летят капли весенней слякоти, а из кофемашины то и дело выплёскивается капучино.
Ольге было сорок пять. В её тёмных волосах уже пробивалась седина, которую она не закрашивала, собирая их в тугой, аккуратный пучок на затылке. Форма — серые брюки и серая же рубашка-поло с логотипом клининговой компании — сидела на ней ладно, но без вызова. Она словно растворялась в интерьере, становясь его частью: вот стена, вот фикус в кадке, вот женщина с тряпкой. Незаметная. Удобная. Пустое место.
Она двигалась по офису открытого типа бесшумно, как тень. Тележка с инвентарём стояла в технической нише, и Ольга выходила на «боевые позиции» только с небольшой пластиковой корзинкой, в которой лежали микрофибра, спрей для стёкол и щёточка для клавиатур. Она знала этот офис лучше, чем его владельцы. Знала, у кого на столе вечно скапливаются крошки от пончиков, чей стул скрипит по паркету, оставляя чёрные полосы, и какая дверь в переговорной закрывается неплотно, из-за чего туда набивается пыль.
Проходя мимо приёмной, Ольга остановилась. Табличка на двери, ведущей в малый конференц-зал, висела криво — один саморез, видимо, выпал от вибрации. Табличка была солидная, латунная, с гравировкой: «Зал переговоров № 1». Ольга поставила корзинку на пол, достала из кармана маленькую отвёртку (она всегда носила с собой маленький мультитул, подаренный сестрой) и аккуратно подкрутила крепление. Табличка встала ровно. Ольга провела по ней пальцем, стирая отпечаток, подхватила корзинку и пошла дальше, к холлу.
Никто этого не видел.
Ровно в девять холл первого этажа наполнился гулом. Это было похоже на улей перед вылетом роя. Из лифтов высыпали менеджеры, секретари, аналитики. Все спешили, говорили по телефонам, тараторили, стучали каблуками по мраморному полу, который Ольга вымыла сорок минут назад. На полу тут же появились разводы.
Ольга стояла в углу холла, возле огромной кадки с пальмой, и методично протирала широкие листья растения. Пыль оседала на них с пугающей скоростью. Отсюда ей было видно всё: и стойку ресепшена, и стеклянные двери, и группу людей в дорогих костюмах, которая вывалилась из лифта ровно в пять минут десятого.
Это было начальство. В центре группы, как флагманский корабль в эскадре, двигался директор компании — Коршунов Владимир Игоревич. Он был грузен, но подвижен. Пиджак его сидел идеально, часы на запястье сверкали так, что, казалось, освещали путь. Коршунов говорил громко, почти кричал, хотя его собеседник, тощий молодой человек с планшетом, стоял в двух шагах.
— Я ещё раз повторяю, — гремел Коршунов, не обращая внимания на секретарш, которые шарахались от него в стороны. — Чтобы всё было готово! Вода, стаканы, проектор проверить два раза! Кофе только зерновой, никакого растворимого! Это швейцарцы, они в этом разбираются как никто!
Тощий молодой человек, завхоз или администратор, мелко кивал, что-то строча в планшете.
— Владимир Игоревич, всё под контролем, швейцарская делегация прибудет через час, — залепетал он.
— Через час?! — взревел Коршунов так, что Ольга невольно подняла глаза от пальмы. — Через час они будут здесь, а я ещё не видел итоговый вариант коммерческого предложения! Где папка? Красная, кожзам, где?!
Тощий замялся. Коршунов оглядел свиту.
— Секретарь! — рявкнул он. — Анжела, мать твою, где?
Из-за спин вынырнула девушка в строгом костюме, с идеальной укладкой и испуганными глазами.
— Владимир Игоревич, папка была у водителя, вы в машине её оставили, я звонила, он сказал, что отдал на ресепшн ещё полчаса назад, но здесь её нет! — выпалила она.
— Нет?! — Коршунов побагровел. — То есть как это — нет?! Ты понимаешь, что там оригиналы с мокрыми печатями?! Ты понимаешь, что через час сделка на двадцать миллионов евро может накрыться медным тазом из-за того, что какая-то дура на ресепшне потеряла документы?!
Анжела побелела и вжала голову в плечи. На ресепшне, за стойкой, сидела другая девушка и делала вид, что очень занята телефоном, хотя было заметно, как у неё трясутся руки.
Коршунов заметался по холлу. Он был похож на разъярённого быка. Его взгляд метался по сторонам, но не видел ничего, кроме собственной ярости.
И тут он остановился.
Он смотрел прямо на Ольгу.
Вернее, не на неё, а на её руки. Ольга как раз закончила протирать листья и взяла в руки красную папку из кожзама, которую она минуту назад обнаружила в одном из кресел возле выхода. Кресла стояли там для посетителей, и папка валялась на сиденье, почти незаметная, тёмно-вишнёвая на тёмно-серой обивке. Ольга заметила её краем глаза, когда проходила мимо. Она взяла её, чтобы отнести на ресепшн или потерявшему, но тут услышала крики.
— А ну стоять! — рявкнул Коршунов, подлетая к ней.
Ольга замерла. Коршунов выхватил папку из её рук, словно она могла её украсть или испортить. Он раскрыл её, пробежал глазами по первой странице, облегчённо выдохнул, но вместо благодарности на его лице появилась знакомая всем подчинённым кривая ухмылка. Ухмылка хозяина жизни, который только что поймал удачу за хвост и теперь может позволить себе расслабиться и поиздеваться над тем, кто ниже.
— О, — протянул Коршунов, оглядывая Ольгу с головы до ног. — Наш отдел кадров пополнился! Спасибо, милейшая. Кладовщица, что ли? Или уборщица?
Он заглянул в папку, потом снова перевёл взгляд на Ольгу. Вокруг уже собралась свита — замы, секретарши, администратор. Все молчали, наблюдая за представлением.
— А что, в папке-то хоть то, что надо? — спросил Коршунов, наслаждаясь своей ролью. — Ты ж по-ихнему, по-швейцарски, не шпрехаешь? Может, там рецепт шоколада, а мы тут панику развели?
Кто-то из замов хихикнул. Коршунов воодушевился.
— Слушай, — он прищурился, протягивая ей папку обратно, но так, чтобы она не могла её взять. — Раз ты такая умная, что папки подбираешь и таблички ровняешь, — он кивнул на дверь переговорной, заметив, что табличка теперь висит идеально, и решив, что это тоже она (а он всегда всё замечал, если это можно было использовать против человека), — то переведи-ка нам, что тут написано? Мы посмеёмся!
Ольга спокойно посмотрела на него. В её глазах не было страха, который ждал Коршунов. Не было и подобострастия. Была лишь лёгкая, почти неуловимая усталость.
Она взяла папку из его рук. Открыла. Пробежала глазами по первому листу. Потом перевернула страницу, мельком глянула на таблицу внизу второго листа. Коршунов продолжал ухмыляться, переглядываясь с замами. Анжела смотрела на Ольгу с ужасом и надеждой одновременно.
— Коммерческое предложение, — сказала Ольга негромко, но внятно. Голос у неё оказался низким и чистым, без тени подобострастия. — ООО «Мегаполис-Трейд» в лице генерального директора Коршунова В. И. выражает готовность к поставке оборудования согласно спецификации. Приложения, акты, сертификаты. Всё верно, Владимир Игоревич.
Она говорила по-русски чисто, но в её интонации вдруг проскользнуло что-то неуловимо иностранное — не акцент, а скорее музыкальность, правильность речи, которой не бывает у человека, который никогда не учил языки глубоко. Она словно цитировала перевод с оригинала.
Коршунов открыл рот, чтобы сказать очередную колкость, но Ольга продолжила:
— Только на второй странице в таблице, где указаны валюты расчёта, допущена техническая ошибка.
Тишина в холле стала абсолютной. Даже эхо, казалось, перестало отражаться от мраморных стен.
— Что? — переспросил Коршунов, и его ухмылка сползла с лица.
— В шапке таблицы указан евро, — спокойно пояснила Ольга, разворачивая к нему папку и тыча пальцем в нужную строчку. — А в самой таблице, в колонке «итого», стоит значок доллара. Все суммы, соответственно, посчитаны по курсу доллара. Швейцарская сторона оперирует евро. Когда они увидят несоответствие валюты в официальном предложении, это может быть воспринято как неуважение или попытка подлога. По крайней мере, они обидятся. Я бы на их месте обиделась.
