— Здравствуй, Петя. Я твой дядя. Андрей.
Мальчик остановился в двух шагах от кровати и смотрел на раненого бойца во все глаза. Потом вдруг отчетливо произнес то, от чего у Марии оборвалось сердце:
— Вы ее обидели. Мама плакала из-за вас.
В госпитале было шумно, как всегда. Санитарки сновали по коридорам с ведрами и тряпками, где-то кричал раненый — видно, делали перевязку, пахло йодом, карболкой и щами — кухня находилась в подвале, и запахи поднимались на все этажи.
Петя крепко держал Марию за руку, широко открытыми глазами оглядывая высокие сводчатые коридоры, иконки по углам — бывший монастырь все еще хранил следы своего прошлого. На некоторых стенах проступали фрески, местами забеленные, местами оставленные как есть.
— Здесь раньше монахини жили? — спросил Петя шепотом.
— Жили, — ответила Мария. — Потом их куда-то отправили, а здесь сделали госпиталь. Ты не бойся, тут много раненых, но они добрые.
— Я не боюсь, — сказал Петя и вдруг добавил: — Мама говорила, что Бог есть. А монахини — это которые Богу служат. Значит, здесь святое место?
Мария не знала, что ответить. За годы советской власти она привыкла не думать о Боге, да и некогда было. Но сейчас, глядя на эти стены, на маленького мальчика, который так доверчиво смотрел на нее, она вдруг подумала: а может, и правда здесь что-то есть? Иначе почему все так странно сошлось?
Они поднялись на второй этаж, прошли по коридору мимо палат, откуда доносились стоны, и остановились у двери в бывшую келью.
— Он здесь, — сказала Мария, чувствуя, как колотится сердце. — Ты готов?
Петя посмотрел на дверь, потом на нее.
— А он злой? — спросил он тихо.
— Нет, — твердо ответила Мария. — Он не злой. Он просто очень долго не видел твою маму и очень жалеет об этом. Ты не бойся.
— Я не боюсь, — повторил Петя, но руку сжал крепче.
Мария открыла дверь.
Андрей сидел на койке, прислонившись спиной к стене. Увидев их, он дернулся, попытался встать, но Мария махнула рукой:
— Лежите, лежите. Не вставайте.
Она ввела Петю в комнату и закрыла дверь.
Петя остановился в двух шагах от кровати и смотрел на Андрея во все глаза. Андрей смотрел на него.
Молчание длилось, казалось, целую вечность.
— Здравствуй, Петя, — наконец сказал Андрей. Голос его сел, звучал хрипло. — Я твой дядя. Андрей.
Петя молчал, только сжимал губы.
— Ты... ты похож на маму, — продолжал Андрей. — Глаза ее. И волосы такие же русые, как у нее в детстве были.
— Вы ее обидели, — вдруг отчетливо сказал Петя. — Мама плакала из-за вас. Я слышал, она бабушке говорила, а бабушка уже умерла. Она говорила: брат меня проклял, не простил.
Андрей побледнел еще сильнее, если это было возможно.
— Я не проклинал, — прошептал он. — Я... я дурак был. Молодой, глупый. Сказал ей, что она предательница, что замуж выходит за не нашего, за чужого. А он хороший был, я потом узнал. Просто отец у него из кулаков, а тогда это... ну, ты маленький еще, не поймешь. Я боялся, что меня за компанию с ним... эх, что теперь говорить.
Петя слушал, нахмурившись.
— А папа мой где? — спросил он. — Мама говорила, он на войне. Она его ждала.
Андрей опустил голову.
— Не знаю, Петя. Я его ни разу не видел. Знал только, что зовут Петром, как тебя. И что он в Красную Армию ушел в самом начале. Может, жив еще. А может...
Он не договорил.
Петя постоял еще немного, а потом вдруг сделал шаг вперед, потом другой — и оказался рядом с койкой.
— Вы плакали? — спросил он, глядя на покрасневшие глаза Андрея.
— Плакал, — признался тот. — По маме твоей. По сестре.
— Мама говорила: мужчины не плачут, — серьезно сказал Петя. — Но она же не знала, что вы — это вы. Она бы простила. Она добрая была.
Андрей протянул здоровую руку и осторожно коснулся Петиной щеки. Мальчик не отшатнулся.
— Ты прости меня, — сказал Андрей тихо. — Если сможешь.
Петя помолчал, потом спросил:
— А вы будете моим родственником теперь? У меня никого нет. Только Мария Ивановна.
— Буду, — твердо ответил Андрей. — Если ты захочешь. И если Мария Ивановна позволит.
Оба посмотрели на Марию, стоявшую у двери.
Она шагнула вперед.
— Я здесь ни при чем, — сказала она мягко. — Это ваше дело, родное. А я просто... просто помогла, чем могла.
— Вы больше чем помогли, — возразил Андрей. — Вы его спасли. И сестру мою похоронили. Я век не расплачусь.
— Не надо расплачиваться, — Мария подошла ближе. — Вы поправляйтесь скорее. А Петя... Петя пока у меня поживет. А там видно будет.
— Я не отдам его в детдом, — вдруг резко сказал Андрей. — Слышите? Он мой племянник. Я за него отвечаю.
— Никто и не говорит про детдом, — Мария улыбнулась. — Выздоравливайте сначала.
