Из "Записок" Федора Антоновича Рейнбота
Озабочиваясь определением меня на службу, покойный отец мой (Антон фон Рейнбот) обратился (взяв меня с собою) к графу Канкрину (Егор Францевич), и передал ему письмо от статс-секретаря Вилламова (Григория Ивановича), в котором последний, с разрешения вдовствующей императрицы Марии Федоровны, ходатайствовал "об определении меня на службу в министерстве финансов".
Прочитав письмо, министр обратился к моему отцу со словами:
- Да, молодые люди имеют понятие о солнце, но забывают, что и луна имеет свое значение. Сына вашего я определю.
Я был определен (1827 г.) в особенную канцелярию по кредитной части; в мае 1829 года меня перевели, по приказанию министра, в его "секретную канцелярию", о существовании которой я не знал. Как во время службы в кредитной, так в числясь канцелярским чиновником секретной канцелярии, я был в числе дежурных чиновников при министре.
Проходя однажды через дежурную комнату, министр не оставил без одобрительного внимания мое занятие: я читал книгу "Наука о государственных финансах" Людвига Якоба; другой раз читал я поэму "Карелия, или заточение Марфы Иоанновны Романовой" (Ф. Н. Глинка), он взял книгу и возвратил, потом с разными пометками; книга моя кем-то была зачитана.
Два или три лета министр жил в здании Лесного Института, куда и я приходил из деревни Гражданки (где жил у моего отца). Однажды, позвав меня, дежурного, (звонком в два удара; для камердинера был один удар), министр дал мне немецкую и французскую книгу и пригласил читать; прослушав некоторое время, он мне сказал: - Я не сомневаюсь, что читать вы умеете, - но читать вслух - это разница.
На другой день я был назначен штатным читающим чиновником, 3 раза в неделю после обеда (за его обеденным столом; он это непременно требовал), иногда до поздней ночи. Отпуская меня однажды (в конце августа) из Лесного института во 2-м часу пополуночи, он мне подарил, как бы для защиты в случае опасности, при проходе лесом до деревни Гражданки, палку из срубленной им самим в лесу сосны, с вырезанной на верхнем конце собачьей мордой, собственноручной работы; в другие раза давал провожатого.
Жил граф Канкрин также в летнем дворце Петра I. Случилось мне, во время одной из его прогулок по Летнему саду, с ним встретиться, но уже на таком близком расстоянии, что я не мог своротить в сторону; между тем мне это следовало сделать, так как я, быв в виц-мундире, имел на голове какой- то зеленый складной картуз.
По возвращении с прогулки граф застал меня в комнате перед его кабинетом; проходя мимо меня, он проговорил: - Такие шапки носят только мастеровые. После этого мне оставалось только удалиться, что я и сделал; но граф велел меня воротить и встретил уже с обыкновенным неоценимым приветом. На вопрос его, чего я желаю, я дал ответ в виде записки, в которой просил о выдаче мне денежного пособия; просьба моя была, как и всегда, удовлетворена. Перенесусь теперь в дом министра финансов.
Граф передал в секретную канцелярию сочинение немецкого учёного Гермбштедта "Начертание технологии". Заглянул я раз, другой в эту, для меня, как воспитанника бывшего пансиона Царскосельского лицея, "terra incognita", я все-таки, немедля нисколько, приступил к выполнению родившейся у меня мысли: перевести эту книгу на русский язык. Одолев, усидчивой работой, часть труда, я решился сказать графу о моем занятии.
- Это хорошее дело; вы переведите, а я вам дам деньги на напечатание, - вот что сказал граф, просмотрев мою рукопись. Можно ли было ожидать такой сочувственный привет случайному занятию? Да, можно, потому что это был граф Канкрин.
Через год перевод был окончен; напечатан за казенный счет, всё издание мне было подарено, и из этого подарка, куплено 100 экз. (2000 р.), по приказанию министра, для учебных заведений министерства финансов.
Не довольствуясь этим, незабвенный мой благодетель представил экземпляр моего перевода государыне императрице Александре Федоровне, и я получил перстень, осыпанный алмазами; другой экземпляр великой княгине Елене Павловне, и я получил золотую табакерку.
Впоследствии граф поручал мне переводить другие разные технические сочинения с немецкого языка на русский, и ни одна работа не была им оставляема без щедрого вознаграждения. Затрудняясь, при переводе одного сочинения, в приискании технических слов на русском языке (ведь технических лексиконов тогда вовсе не было), я сказал об этом графу:
- А вы выпишите немецкие слова, а я вам переведу на русский, - был его ответ (до сих пор хранится у меня, как само собою разумеется, сделанная мною выписка с написанными графом, собственноручно, переводными словами).
Тяжело для меня воспоминание о следующем эпизоде во время моей службы.
Но доброе сердце графа руководило им, а потому я только "упоминаю" об этом эпизоде. Кроме меня был определён в секретную канцелярию Владимир Григорьевич Бенедиктов (известный своими стихотворениями), который, по почти ежедневным занятиям в кабинете у графа, занимал место секретаря; под его диктовку он писал разные секретные бумаги и даже наброски лекций (по науке о финансах и политической экономии), которые граф читал Наследнику Цесаревичу (Александр Николаевич).
Я "завидовал" Бенедиктову; мне хотелось быть при графе не только каждый день, но даже целый день. В январе 1839 года я получил, неожиданно, письмо от Бенедиктова, в котором он меня уведомлял, что получил в мае месяце отпуск и что граф намерен назначить меня на его место; но чтобы я сохранил это в тайне.