Коршунов побагровел так сильно, что, казалось, ещё немного — и у него случится удар. Он выхватил папку обратно, впился глазами в таблицу. Свита за его спиной замерла, боясь дышать.
— Ты… откуда?.. — прохрипел он.
Но Ольга уже не смотрела на него. Она взяла свою корзинку с тряпками, поставила её на тележку и собралась уходить. Она сделала шаг, но голос Коршунова настиг её у самой двери в технический коридор.
— Стоять! — рявкнул он, и в его голосе уже не было насмешки — только злоба и страх потерять лицо перед подчинёнными. — Сиди уж, Гретхен! Без тебя разберёмся. Мало ли что там тебе померещилось. Бухгалтерия считает, не твоего ума дело. Иди, полы три, философ!
Кто-то нервно хихикнул. Ольга обернулась. Она посмотрела на Коршунова долгим, спокойным взглядом, от которого тому стало не по себе. В этом взгляде не было вызова, но было что-то хуже — знание. Знание того, что она права, и что он это знает.
— Хорошо, Владимир Игоревич, — сказала она тихо и скрылась за дверью.
Коршунов проводил её взглядом, потом снова уставился в папку. Он захлопнул её и рявкнул на замов:
— Чего встали?! Быстро в переговорную! Анжела, позвони в бухгалтерию, пусть перепроверят! Живо!
Свита рассосалась. Коршунов ещё раз глянул на дверь, за которой скрылась Ольга, и почему-то ему стало нехорошо. Он не умел ошибаться. Он не мог ошибиться. А эта… эта уборщица… откуда она знает про валюты? Про швейцарцев? Про то, что они «обидятся»?
— Ерунда, — буркнул он себе под нос и зашагал к лифту, на ходу поправляя галстук. — Показалось.
За дверью технического коридора Ольга прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Тряпка в её руках дрожала мелкой дрожью — то ли от напряжения, то ли от адреналина.
— Зачем? — прошептала она самой себе. — Зачем ты это сделала?
Но ответ она знала. Она всегда это умела. Это было единственное, что она умела по-настоящему хорошо. Только вот уже много лет это умение было никому не нужно.
Она открыла глаза, поправила пучок на затылке и пошла дальше по коридору — мыть полы в бухгалтерии, где к обеду должно было стать особенно грязно.
Вечер опустился на спальный район быстро, как всегда в марте. За окнами маленькой кухни на седьмом этаже горели огни многоэтажек, где-то лаяла собака, а снизу доносился монотонный гул трассы. Здесь, в этой квартире, время словно застыло. Старый холодильник, видавшая виды газовая плита, стол, покрытый клеёнкой в мелкий цветочек, и стопка книг на подоконнике. Книги были на разных языках. Ольга сидела за столом, подперев щеку рукой, и смотрела в одну точку. Перед ней остывал чай в кружке с отбитой ручкой.
В коридоре грохнула дверь.
— Оль, я дома! — раздался звонкий голос, и через минуту в кухню влетела Марина. Младшая сестра была полной противоположностью Ольге: короткая стрижка, яркие джинсы, рюкзак через плечо и вечно горящие глаза. Она работала программистом в небольшой фирме и, кажется, ни разу в жизни не мыла полы в офисах.
Марина бросила рюкзак на табуретку, чмокнула сестру в макушку и потянулась к чайнику.
— Ты чего такая задумчивая? Опять этот директор-козёл наорал? — спросила она, наливая себе кипяток и заваривая пакетик с чаем, который достала из кармана куртки.
Ольга покачала головой. Она помолчала, потом тихо сказала:
— Сегодня я ему перевела.
Марина замерла с чайником в руке.
— В смысле — перевела? — переспросила она, ставя чайник на место и садясь напротив. — Тому самому, с твоей работы? Коршунову?
Ольга кивнула. Она сжала пальцами тёплую кружку, словно искала в ней опору.
— Он нашёл красную папку с документами. Я её в кресле обнаружила, отдала. А он, при всех, начал ёрничать: «Раз ты такая умная, переведи, мы посмеёмся». Я и перевела. И ещё ошибку в валютах нашла. Он сначала побелел, потом побагровел, а потом велел идти полы мыть.
Марина слушала, открыв рот. Потом её лицо исказилось гримасой — смесь гнева и восхищения.
— Вот это да, — выдохнула она. — Ну ты даёшь! И что он? Совсем озверел?
— Он испугался, — спокойно ответила Ольга. — Испугался, что при всех оказался дураком. А такие этого не прощают.
Марина отхлебнула чай, обжигаясь, и поставила кружку.
— Слушай, — сказала она решительно, — я давно хотела спросить. Ты же лучшая была. В институте, потом на кафедре. Ты на синхронных переводах в Торгово-промышленной палате работала, тебя министерство приглашало. Почему ты там, у них, полы моешь? Ты хоть понимаешь, какой у тебя уровень?
Ольга горько усмехнулась.
— Уровень, Марина, сейчас никого не волнует. Волнует возраст и фотография в резюме. Я когда кафедру закрыли, пошла на биржу. Мне везде говорили: «Вы замечательный специалист, но нам нужен молодой сотрудник, который впишется в коллектив». А через год, после мамы, я уже не могла выбирать. Ипотека, кредиты, похороны. Клининговая компания взяла сразу, без разговоров. Зарплата маленькая, зато стабильно.
— Но ты же ночами переводишь! — Марина махнула рукой в сторону подоконника, где лежали книги и стоял ноутбук. — Ты на бирже заказы берёшь! Техническую документацию переводишь, договоры. Это же деньги.
— Это копейки, — тихо сказала Ольга. — И ночами. Чтобы днём мыть полы.
Марина вскочила и заходила по кухне. Маленькое пространство позволяло сделать только три шага туда и три обратно.
— Я не понимаю, — заговорила она горячо. — Ты просто боишься. Ты можешь уйти из этой клининговой компании, разослать резюме, найти нормальную работу переводчика. Да тот же Коршунов, если бы узнал, кто ты на самом деле...
— Вот именно, — перебила её Ольга. — Если бы узнал. А если бы узнал, что я по ночам перевожу документы конкурентов? Что я вообще существую в этом мире не только как тряпка? Он бы меня уволил в тот же день. Таким, как он, не нужны умные уборщицы. Им нужны немые тени.
Марина остановилась и посмотрела на сестру.
— Ты не тень, Оля. Ты живой человек. И ты лучше всех них вместе взятых.
Ольга ничего не ответила. Она встала, подошла к плите, сняла крышку с кастрюли, помешала ложкой гречневую кашу, которая давно остыла. Руки её двигались автоматически, а мысли были далеко.
— Ладно, — вздохнула Марина, садясь обратно. — Расскажи лучше, что за ошибка в валютах? И как ты вообще успела заметить, пока он папку не вырвал?
Ольга пожала плечами.
— Привычка. Я всегда читаю то, что вижу. Вывески, документы, объявления. Это как рефлекс. А таблица была на второй странице. Доллар вместо евро. Для швейцарцев это неуважение. Сделку могли сорвать.
— И ты спасла сделку, — подытожила Марина. — А он тебя послал полы мыть.
— Я и так их мою, — улыбнулась Ольга. — Это моя работа.
— Тьфу, — Марина махнула рукой. — Безнадёжно.
Они помолчали. За окном стемнело окончательно. Где-то в соседней квартире заиграла музыка, глухо и ритмично.
— Слушай, — вдруг сказала Марина, — а что за оборудование? Про которое в папке? Заводское какое-то?
Ольга кивнула.
— Станки. Промышленные. Завод на юге города, старый ещё, советский, но модернизированный. Немецкая сторона хочет купить. Там отец наш работал, помнишь?
Марина замерла.
— Правда? На механосборочном?
— Да, — тихо ответила Ольга. — Он ещё говорил: «Завод — это живой организм. Его нельзя продавать по частям».
Марина смотрела на сестру и видела, как у той дрогнули губы. Она знала эту историю. Их отец, Николай Степанович, тридцать лет отдал заводу. Был мастером цеха, потом начальником участка. Умер от сердца, когда завод в девяностые встал и начали увольнять людей.
— А теперь его продают, — сказала Марина. — Швейцарцам.
— Не продают, — поправила Ольга. — Покупают оборудование. Но если сделка сорвётся, завод обанкротится окончательно. Людей сократят. А если пройдёт, то цеха переоснастят, и, может, работа появится. Там же ещё старики работают, друзья отца.
Марина внимательно посмотрела на сестру.
