Петр считал себя человеком честным. Он не врал, не обещал золотых гор и не клялся в вечной любви. Он просто жил, и жил хорошо. У него была светлая однушка на окраине, турник в дверном проеме, подписка на хороший кинотеатр и работа, которая не заканчивалась в шесть, но приносила удовольствие. Отношения для него были как хороший детективный сериал: увлекательно, хочется узнать, что будет дальше, но ровно до того момента, пока сценаристы не начинают тянуть резину и не портят все хэппи-эндом.
Как только сценарий начинал меняться с триллера на мелодраму, Петр щелкал пультом.
Был воскресный вечер. Петр лежал на диване, положив голову на колени Алисе. Она машинально перебирала его волосы, глядя в потолок. За окном шумел дождь, в комнате пахло остывшим чаем и уютом.
— Петь, — начала Алиса с той особенной интонацией, которую он раньше не слышал. — А давай махнем куда-нибудь? В домик на озере.
— Давай, — легко согласился Петр, не открывая глаз. — Хоть в октябре.
— Ну вот смотри, — она оживилась. — А если нам к осени машину взять? Ну, вскладчину? Ты говорил, тебе на работу удобнее, и нам бы пригодилась. Для таких вот вылазок. И вообще... для семьи.
Последнее слово повисло в воздухе. Петр напрягся, но вида не подал.
— Для какой семьи? — осторожно спросил он, все еще глядя в стену.
— Ну для нашей, — Алиса рассмеялась, но в смехе чувствовалась неуверенность. — Дурачок. Мы же уже два года. Мама вчера звонила, говорит, когда уже внуков повезу?
Петр сел. Медленно, как в замедленной съемке.
— Алис. Мы же обсуждали. Мне это не надо.
— Что "это"? Машину?
— Нет. Ты знаешь что. Свадьба, дети, ипотека... Это не про меня. Я думал, ты понимаешь.
Алиса смотрела на него с надеждой, пытаясь превратить все в шутку.
— Петь, ну а что тогда? Мы просто так всю жизнь будем? В гости друг к другу ходить?
— А что плохого? — искренне удивился он. — Нам же хорошо.
— Хорошо, — эхом отозвалась она. — Но я хочу, чтобы было по-настоящему. Чтобы утром просыпаться вместе и знать, что это навсегда.
— Навсегда не бывает, — отрезал Петр. Внутри поднялась глухая, липкая волна раздражения. — Бывает быт, пеленки и кредиты. Зачем вам всем это? Вы только об этом и думаете? Зачем портить то, что есть, этим... болотом?
Алиса побледнела. Она встала, поправила растянутый свитер.
— Ты знаешь, Петь, а я, наверное, хочу это болото. Я хочу быть чьей-то женой, а не просто девочкой для воскресенья.
Они расстались. Было обидно, но чувство свободы перевесило. Два года — хороший срок. Пора.
С Катей было проще. Она работала стилистом, жила в своем мире моды, тусовок и временных проектов. Они вместе ходили на закрытые показы, пили натуральное вино на крыше и обсуждали, как абсурдно устроен мир. Петр думал, что она — его человек.
Но однажды вечером, когда они валялись в скомканных простынях, Катя, подкрашивая губы перед зеркалом, бросила как бы невзначай:
— Петь, а твоя квартира, она твоя или ипотечная?
— Моя, — насторожился он. — А что?
— Да так, — она пожала плечами. — Думаю, через пару годиков надо будет расширяться. Тут нам будет тесно.
— Нам? — переспросил Петр, чувствуя, как внутри закипает тот самый знакомый протест.
— Ну да, — Катя обернулась, улыбаясь. — Ты же не думал, что я буду вечно чемоданом жить? Я хочу свой угол. Наш угол. И чтоб ремонт нормальный. Давай съездим в магазин на следующей неделе, приценимся?
Петр сел на кровати. "Магазин всё для ремонта". Это даже хуже, чем ЗАГС. — Это первый шаг к совместному бюджету.
— Кать, я в магазин не поеду.
— Почему? — искренне удивилась она.
— Потому что не хочу. Я не хочу совместный быт. Мне нравится, как сейчас. Ты у себя, я у себя. Встретились, разбежались.
— Петь, так это называется "встречаться"? — Катя перестала улыбаться. — Мы полгода вместе. Я тебя люблю.
— Любовь не в шкафах из ДСП измеряется, — огрызнулся он.
— А в чем она измеряется? В том, чтобы через пять лет проснуться и понять, что мы чужие люди, потому что так и не стали родными?
Диалог зашел в ту же колею. Петр понял: еще одна. Еще одна женщина, которая не слышит его главного посыла. "Мне ничего от вас не надо, кроме вас самих. Без штампа, без планов, без обязательств".
Катя ушла, громко хлопнув дверью, которую так мечтала заменить в его "скучной однушке".
Марина была режиссером документального кино. Вечно в разъездах, вечно с камерой, вечно с горящими глазами. Она говорила о свободе, о творчестве, о том, что брак — это пережиток прошлых лет. Петр слушал ее и млел. Вот оно! Настоящая, свободная птица.
В тот вечер они сидели на его кухне, пили чай, и Петр в сотый раз наслаждался тем, что можно просто молчать и чувствовать себя легко.
— Петь, — вдруг сказала Марина, глядя на него поверх кружки. — Я тут подумала.
"О, Господи, опять", — пронеслось в голове. Петр внутренне сжался, приготовившись к обороне.
— Я решила, что хочу ребенка, — выпалила она.
Чайная ложка звякнула о край кружки. Петр замер.
— В смысле? Ты же говорила...
— Что брак — пережиток? Да, — кивнула она. — Но ребенок — это не пережиток. Мне тридцать два, Петь. Часики тикают. Мне не нужен муж, но я хочу стать мамой. Ты замечательный, умный, красивый. Почему бы и нет?
— Ты предлагаешь мне стать воскресным папой... — выдавил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Ну зачем так грубо, — нахмурилась Марина. — Я предлагаю нам стать родителями. Ты можешь участвовать столько, сколько хочешь. Мне не нужно, чтобы ты меня содержал или женился. Мне нужно, чтобы ты был отцом моего ребенка.
Для Петра это было хуже, чем предложение руки и сердца. Это было предложение кандалов, которые не снять никогда. Ребенок — это навсегда. Это не развод, это не раздел имущества. Это ежедневная бытовуха, даже если живешь в разных квартирах. Это "потому что ты отец, ты обязан". Это конец свободы.
— Марин, нет. Я не хочу. Я не хочу детей. Совсем. Никаких.
Марина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом режиссера, снимающего натуру.
— Жалко, — просто сказала она. — Из тебя бы вышли хорошие гены. Ну, значит, не судьба.
Она собралась за пять минут, чмокнула его в щеку на прощание и ушла в свою свободную жизнь, которая, как оказалось, имела четкий план.
Петр остался один. В тишине. В своей свободной, чистой, не заставленной чужими планами квартире. Он подошел к окну, посмотрел на огни большого города и впервые не почувствовал привычной эйфории.
В голове крутился один и тот же вопрос: "Зачем им это?". Зачем тонуть в быту, в детях, в обязательствах? Он знал ответ: они хотят счастья. Только их счастье выглядело как уютное болото, а его — как бескрайний океан, в котором, как оказалось, можно плыть только в одиночку.
Он расстался с ними, как только они заговаривали о будущем, в котором есть место чему-то, кроме него самого. И в этот момент, глядя на холодный блеск ночного города, Петр впервые задумался: а есть ли будущее у него самого?