Чувства, которые возбудило во мне это "дорогое письмо", возобновились во мне и теперь, когда я пишу эти строки... Наконец, наступил месяц май. Накануне дня моей первой очереди я тяжко заболел. Во время болезни меня предупредил один из сослуживцев, что мои дела "не хорошо стоят" (как он писал мне).
Едва поправившись (через 3 недели), я явился на дачу (близ Каменноостровского моста), куда граф переехал (там была и для меня квартира). Проходя через дежурную комнату, граф мне сказал: - Для чтения я уже имею чиновника, что касается дежурств, Княжевич (тогда директор общей канцелярии) вам скажет.
Я явился на другой день; граф был в городе; по возвращении, пройдя через дежурную комнату, он выразил сильное неудовольствие, по одному случаю, против Княжевича и затем, увидев меня, сказал: - Сегодня вы, господин Рейнбот, могли бы и не приходить.
Как эти слова на меня подействовали, поймет каждый, обративший внимание на всё вышеописанное. Недолго, к счастью, пришлось мне отыскивать загадочную причину этой внезапной перемены графа в отношении меня; она оказалась вынужденной; в действительности же он не лишил меня своего неоценимого, ничем незаслуженного расположения.
Через неделю после этого перелома в моем положении, открылась вакансия члена комитета в технологическом институте. Директор департамента мануфактур представил графу список чиновников для особых поручений, для выбора на помянутую вакансию; граф, назначая меня, сказал, как передал мне директор (Я. А. Дружинин): - Я давно хотел туда определить кого-нибудь "из моих".
При вступлении моем (в 1841 году) в брак, он исходатайствовал мне всемилостивейшее денежное пособие, без моей о том просьбы и без чьего-либо ходатайства.
В то время бывал, во вторник на 1-й недели великого поста, маскарад для не православных; маскарад этот посещал и граф; я никогда там не бывал, но мне хотелось представить графу мою жену, и мы посетили с ней Большой театр; при встрече с нами, граф остановился и любовно приветствовал, но не упустил сделать мне замечание, что, "так как жена моя православного вероисповедания, то мне не следовало быть с нею, в этот вечер, в маскараде".
За два года до своей кончины, граф, отправляясь в отпуск, заграницу, передал своему товарищу Федору Павловичу Вронченко список немногих чиновников, в числе которых и я находился, для назначения их на штатные места в образовавшейся тогда экспедиции депозитных билетов, и сказал при том: "не забудьте моих".
От предложенного мне места я отказался. На переданный Ф. П. Вронченко ответ, он сказал: - Ну, по крайней мере, не скажет, что "царь жалует, а псарь не жалует".
В фельетоне одной газеты о графе Канкрине, было упомянуто, что граф не считал пишущих стихи людьми, способными на что-либо дельное и серьезное; между тем в его канцелярии по секретной части служили два поэта: Бенедиктов и Гернет (Жуковский), а в общей канцелярии: Кукольник (Нестор Васильевич) и Деларю (Михаил Данилович); князь Вяземский (Петр Андреевич) служил также в одном из его департаментов.
Экземпляр стихотворений Бенедиктова граф представил государю (Николай Павлович), и Бенедиктов получил за них денежную награду.
Однажды, когда было уже за полночь, граф, написав и запечатав сам какую-то нужную бумагу, позвал (звонком) дежурного чиновника (Кукольника); тот не явился; тогда граф сошел по внутренней лестнице в дежурную комнату; Кукольник спал сладким сном в мягком вольтере; чтобы его не разбудить, граф прошел к себе в кабинет через комнату своего камердинера.
На другой день граф, зная о таланте и способностях Кукольника вообще, сказал Александру Максимовичу Княжевичу (директору канцелярии), чтобы он освободил Кукольника, как способного человека, от дежурства, где ему приходится только запечатывать или распечатывать пакеты, и употреблять его на другие занятия.
По ходатайству графа Канкрина, знаменитый поэт наш А. С. Пушкин получил всемилостивейшее пособие в 10000 рублей.
Замечательна также степень или сила бодрствования умственных способностей графа: если читающий (разумеется, какую-либо повесть и т. п.), заметив, что граф как бы задремал, прекращал чтение, и потом опять продолжал, повторяя, на всякий случай, хотя бы несколько строк, уже прочтенных, то всегда приходилось услышать слова: - Это вы уже читали.
Несколько слов о следующем факте послужат объяснением тем, кто обвиняет графа в падении ценности вашего ассигнационного рубля.
- Государь это хочет, возьмите лист бумаги, я вам буду диктовать. Вот слова, которые граф произнес, в один из моих дежурных дней, при моем входе в кабинет, и исчезли ассигнации.
9-го сентября 1845 года граф скончался. Далеко не парадны были его похороны; не многочисленна была и публика "известного класса", сопровождавшая тело усопшего; но масса простого народа собралась на кладбище. Причина тому заключалась в отсутствии в С.-Петербурге, как государя императора Николая I, так пастора Муральдта (его духовника и друга) и А. М. Княжевича.
Видя постоянную неустанную (с 9 ч. утра до поздней ночи) деятельность этого "труженика-министра", я позволил себе однажды выразить графу, мое сочувственное скромное удивление.
- Человек имеет право называть себя человеком, когда он работает: когда он не работает, то он... Возьмите это за правило в своей жизни, - был его ответ.