— Ты поэтому влезла? Из-за отца?
Ольга не ответила. Она снова села за стол, взяла остывшую кружку и сделала глоток.
— Я не знаю, зачем я это сделала, — сказала она наконец. — Просто не смогла промолчать.
Ночь прошла беспокойно. Ольга ворочалась, вставала пить воду, смотрела в потолок. Мысли путались. Перед глазами стояло багровое лицо Коршунова и его крик: «Иди, полы три!». А потом лицо отца, каким она запомнила его в последний раз — усталое, но спокойное. Он сидел на этой же кухне, в этой же позе, и говорил про завод.
Утром Ольга встала затемно, собралась и поехала на работу. В автобусе она задремала, прислонившись виском к холодному стеклу. Снилось что-то несвязное: станки, немецкая речь, крики чаек.
В офисе было ещё тихо. Ольга взяла свою тележку, проверила инвентарь и начала уборку со второго этажа. Там располагались кабинеты начальников отделов и большая переговорная, где сегодня должны были продолжиться переговоры со швейцарской делегацией.
Она мыла пол в коридоре, когда услышала голоса. Из переговорной доносился знакомый, резкий голос Коршунова. Он снова на кого-то кричал. Ольга прислушалась. Сквозь неплотно прикрытую дверь было слышно:
— Я ничего не понимаю! Вы что, не можете нормально объяснить, что это не металлолом, а оборудование с ЧПУ?! Она там сидит, мычит, а они смотрят волками!
Чей-то робкий голос ответил, но слов было не разобрать. Ольга покачала головой и продолжила мыть.
Минут через двадцать из лифта вышел пожилой мужчина в рабочей одежде. Поверх куртки у него была надета синяя униформа завода, на груди нашивка с фамилией. Ольга подняла глаза и замерла.
— Николай Петрович, — тихо сказала она.
Мужчина обернулся. Лицо его, изрезанное морщинами, осветилось узнаванием.
— Оленька? — удивился он. — Ты здесь какими судьбами?
Ольга смутилась. Она опустила взгляд на свою тележку с тряпками.
— Работаю я здесь, Николай Петрович.
Старый мастер подошёл ближе, вгляделся в неё.
— Работаешь? — переспросил он, и в голосе его прозвучало что-то такое, отчего Ольге захотелось провалиться сквозь землю. — Господи, Оленька, а я-то думал, ты в институте, языки преподаёшь...
— Институт закрыли, — коротко ответила Ольга. — Кафедру сократили. А вы как здесь?
Николай Петрович вздохнул.
— Да вот, вызвали. Оборудование наше продают, швейцарцы приехали. Техническую часть согласовывают. Там переводчица у них, девчонка молоденькая, но в станках ни уха ни рыла. Терминологию путает. Я пытаюсь объяснить, а она переводит чёрт-те что. Швейцарцы уже носы воротят.
Он махнул рукой и закашлялся.
— Пойду, Оленька. Ждут там.
Он сделал шаг, но Ольга остановила его.
— Николай Петрович, — окликнула она. — А что именно они не могут понять?
Старик обернулся.
— Да понимаешь, — заговорил он с жаром, — у нас станки с числовым программным управлением, старые, но модернизированные. Мы им документацию дали, а там в спецификации класс точности указан. Для немцев это важно. Так переводчица перевела «класс точности» как «степень износа». Они и решили, что мы им металлолом впарить хотим. Я ору, объясняю, а она твердит: «Я перевожу дословно». Дословно! Тьфу!
Ольга слушала, и внутри неё нарастало знакомое чувство. То самое, которое заставило её вчера открыть рот перед Коршуновым.
— А вы пробовали сами объяснить? Через переводчика? — спросила она.
— Пробовал! — махнул рукой мастер. — Я по-ихнему ни бум-бум. Только по-русски и могу. А она, как услышит «шпиндель» или «суппорт», сразу в ступор впадает.
Он покачал головой и пошёл к переговорной. Ольга смотрела ему вслед. В груди у неё защемило. Отец и Николай Петрович дружили сорок лет. Вместе на завод пришли, вместе станки осваивали, вместе пенсию встречали. Отец не дожил, а Николай Петрович до сих пор работает, консультантом.
Ольга медленно дотёрла коридор и отправилась в техническую комнату — маленькое помещение без окон, где хранился инвентарь и стоял старый диванчик для персонала. Там она села на этот диванчик и закрыла глаза. Мысли неслись в голове, как обезумевшие.
Через стенку была переговорная. Ольга знала это точно: в технической комнате была старая вентиляционная решётка, которая выходила прямо в холл второго этажа, но если прижаться ухом к стене в определённом месте, можно было слышать, что говорят в переговорной. Звукоизоляция в здании была хорошей, но не идеальной, а решётка работала как акустический канал.
Ольга встала, подошла к стене, приложила ухо к холодному металлу. Голоса доносились приглушённо, но отчётливо.
Говорил Коршунов. Голос его был напряжённым, на грани срыва.
— Господин Вебер, уверяю вас, оборудование в отличном состоянии. Мы предоставили все документы.
Чей-то низкий голос ответил на иностранном языке. Ольга напрягла слух. Это был немецкий, литературный, с лёгким швейцарским оттенком — более мягким, чем в Германии. Она разобрала:
— Документы противоречат вашим устным заверениям. В спецификации указан класс точности, не соответствующий заявленному. Мы не можем рисковать.
Дальше заговорила женщина. Молодой голос, нервный, сбивчивый. Это была переводчица. Она пыталась переводить, но путалась в терминах, делала длинные паузы, а в конце вообще сказала:
— Владимир Игоревич, они говорят, что мы их обманываем. Я не знаю, как перевести «класс точности», я же не технарь.
Коршунов рявкнул что-то нецензурное. Послышался стук — видимо, он ударил кулаком по столу.
Ольга отошла от стены и села на диванчик. Руки её дрожали. Она представила, как там, в переговорной, сидит Николай Петрович, старый, больной, и пытается жестами объяснить то, что должен объяснять профессиональный переводчик. А рядом — швейцарцы, которые уже готовы встать и уйти. И завод отца, за который он всю жизнь держался, рухнет в одночасье.
Она закрыла лицо руками. Внутри всё кипело.
— Не лезь, — сказала она себе шёпотом. — Не твоё дело. Ты уборщица. Тебя уволят.
Но другая часть её, та самая, которая когда-то блестяще переводила синхронно на международных конференциях, которая знала технический немецкий как родной, которая помнила, как отец водил её по цехам и объяснял, как работает каждый станок, — эта часть кричала: «Вставай! Иди! Сделай!».
Ольга поднялась, подошла к стене и снова прижалась ухом к решётке.
В переговорной стало тихо. Потом заговорил всё тот же низкий голос, швейцарец:
— Мы прерываем переговоры до выяснения обстоятельств. Если информация о качестве оборудования подтвердится, мы вернёмся к обсуждению. Но сейчас мы вынуждены уйти.
Послышался шум отодвигаемых стульев.
Ольга отшатнулась от стены. Сердце колотилось где-то в горле. В голове пронеслась мысль: «Сейчас они выйдут, и всё будет кончено».
Она метнулась к двери технической комнаты, распахнула её и выбежала в коридор. Перед ней была дверь переговорной. Секунду она стояла в нерешительности, потом рванула ручку вниз и вошла.
В переговорной было тихо. Коршунов стоял у окна, сжав кулаки. За столом сидели трое иностранцев во главе с седым мужчиной в очках. Напротив них, в углу, примостилась молоденькая переводчица с планшетом, готовая разрыдаться. А у стены, рядом с дверью, стоял Николай Петрович и смотрел на всех с отчаянием.
Все обернулись на вошедшую женщину в серой форме уборщицы с тряпкой в руках.
— Вы кто? — рявкнул Коршунов. — Вон отсюда!
Но Ольга не смотрела на него. Она смотрела на седого мужчину в очках. И заговорила на чистом, литературном немецком языке:
— Господин Вебер, прошу прощения за вторжение. Позвольте мне объяснить недоразумение. То, что вы слышали от переводчика, — это вольный пересказ, искажающий технические характеристики. Реальные параметры оборудования соответствуют вашим требованиям на девяносто восемь процентов. Переводчик не компетентен в технической терминологии. Я могу предоставить вам точные данные, если вы уделите мне десять минут.
В переговорной повисла мёртвая тишина.
Тишина в переговорной была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Коршунов стоял у окна, и лицо его медленно наливалось той самой багровой краской, которую Ольга уже видела вчера. Молоденькая переводчица замерла с открытым ртом, забыв про свой планшет. А седой швейцарец в очках — герр Вебер — медленно повернул голову и уставился на Ольгу поверх очков.
В его взгляде не было удивления. Было напряжённое внимание человека, который только что получил неожиданный, но очень важный сигнал.
Ольга стояла в дверях, всё ещё сжимая в руке влажную тряпку. Серая форменная куртка, растрёпанные волосы, выбившиеся из пучка, испачканные полотером щиколотки. Она выглядела так нелепо в этом дорогом интерьере, среди людей в костюмах за тысячи долларов, что любой другой на её месте провалился бы сквозь землю. Но Ольга смотрела прямо на Вебера, и взгляд её был спокоен.
Коршунов наконец обрёл дар речи.
— Ты что здесь делаешь? — зашипел он, делая шаг в её сторону. — Кто тебя пустил? Немедленно выйди! Это закрытые переговоры!
Он уже почти подбежал к ней, схватил за локоть, но Ольга не двинулась с места. Она лишь чуть повернула голову и посмотрела на него. И снова Коршунову стало не по себе от этого взгляда — взгляда человека, который знает что-то, чего не знают другие.
— Пустите, Владимир Игоревич, — тихо, но твёрдо сказала Ольга. — Я здесь, чтобы помочь.
— Помочь?! — взвизгнул Коршунов. — Чем ты можешь помочь, уборщица? Ты сорвёшь мне сделку! Вон!
Он дёрнул её за локоть сильнее, но тут раздался голос Вебера. Швейцарец произнёс всего одно слово, но оно прозвучало как приговор:
— Стойте.
Все замерли. Вебер поднялся из-за стола и подошёл ближе. Он смотрел на Ольгу с явным интересом.
— Вы говорите на нашем языке, — сказал он по-немецки. — Где вы ему научились?
Ольга высвободила локоть из руки Коршунова, который так и стоял с открытым ртом, ничего не понимая в этом диалоге. Она сделала полшага навстречу Веберу и ответила на том же языке, чётко и плавно:
— Я окончила факультет иностранных языков. Специализация — германская филология. Двадцать лет назад. Потом была аспирантура, преподавание, стажировка в Вене. И переводческая практика. В том числе технический перевод.
Вебер слушал, и в глазах его загорался огонёк. Он обернулся к своим коллегам, двум мужчинам за столом, и быстро сказал что-то по-немецки, слишком быстро для Коршунова, но Ольга поняла каждое слово:
— Феноменально. Женщина, которая моет полы, говорит как профессор. Что здесь вообще происходит?
Коршунов дёргался, пытаясь вклиниться, но его никто не замечал.
— Вы можете объяснить нам, что не так с документацией? — спросил Вебер у Ольги.
— Могу, — ответила она. — Но мне понадобится помощь. Вот этого человека.
Она указала на Николая Петровича, который всё это время стоял у стены, бледный от волнения. Старый мастер смотрел на Ольгу так, словно видел привидение.
— Он работал на этом заводе сорок лет, — продолжала Ольга по-немецки. — Он знает каждый станок, каждую деталь. Если я буду переводить его слова, вы получите точную информацию без искажений.
Вебер кивнул и жестом пригласил Ольгу к столу. Она подошла, положила тряпку на край стола — Коршунов брезгливо поморщился, но промолчал — и повернулась к Николаю Петровичу.
— Николай Петрович, — сказала она по-русски, — расскажите им про станки. Про класс точности, про модернизацию, про всё. Говорите медленно, я буду переводить.
Старый мастер сглотнул, поправил очки и начал:
— Ну, значит, станки у нас с числовым программным управлением, модели 16К20Ф3. Это токарно-винторезные с автоматической сменой инструмента. Они 1987 года выпуска, но в 2005-м и в 2015-м была глубокая модернизация: заменили шпиндельные узлы, поставили новые двигатели и современные системы управления.
Ольга слушала и тут же, без паузы, переводила на немецкий, легко находя эквиваленты для всех технических терминов. Она не запиналась, не задумывалась над словами — они лились сами, будто она всю жизнь только тем и занималась, что переводила разговоры старых мастеров с иностранными делегациями.
Вебер и его коллеги слушали внимательно, делали пометки в своих планшетах. Когда Ольга дошла до фразы «шпиндельные узлы», один из швейцарцев, технический специалист, оживился и задал вопрос. Ольга перевела Николаю Петровичу, тот ответил, Ольга перевела обратно. Завязался настоящий профессиональный диалог, в котором не было места ни Коршунову, ни испуганной переводчице, ни офисному пафосу.
Коршунов стоял у окна и медленно сползал в состояние, близкое к шоку. Он пытался что-то сказать, вмешаться, но никто не обращал на него внимания. Его заместители, сидевшие за столом, переглядывались и не решались открыть рты. Молоденькая переводчица всхлипнула и выбежала из переговорной.
Минут через десять интенсивного обмена информацией Вебер поднял руку, останавливая разговор. Он посмотрел на Ольгу с уважением, которое не часто увидишь на лице крупного бизнесмена.
— Фрау Ольга, — сказал он, — вы только что спасли эту сделку. То, что мы услышали от вас и от этого уважаемого специалиста, — он кивнул на Николая Петровича, — полностью соответствует нашим ожиданиям. Оборудование действительно высокого класса. Мы готовы продолжить переговоры на прежних условиях.
Он повернулся к Коршунову и добавил по-английски, чтобы тот понял:
— Господин директор, у вас работают замечательные люди. Почему они моют полы, а не сидят в отделе международных связей — это ваша проблема. Но сегодня вы обязаны этой женщине успехом вашей компании.
Коршунов открыл рот, закрыл, снова открыл, но ничего не сказал. Он только смотрел на Ольгу, и в его взгляде смешивались ярость, унижение и полное непонимание того, как такое вообще могло произойти.
Вебер протянул Ольге свою визитную карточку.
— Если вы когда-нибудь решите сменить работу, — сказал он с улыбкой, — моя компания будет рада принять такого специалиста. У нас в Цюрихе ценят людей с вашим уровнем и вашим… характером.
Ольга взяла карточку, посмотрела на неё и спрятала в карман куртки, рядом с той самой отвёрткой, которой вчера правила табличку.
— Спасибо, герр Вебер, — сказала она. — Я подумаю.
Через полчаса переговоры возобновились. Ольга вышла из переговорной, забрала свою тележку и отправилась в техническую комнату. Ноги у неё дрожали, а в голове был полный сумбур. Она только что сделала то, чего не должна была делать. Она нарушила все неписаные законы своего положения. И теперь нужно было ждать последствий.
В технической комнате было тихо и душно. Ольга села на диванчик, обхватила голову руками и попыталась успокоиться. Сердце колотилось так, что стучало в висках.
— Что я наделала, — прошептала она. — Что я наделала…
Но где-то в глубине души, под страхом и сомнениями, жило тёплое чувство удовлетворения. Она сделала это правильно. Она помогла Николаю Петровичу. Она спасла завод, на котором работал отец. И она говорила на языке, который любила больше всего на свете, не для того, чтобы угождать начальникам, а для дела.
Прошло около часа. Ольга уже взяла себя в руки и собиралась продолжить уборку, когда в техническую комнату постучали. Дверь приоткрылась, и вошёл Николай Петрович. Он был взволнован, глаза его блестели.
— Оленька, — сказал он дрогнувшим голосом, — спасибо тебе. Ты не представляешь, что ты сделала. Они согласились. Сделку подписали предварительно. Завод будет работать.
Ольга улыбнулась.
— Я рада, Николай Петрович. Правда рада.
— Оленька, — продолжил он, — но как же ты теперь? Тебя же этот… Коршунов… Он же тебя съест.
Ольга пожала плечами.
— Уволят — значит, уволят. Найду другую работу. Может, в другом месте полы мыть.
— Да какие полы! — всплеснул руками старик. — Ты же золото! Ты же профессор!
— Я уборщица, Николай Петрович, — тихо ответила Ольга. — И это пока единственная работа, которая у меня есть.
Они помолчали. Потом Николай Петрович достал из кармана старенький сотовый телефон и протянул ей.
— Дай мне свой номер, Оленька. Если что, я за тебя любому начальнику глотку перегрызу. Свидетелей много было. Ты сделку спасла. Пусть только попробуют тронуть.
Ольга продиктовала номер, и старик ушёл, осторожно прикрыв за собой дверь.
Она осталась одна. В голове шумело, и мысли путались. Она посмотрела на часы. До конца смены оставалось ещё четыре часа. Нужно было работать.
Ольга встала, взяла тележку и вышла в коридор. Она медленно покатила её к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж, как вдруг её окликнули.
— Ольга!
Она обернулась. По коридору к ней быстрым шагом шёл Коршунов. Лицо его было красным, галстук сбит набок, глаза горели бешенством.
— Ты! — зашипел он, подходя вплотную. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты опозорила меня перед швейцарцами! Ты выставила меня идиотом! Кто ты вообще такая, чтобы лезть в мои переговоры?!
Ольга молчала, глядя ему в лицо. Коршунов дышал тяжело, как загнанный зверь.
— Ты уволена! — рявкнул он. — Немедленно! Сдай пропуск и убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было!
Ольга кивнула. Она ожидала этого. Всё внутри сжалось в тугой комок, но внешне она оставалась спокойной.
— Хорошо, Владимир Игоревич, — сказала она. — Я только закончу смену и уйду.
— Никакой смены! — заорал он. — Вон сейчас!
В этот момент из лифта, который находился в конце коридора, вышли двое. Ольга краем глаза заметила их, но не придала значения. Коршунов тоже обернулся на звук и вдруг замер. Лицо его из багрового сделалось серым.
По коридору шёл мужчина лет шестидесяти, в дорогом костюме, с сединой на висках. Рядом с ним — женщина в строгом деловом платье с планшетом в руках. Ольга узнала её: это была помощница генерального директора холдинга, которому принадлежала компания. Самого генерального, бенефициара, она никогда не видела, но догадалась, что это он.
Мужчина подошёл ближе и остановился, глядя на Коршунова.
— Владимир Игоревич, — сказал он ледяным тоном, — мне только что звонил герр Вебер. Он в восторге от вашей компании. Особенно от одного сотрудника, который спас переговоры.
Коршунов открыл рот, но мужчина жестом остановил его и перевёл взгляд на Ольгу.
— Вы, я полагаю, и есть та самая уборщица, которая говорит на пяти языках? — спросил он.
— На трёх, — поправила Ольга тихо. — Немецкий, английский, французский. И немного итальянский.
Мужчина улыбнулся.
— Герр Вебер рассказал мне всю историю. Про ошибку в документах, про ваше вмешательство, про техническую экспертизу. Он сказал, что если бы не вы, сделка бы сорвалась. А это двадцать миллионов евро.
Он помолчал и добавил, глядя на Коршунова:
— Владимир Игоревич, я только что слышал, как вы увольняли этого сотрудника. За что, позвольте спросить?
Коршунов замялся, забегал глазами.
— Она… она нарушила субординацию… не имела права…
— Она спасла вашу сделку, — перебил его генеральный. — И мою компанию. А вы её увольняете.
Он повернулся к Ольге и сказал уже мягче:
— Ольга… простите, не знаю отчества.
— Николаевна, — ответила Ольга.
— Ольга Николаевна, я хочу предложить вам работу. Должность руководителя отдела международных отношений. Оклад — в десять раз больше, чем вы получаете сейчас. Отдельный кабинет, служебная машина, полный соцпакет. Вы согласны?
Ольга смотрела на него и не верила своим ушам. Всё происходящее казалось сном. Она перевела взгляд на Коршунова. Тот стоял бледный, как мел, и молчал.
— Я… мне нужно подумать, — сказала Ольга.
Генеральный удивился.
— Подумать? Обычно на такие предложения не думают.
— Я понимаю, — ответила Ольга. — Но я должна всё взвесить. Можно я отвечу завтра?
Генеральный посмотрел на неё с интересом.
— Хорошо. Завтра. Утром. Мой кабинет, девятый этаж. Жду.
Он кивнул ей, бросил уничтожающий взгляд на Коршунова и пошёл обратно к лифту. Женщина-помощница последовала за ним.
В коридоре остались Ольга, Коршунов и гробовая тишина.
Коршунов долго молчал, потом развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Ольга смотрела ему вслед, и в душе её не было ни злорадства, ни торжества. Была только усталость.
Она взялась за тележку и покатила её дальше. Смена ещё не закончилась. А полы нужно было мыть в любом случае.
Ольга доделала смену до конца. Она мыла полы в бухгалтерии, протирала подоконники в коридорах, собирала мусор из корзин в открытом пространстве, где весь день стучали клавиши и гудели голоса. Никто не обращал на неё внимания. Для всех она была просто женщиной в серой форме, частью интерьера. И только иногда кто-то из менеджеров бросал быстрый взгляд — то ли удивлённый, то ли любопытный — и тут же отводил глаза.
Слух о том, что случилось в переговорной, уже разошёлся по офису. Ольга чувствовала это по шепоткам за спиной, по внезапно наступающей тишине, когда она проходила мимо кулеров с водой. Но никто не подошёл, не заговорил. Слишком странная, слишком непонятная история. Уборщица, которая говорит по-немецки, как профессор, и спасает миллионные сделки. В это трудно было поверить, и проще было сделать вид, что ничего не случилось.
В шесть вечера Ольга сдала инвентарь, переоделась в раздевалке и вышла из офиса. Вечерний город встречал её ветром и первыми каплями дождя. Она дошла до остановки, села в автобус и всю дорогу смотрела в тёмное окно, за которым проплывали огни, вывески, лица. Мысли в голове были тяжёлыми и вязкими, как густой кисель.
Дома ждала Марина. Сестра сидела на кухне с ноутбуком, но, едва услышав скрежет ключа в замке, выскочила в коридор.
— Ну? — спросила она с порога. — Рассказывай! Мне уже Николай Петрович звонил! Он мне такое рассказал! Ты что, в переговоры влезла? Ты с ума сошла?
Ольга молча разулась, повесила куртку на вешалку и прошла на кухню. Села на табуретку, положила руки на стол и уставилась в одну точку.
— Оль! — Марина села напротив и заглянула ей в лицо. — Ты чего молчишь? Испугалась? Уволили?
— Уволили, — тихо ответила Ольга. — А потом предложили работу.
Марина замерла с открытым ртом.
— Что значит — уволили и предложили? Ты можешь по-человечески рассказать?
Ольга вздохнула и начала рассказывать. Про то, как услышала разговор в переговорной, про Николая Петровича, про то, как вошла и заговорила с Вебером, про технические детали и про то, как швейцарцы изменили решение. Про Коршунова, который уволил её в коридоре. И про генерального директора холдинга, который появился в самый последний момент и сделал предложение.
Марина слушала, не перебивая, только глаза её становились всё круглее.
— Десять раз больше? — переспросила она, когда Ольга закончила. — Отдельный кабинет? Машина? И ты сказала — подумаю?
— Да.
— Ты сумасшедшая, — выдохнула Марина. — Тебе такие деньги предлагают, а ты думаешь!
Ольга подняла на неё усталые глаза.
— А ты не понимаешь? Он же меня не за знания позвал. Он меня позвал, потому что так получилось. Потому что швейцарцы похвалили. А завтра придёт кто-то другой, и что? Я снова буду чужой? В этом костюме, в этом кабинете? Я же там никто.
— Ты — лучший переводчик, которого я знаю, — твёрдо сказала Марина. — Ты профессор. Ты работала в Торгово-промышленной палате. Ты стажировалась в Вене. Какая разница, кто тебя позвал и почему? Ты можешь делать эту работу. Ты уже сделала её сегодня. Блестяще.
Ольга покачала головой.
— Дело не в этом. Дело в том, что я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что все будут смотреть на меня и вспоминать, как я полы мыла. Боюсь, что Коршунов останется и будет меня травить.
— Коршунов? — переспросила Марина. — А он при чём? Он же тебя уволил. Его самого, наверное, уволят после такого.
— Не уволят, — вздохнула Ольга. — Такие, как он, не увольняются. Они цепляются за кресла зубами.
Марина помолчала, потом встала, налила чайник и поставила на плиту.
— Знаешь что, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты всегда была умной. И всегда боялась. В институте боялась, что кафедру закроют, и она закрылась. На бирже боялась, что заказов не будет, и их почти не было. А теперь тебе дают шанс, а ты опять боишься. Может, хватит?
Ольга ничего не ответила. Она сидела и смотрела, как закипает чайник, как пар поднимается к потолку, как запотевают окна. Где-то в глубине души она знала, что сестра права. Но страх был сильнее.
Ночью она почти не спала. Ворочалась, вставала, пила воду, смотрела в потолок. Перед глазами стояли лица: Коршунов с его багровым бешенством, Вебер с его уважением, генеральный с его холодным интересом. И своё собственное лицо в мутном зеркале технической комнаты — испуганное, усталое, чужое.
Утром она встала затемно, оделась тщательнее обычного. Не в форму — форма осталась в раздевалке, и Ольга знала, что больше никогда её не наденет. Она надела тёмно-синий костюм, который купила пять лет назад на распродаже для редких выходов в институт, и белую блузку. Посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела немолодая, усталая женщина с сединой в волосах и глубокими морщинами у глаз. Но в глазах этих было что-то новое — может быть, решимость, может быть, отчаяние.
Марина уже ушла на работу, оставив на столе записку: «Ты справишься. Я верю». Ольга скомкала записку, сунула в карман и вышла из дома.
В офис она приехала к девяти. В холле первого этажа было людно — менеджеры, секретари, курьеры. Ольга прошла к лифтам, нажала кнопку девятого этажа. В лифте, кроме неё, стояли две молодые девушки из бухгалтерии. Они покосились на её костюм, но не узнали — никогда не смотрели на уборщицу достаточно внимательно, чтобы запомнить лицо.
На девятом этаже было тихо. Здесь располагалось руководство холдинга — ковровые дорожки, картины на стенах, мягкий свет. Ольга подошла к приёмной, открыла дверь и увидела ту самую женщину-помощницу, что была вчера с генеральным.
— Ольга Николаевна? — спросила женщина, поднимаясь из-за стола. — Проходите, вас ждут.
Она провела Ольгу к массивной двери из тёмного дерева, постучала и открыла.
Генеральный сидел за огромным столом, заваленным бумагами. Увидев Ольгу, он поднялся и сделал шаг навстречу.
— Проходите, садитесь, — сказал он, указывая на кресло. — Кофе? Чай?
— Чай, если можно, — ответила Ольга и села.
Генеральный кивнул помощнице, та исчезла. Он сел напротив, сложил руки на столе и внимательно посмотрел на Ольгу.
— Я вчера говорил с герром Вебером, — начал он. — Он очень высоко отозвался о вас. Сказал, что таких специалистов, как вы, днём с огнём не сыщешь. Особенно в техническом переводе.
Ольга молчала, ожидая продолжения.
— Я навёл справки, — продолжал генеральный. — Вы действительно работали на кафедре, преподавали, переводили на высшем уровне. А потом что-то случилось. Что?
— Кафедру закрыли, — коротко ответила Ольга. — Сокращение. А потом мама заболела, нужно было время ухаживать. Когда вернулась на рынок, оказалось, что я никому не нужна. Возраст.
Генеральный кивнул, словно ожидал этого.
— Возраст — это ерунда, — сказал он. — Если человек умеет работать. Я сам в пятьдесят пять только на эту должность попал. А до этого двадцать лет заводом руководил.
Он помолчал.
— Вы знаете, что Коршунов вчера написал заявление? По собственному желанию. Я его не увольнял, хотя мог бы. Он сам понял, что после всего, что случилось, оставаться здесь не может.
Ольга удивлённо подняла брови. Этого она не ожидала.
— Так что ваше главное опасение, я полагаю, снято, — усмехнулся генеральный. — Работать под его началом вам не придётся.
Он пододвинул к ней лист бумаги.
— Здесь проект трудового договора. Оклад, условия, социальный пакет. Посмотрите, если что-то не устроит — скажите, обсудим.
Ольга взяла лист, пробежала глазами по строчкам. Цифры, которые она там увидела, заставили её сердце пропустить удар. Это было даже больше, чем вчерашнее обещание.
— Почему вы мне это предлагаете? — спросила она, поднимая глаза. — Вы меня совсем не знаете. Я могла бы оказаться случайностью.
Генеральный улыбнулся.
— Случайности не спасают сделки на двадцать миллионов. И не говорят на трёх языках так, что швейцарцы просят визитку. Я в людях разбираюсь, Ольга Николаевна. Тридцать пять лет управленческого стажа. Вы — тот редкий случай, когда человек на своём месте, просто это место было занято кем-то другим.
Он встал и подошёл к окну.
— У нас большие планы. Европейское направление будет расти. Нам нужен человек, который понимает не только язык, но и технику, и культуру, и менталитет. Вы это умеете. А остальному научитесь.
Ольга молчала, глядя на договор. В голове проносились мысли: о Марине, об ипотеке, о маме, об отце, о заводе, о долгих годах, когда она чувствовала себя ненужной, выброшенной на обочину жизни.
— Я согласна, — сказала она тихо.
Генеральный обернулся.
— Отлично. Тогда с понедельника выходите. Кабинет подготовят, познакомитесь с отделом. А пока — отдыхайте. Чувствую, что вчерашний день был для вас непростым.
Ольга встала, хотела что-то сказать, но вдруг остановилась.
— Можно спросить?
— Да.
— Что будет с Николаем Петровичем? С тем мастером, который вчера был на переговорах?
Генеральный удивлённо поднял бровь.
— А что с ним должно быть?
— Он заводу всю жизнь отдал, — сказала Ольга. — Он лучший специалист по этому оборудованию. Если сделка состоится, его знания пригодятся. А ему семьдесят лет, и он работает консультантом за копейки.
Генеральный смотрел на неё с интересом.
— Вы за него просите?
— Я не прошу. Я просто говорю, как есть. Без таких, как он, завод не выживет. И сделка бы не состоялась без него.
Генеральный усмехнулся.
— Хорошо, Ольга Николаевна. Я запомню. Приходите в понедельник, и мы обсудим, как использовать кадровый резерв вашего… знакомого.
Ольга кивнула, попрощалась и вышла из кабинета. В приёмной она задержалась на секунду, глядя на себя в большое зеркало в позолоченной раме. Женщина в синем костюме с сединой в волосах смотрела на неё спокойно и уверенно.
— Ты справишься, — сказала она себе шёпотом.
В лифте она спускалась одна. На втором этаже двери открылись, и вошла женщина в серой форме с тележкой для уборки. Новая сотрудница, молодая, лет тридцати, испуганная. Она посторонилась, чтобы не мешать, и уткнулась взглядом в пол.
Ольга посмотрела на неё и вдруг сказала:
— Доброе утро.
Женщина подняла глаза, удивлённо кивнула и снова опустила.
Лифт остановился на первом этаже. Ольга вышла и направилась к выходу. На улице светило солнце, и дождь, который моросил вчера, кончился. Воздух был свежим и чистым.
Она достала телефон и набрала Марину.
— Алло? — раздался взволнованный голос сестры.
— Я согласилась, — сказала Ольга. — С понедельника выхожу.
В трубке повисла тишина, а потом Марина заорала так, что Ольге пришлось отодвинуть телефон от уха:
— Я знала! Я знала! Поздравляю! Ты молодец! Мы это отмечаем сегодня! Я куплю торт!
Ольга улыбнулась.
— Торт не надо. Просто приезжай пораньше.
— Приеду! Обязательно!
Ольга убрала телефон и пошла к остановке. Мимо проносились машины, спешили люди, где-то играла музыка. Город жил своей обычной жизнью. И Ольга вдруг почувствовала, что она тоже часть этой жизни — не тень, не пустое место, а живой человек со своим голосом, своей историей и своим будущим.
Вечером они сидели на кухне. Марина притащила огромный торт, который они ели ложками прямо из коробки, и болтали без умолку. Ольга рассказывала про генерального, про договор, про кабинет. Марина хохотала, вспоминая вчерашний ужас.
— А представляешь, если бы ты не вошла тогда? — говорила она. — Сидела бы сейчас в технической комнате и тряпки перебирала.
— Я и так там сидела, — улыбнулась Ольга. — И тряпки перебирала.
— Ну вот, — подытожила Марина. — А теперь у тебя свой кабинет на девятом этаже. И машина служебная.
— Машину я, наверное, не возьму, — задумчиво сказала Ольга. — Я за рулём тридцать лет не сидела. Лучше на метро.
— Чудачка, — рассмеялась Марина. — Тебе дают — ты бери. А там разберёшься.
Они помолчали. За окном стемнело, и в соседних домах зажглись окна.
— Слушай, — вдруг сказала Марина. — А что с Коршуновым? Правда уволился?
— Правда, — ответила Ольга. — Генеральный сказал, сам написал заявление.
— Вот и правильно, — удовлетворённо кивнула Марина. — Поделом ему. Нечего было умных людей обижать.
Ольга ничего не ответила. Она думала о Коршунове. О том, как он стоял в коридоре, красный, растерянный, уничтоженный. О том, как всего один день изменил всё. И о том, как тонка грань между унижением и триумфом.
Ночью, лёжа в постели, она смотрела в потолок и улыбалась. Впервые за долгие годы у неё не было страха перед завтрашним днём. Был только покой и лёгкое, почти забытое чувство предвкушения.
В понедельник утром Ольга подошла к стеклянным дверям офиса с новым чувством. Раньше она входила через служебный вход, с задней стороны здания, где пахло мусорными баками и стояли тележки грузчиков. Сегодня она вошла через главный вход, вместе с потоком менеджеров в дорогих пальто и с кожаными портфелями.
Она всё ещё немного робела в своём синем костюме. Костюм был старый, купленный ещё в те времена, когда она ездила на конференции, и теперь она остро чувствовала, как он отличается от тех безупречных нарядов, что мелькали вокруг. Но она заставила себя выпрямить спину и идти уверенно.
На ресепшене сидела новая девушка. Старая, видимо, уволилась или её перевели. Девушка подняла голову, взглянула на Ольгу и вежливо улыбнулась.
— Доброе утро. Вы к кому?
— Я Ольга Николаевна, — сказала Ольга. — Новый руководитель отдела международных отношений. Мне на девятый.
Девушка на мгновение замерла, вглядываясь в лицо Ольги, словно пытаясь сопоставить услышанное с тем, что она знала об уборщицах из слухов. Но профессиональная выучка взяла верх.
— Да, конечно, — сказала она. — Вам на девятый, двадцать третий кабинет. Лифт направо.
В лифте Ольга ехала одна и смотрела на своё отражение в полированной стене. Женщина в зеркале выглядела старше, чем ей хотелось бы, и немного испуганной. Но глаза смотрели твёрдо.
На девятом этаже её встретила та же помощница, что и в прошлый раз. Сегодня она была ещё приветливее.
— Ольга Николаевна, проходите, я провожу вас в кабинет. Геннадий Сергеевич просил передать, что зайдёт позже, познакомиться поближе. А пока — осваивайтесь.
Кабинет оказался небольшим, но светлым. Окно выходило на юго-запад, и утреннее солнце заливало письменный стол, два кресла для посетителей и стеллаж с папками. На столе уже стоял компьютер, лежала стопка бумаг и даже ваза с живыми цветами.
— Если что-то понадобится, — сказала помощница, — мой кабинет рядом. Зовут меня Ирина.
Она вышла, и Ольга осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела вниз, на крыши машин, на людей, которые казались муравьями, и вдруг почувствовала головокружение. Не от высоты — от нереальности происходящего.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала Ольга.
Дверь открылась, и вошла женщина лет тридцати в строгом тёмно-сером платье. Она выглядела напряжённой и смотрела на Ольгу с плохо скрываемым любопытством.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я Елена, заместитель начальника отдела. Мы с вами не знакомы, я работаю здесь три года. Геннадий Сергеевич попросил меня ввести вас в курс дел.
Ольга кивнула.
— Очень приятно, Елена. Садитесь, пожалуйста. Рассказывайте.
Елена села в кресло, положила на стол тонкую папку и начала говорить. Говорила она сухо, официально, но Ольга чувствовала за этой сухостью настороженность. Конечно, она понимала: пришёл новый начальник, да ещё с такой невероятной историей. Конечно, в отделе все только об этом и судачат.
— …текущие проекты, — говорила Елена, — контракты с немецкими партнёрами, итальянские заказы, французские поставки. Здесь вся документация, — она кивнула на папку. — Если будут вопросы, я в соседнем кабинете.
Она поднялась и уже у двери обернулась.
— Это правда, что вы раньше здесь уборщицей работали?
Ольга встретила её взгляд спокойно.
— Правда.
Елена помолчала, потом коротко кивнула и вышла.
Ольга вздохнула и открыла папку. Документы были на трёх языках, часть требовала срочного ответа. Она углубилась в чтение, и постепенно мир вокруг исчез. Остались только слова, цифры, даты, условия поставок. Это было знакомо, это было её стихией.
Через час в кабинет заглянул Геннадий Сергеевич.
— Ну как, осваиваетесь? — спросил он, присаживаясь на край стула.
— Да, спасибо, — ответила Ольга. — Документы смотрю.
— Хорошо. Я, собственно, вот зачем зашёл. Герр Вебер прислал подтверждение по сделке. Завтра приезжает их технический специалист, окончательно согласовать детали. Хочу, чтобы вы вели переговоры. Сами.
Ольга подняла глаза.
— Я? Но у меня же нет опыта ведения переговоров. Я только переводила.
— Вы в прошлый раз не только переводили, — усмехнулся Геннадий Сергеевич. — Вы убедили их остаться. Это дорогого стоит. Так что завтра в десять. Встречаете, ведёте, подписываете. Я буду рядом, но на подстраховке.
Он встал и уже в дверях добавил:
— И Ольга Николаевна. Не бойтесь. Вы это умеете.
Он ушёл, а Ольга ещё долго сидела, глядя в одну точку. Завтра. Переговоры. Она. Одна.
Весь день она провела над документами, вникая в детали, сверяя цифры, делая пометки. К вечеру голова гудела, но она чувствовала странное удовлетворение. Работа захватывала, как захватывает сложная задача, которую наконец-то можно решить.
Домой она приехала поздно. Марина уже была на кухне и при виде сестры вскочила.
— Ну как? Рассказывай!
Ольга сняла туфли, прошла к столу и села.
— Завтра сама веду переговоры со швейцарцами.
Марина открыла рот.
— Ты шутишь? Ты же первый день!
— Не шучу, — вздохнула Ольга. — Генеральный так решил.
— Ну ты даёшь, — протянула Марина. — А боишься?
— Боюсь, — честно ответила Ольга. — Но делать нечего.
Ночью она почти не спала. Лежала с открытыми глазами, прокручивала в голове возможные варианты разговора, вспоминала лица швейцарцев, их манеру говорить, их вопросы. К утру она чувствовала себя выжатой, но собранной.
В офис она приехала за час до переговоров. Переоделась в тот же синий костюм (другого у неё просто не было), проверила документы, выпила кофе. Ровно в десять Ирина приоткрыла дверь:
— Делегация приехала, Ольга Николаевна. Проводить в переговорную?
— Да, сейчас иду.
Ольга встала, поправила воротничок блузки и вышла в коридор. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя идти ровно и спокойно.
В переговорной уже сидели трое: герр Вебер, его технический специалист, которого Ольга помнила по прошлому разу, и ещё один мужчина, незнакомый. Геннадий Сергеевич сидел во главе стола и что-то писал в планшете.
Увидев Ольгу, Вебер поднялся и улыбнулся.
— Фрау Ольга! Рад видеть вас. И в новом качестве, — сказал он по-немецки.
Ольга ответила на том же языке, приветствуя делегацию. Она говорила спокойно, чётко, и с каждым словом страх отпускал. Она знала этот язык, знала этих людей, знала предмет разговора. Она была на своём месте.
Переговоры длились три часа. Обсуждали детали поставок, сроки, гарантии, технические параметры. Ольга вела разговор уверенно, переходя с немецкого на английский, когда нужно было уточнить детали с Геннадием Сергеевичем, и обратно. К концу встречи все документы были подписаны.
Когда швейцарцы ушли, Геннадий Сергеевич подошёл к Ольге и протянул руку.
— Поздравляю. Вы справились блестяще.
Ольга пожала его руку и вдруг почувствовала, что у неё дрожат колени. Адреналин схлынул, и навалилась усталость.
— Спасибо, — сказала она тихо.
В коридоре её ждала Елена. Смотрела она теперь совсем иначе — с уважением.
— Я слышала, как вы говорили, — сказала Елена. — Это было здорово. Я бы так не смогла.
Ольга улыбнулась.
— Сможете. Научитесь.
Прошло восемь месяцев.
Ольга сидела в своём кабинете и смотрела в окно. За окном был ноябрь, серый и дождливый, но в кабинете было тепло и уютно. На стене, рядом с дипломом о высшем образовании, висел смешной листок — график дежурств уборщиц, который Ольга когда-то стащила из технической комнаты. Она повесила его в первый же месяц работы, чтобы не забывать, откуда пришла.
За восемь месяцев многое изменилось. Ольга теперь уверенно вела переговоры, подписывала контракты, ездила в командировки в Европу. Коллеги перестали коситься и приняли её как свою. Геннадий Сергеевич был доволен и не раз говорил, что она лучшее его кадровое приобретение за последние годы.
Но кое-что осталось неизменным.
В дверь постучали, и вошла Таня — та самая молодая уборщица, которую Ольга встретила в лифте в свой первый день на новой должности. Таня работала здесь уже полгода, и они подружились. Ольга часто заходила в техническую комнату, пила с ней чай, рассказывала про своих коллег. Таня сначала робела, но потом привыкла.
— Ольга Николаевна, — сказала Таня, заглядывая в кабинет, — извините, что отвлекаю. Тут беда у нас. Инструкция на итальянском к новому пылесосу, а мастер в отпуске. Никто не понимает, как его собирать. А он дорогой, немецкий, страшно сломать. Вы не поможете?
Ольга улыбнулась.
— Конечно, Таня. Давай сюда.
Таня протянула мятые листы с мелким текстом и схемами. Ольга пробежала глазами по строчкам.
— Тут всё просто, — сказала она. — Смотри: сначала устанавливаешь фильтр, вот этот, потом подключаешь шланг к этому разъёму. Не перепутай, тут два разъёма, один для воды, другой для пыли. А это регулятор мощности, видишь значок?
Таня кивала, вникая. Потом вздохнула:
— Спасибо огромное. А то мы уже полдня мучаемся. А этот пылесос, говорят, сам ковры чистит, если правильно настроить.
— Чистит, — подтвердила Ольга. — Я такой видела в командировке. Хорошая техника.
Таня забрала инструкцию, но у двери остановилась.
— Ольга Николаевна, а у вас на блузке пятно. Кофе, наверное. Давайте я выведу, у нас есть специальное средство.
Ольга посмотрела на себя. Действительно, пятно — видимо, торопилась утром и пролила.
— Давай, — согласилась она. — А я покажу, как правильно.
Она встала, взяла со стола салфетку, намочила её в стакане с водой и, пока Таня возилась со средством, быстро и ловко промокнула пятно.
— Видишь, — сказала она, — сначала нужно промокнуть, а не тереть. Иначе въестся.
Таня смотрела на неё с восхищением.
— Вы всё умеете, — сказала она.
Ольга рассмеялась.
— Не всё. Но кое-что умею.
Вечером, закончив дела, Ольга спустилась на первый этаж. Ей нужно было забрать документы в приёмной, но путь лежал мимо технической комнаты. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился запах чая и тихие голоса.
Ольга заглянула. В комнате, на старом диванчике, сидели Таня и ещё две уборщицы — пожилая Зина и молчаливая Гуля. Они пили чай из треснутых кружек и что-то обсуждали.
— Ольга Николаевна! — всплеснула руками Зина. — Заходите, чайку попейте. У нас плюшки есть.
Ольга улыбнулась и вошла. Она села на краешек дивана, взяла кружку с отбитой ручкой — точно такую же, из какой пила сама восемь месяцев назад. Чай был горячий и сладкий.
— Ну как вы тут? — спросила она.
— Да нормально, — ответила Зина. — Новый пылесос освоили, спасибо вам. А то без вас мы бы пропали.
— Не пропали бы, — возразила Ольга. — Вы и без меня справлялись.
— Справлялись, — кивнула Зина. — Но с вами легче.
Они помолчали. Гуля, которая обычно не разговаривала, вдруг сказала:
— Ольга Николаевна, а правда, что вы по-ихнему говорите, как они сами?
— Правда, — ответила Ольга.
— И как это? — спросила Гуля с любопытством. — Трудно?
— Трудно, — призналась Ольга. — Но если учиться, то можно.
В дверях появилась Марина. Сестра забежала после работы, как иногда делала, чтобы вместе ехать домой.
— Оль, ты здесь? А я тебя в кабинете ищу, — сказала она и, увидев компанию, улыбнулась. — О, чай! А плюшки есть?
— Есть, — засуетилась Зина. — Садись, Мариночка.
Марина плюхнулась на диван рядом с Ольгой, взяла плюшку и откусила большой кусок.
— Слушай, — сказала она с набитым ртом, — а ведь тебя в Москву зовут, говорят. Повышение.
Ольга кивнула.
— Зовут. Геннадий Сергеевич предлагал. Должность в центральном офисе, оклад ещё выше.
— И что? — Марина перестала жевать. — Ты откажешься?
Ольга посмотрела на неё, потом на Таню, на Зину, на Гулю. На старый диванчик, на треснутые кружки, на график дежурств, висящий на стене в её кабинете.
— Откажусь, — сказала она. — Я здесь нужнее.
Марина удивилась.
— Здесь? В уборщицах?
— Не в уборщицах, — улыбнулась Ольга. — Здесь. В этом городе. На этом заводе. С этими людьми.
Она взяла кружку и отпила чай.
— Я восемь месяцев моталась по командировкам. В Цюрих, в Берлин, в Милан. Хорошо, интересно. А возвращаюсь — и понимаю, что дома лучше. Здесь моя жизнь. Мой город. Моя сестра. Мои друзья.
Она кивнула на Таню.
— И мои уборщицы, которые без меня инструкции не прочитают.
Таня засмеялась.
— Ольга Николаевна, вы нас балуете. Мы уже сами многое умеем.
— Знаю, — ответила Ольга. — Но без меня вам всё равно скучно.
Они допили чай, попрощались и вышли на улицу. Ночь была холодная, но сухая. Звёзды светили ярко, и морозный воздух щипал ноздри.
— Ты правда останешься? — спросила Марина, когда они шли к остановке.
— Правда, — ответила Ольга. — Я своё намыкалась по чужим углам. Хочется дома.
Марина взяла её под руку.
— А я боялась, что ты уедешь. И останусь одна.
— Не одна, — улыбнулась Ольга. — У тебя есть я. А у меня есть ты.
Они дошли до остановки, сели в автобус и поехали домой. В автобусе было тепло, пахло мокрой одеждой и бензином. Ольга смотрела в окно на проплывающие огни и думала о том, как странно устроена жизнь. Восемь месяцев назад она мыла полы в этом городе и боялась, что её уволят. А теперь она сама решает, где ей работать и с кем.
Автобус остановился у их дома. Они вышли, вошли в подъезд, поднялись на седьмой этаж. В квартире было темно и тихо. Ольга включила свет на кухне, поставила чайник.
— Слушай, — сказала Марина, снимая пальто, — а что с Николаем Петровичем? Он как?
— Хорошо, — ответила Ольга. — Я его устроила консультантом на завод. Он теперь учит молодёжь работать на станках. Довольный ходит.
— Молодец, — кивнула Марина. — Заслужил.
Чайник закипел. Ольга заварила чай, разлила по кружкам. Свою взяла ту самую, с отбитой ручкой, которую принесла из технической комнаты в первый месяц работы.
— Ты всё ещё из неё пьёшь? — удивилась Марина.
— А почему нет? — ответила Ольга. — Хорошая кружка. Удобная. И ручка не мешает.
Марина покачала головой и засмеялась.
— Ты неисправима, Ольга Николаевна.
— Наверное, — улыбнулась Ольга. — Но мне нравится.
Они сидели на кухне, пили чай и смотрели в окно. За окном горели огни большого города, где-то лаяли собаки, проезжали машины, шла обычная ночная жизнь. А здесь, в маленькой квартире на седьмом этаже, было тепло и спокойно.
Ольга думала о том, что всё сложилось правильно. Не так, как она планировала, не так, как мечтала когда-то в молодости. Но правильно. Потому что теперь она знала: счастье не в должности и не в деньгах. Счастье — когда ты на своём месте, когда рядом те, кто тебе дорог, и когда ты можешь быть полезной.
Она допила чай, встала и подошла к окну. За стеклом мерцали звёзды. Где-то далеко, в Цюрихе, сейчас тоже кто-то смотрел на небо и думал о делах. А здесь, в этом городе, начиналась её новая жизнь — простая, понятная, своя.
— Марин, — сказала она, не оборачиваясь.
— А?
— Спасибо, что ты у меня есть.
Марина подошла и обняла её сзади.
— И ты у меня есть, Оль. И это главное.
Они стояли у окна и смотрели на звёзды. Им обеим было хорошо.