Петя тем временем забрался на табуретку рядом с койкой и с интересом рассматривал забинтованную руку Андрея.
— Больно? — спросил он.
— Терпимо, — усмехнулся Андрей. — А ты, я слышал, уже самостоятельный? Дрова в печку сам подкладываешь?
— Ага, — кивнул Петя. — Мама научила. Она говорила: мужчина должен все уметь.
— Правильно говорила, — Андрей смотрел на него с такой нежностью, что у Марии защипало в глазах. — Я тебя тоже научу кое-чему. Как выздоровею. Дрова колоть, например. Или рыбу ловить. Любишь рыбу?
— Не знаю, — честно сказал Петя. — Мы ее редко ели. Мама говорила, дорого.
— А мы наловим, — пообещал Андрей. — Тут река недалеко. Я место знаю.
Мария смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается тепло. Тяжелое, военное, кровавое — все это было. Но было и вот такое: двое родных людей, впервые встретившихся, и маленький мальчик, который снова обретал семью.
— Мне на смену пора, — сказала она нехотя. — Петя, ты посидишь с дядей? Я зайду за тобой через пару часов.
— Посижу, — кивнул Петя. — А можно, я ему расскажу, как мы с мамой ехали? Про бомбежку?
— Расскажи, — разрешила Мария. — Только не очень страшно, ладно?
— Ладно.
Она вышла в коридор и прислонилась к стене, закрыв глаза. Господи, спасибо тебе, если ты есть. За то, что свел их. За то, что дал шанс.
В палате, оставшись вдвоем, Андрей и Петя смотрели друг на друга.
— Дядь Андрей, — вдруг спросил Петя. — А вы меня не бросите?
— Нет, — ответил Андрей, и голос его дрогнул. — Никогда не брошу. Обещаю.
— Честное слово?
— Честное пионерское, — улыбнулся Андрей. — Хотя я уже не пионер. Но слово даю.
Петя подумал и залез к нему на койку — осторожно, чтобы не задеть раненую руку. Устроился рядом, прижался к здоровому боку.
— Я посижу тут, — сказал он. — Можно?
— Можно, — Андрей обнял его здоровой рукой, притянул к себе.
Так они и сидели — дядя и племянник, потерявшие и нашедшие друг друга в промерзлом госпитале, под сводами бывшего монастыря, где когда-то молились монахини.
А за стенами ухали орудия, приближаясь или удаляясь — никто не знал точно. Но здесь, в маленькой палате, было тихо и тепло.
Мария заглянула через час. Оба спали. Петя свернулся калачиком под боком у Андрея, Андрей положил голову ему на макушку и чему-то улыбался во сне.
Она тихо прикрыла дверь и пошла делать обход.
— Ну что, Маш? — спросила тетя Клава, встретив ее в коридоре. — Нашлись родственники?
— Нашлись, Клав, — улыбнулась Мария. — Нашлись.
— Вот и славно, — перекрестилась тетя Клава. — Значит, не зря старались. Бог шельму метит, а сирот не бросает.
Мария ничего не ответила, только улыбнулась еще шире и пошла дальше.
Впервые за долгие месяцы ей захотелось жить.
***
Неделя пролетела как один день.
Мария почти не бывала дома — госпиталь работал на пределе, раненых везли и везли. Но каждую свободную минуту она бежала то к Пете, то в палату Андрея. Мальчик теперь большую часть времени проводил с дядей — санитарки закрывали глаза на то, что ребенок торчит в госпитале целыми днями, тем более что Петя вел себя тихо, помогал чем мог: подавал воду, приносил хлеб, а однажды даже прочитал вслух письмо неграмотному бойцу из Тамбова.
— Золотой ребенок, — говорила тетя Клава. — Не ребенок, а ангел. Мать, видать, хорошо воспитала.
Андрей поправлялся быстро. Молодой организм брал свое, да и стимул появился — он рвался поскорее встать на ноги, чтобы хоть как-то участвовать в жизни племянника. Рука еще болела, но врачи обещали, что через месяц-другой все заживет.
Мария заходила к ним каждый вечер. Садилась на табуретку, слушала, как Андрей рассказывает Пете сказки — про Илью Муромца, про Добрыню Никитича, про Алёшу Поповича. Петя слушал, раскрыв рот, а потом пересказывал Марии своими словами, путая имена и события, но с таким жаром, что нельзя было не улыбнуться.
— А дядь Андрей говорит, что богатыри нашу землю защищали, — вещал Петя. — Как сейчас наши солдаты. Только у них мечи были, а у наших — винтовки.
— Правильно говорит, — кивала Мария.
Однажды вечером, когда Петя уснул прямо на койке у дяди, Андрей позвал Марию в коридор.
— Мария, — сказал он тихо. — Я вот о чем думаю. Война кончится когда-нибудь. Что дальше?
— Дальше? — переспросила она. — Не знаю. Работать буду. Жить.
— А Петя? — Андрей смотрел на нее пристально. — Вы его к себе взяли. Вы за ним ухаживаете. Но он мой племянник. Я должен...
— Должны — что? — Мария почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Забрать его? В детдом сдать?
— Да вы что! — Андрей даже отшатнулся. — Как вы могли подумать? Я его никому не отдам. Я просто... я не знаю, как быть. Я солдат. Меня могут убить в любой момент. Куда он тогда?
Мария молчала.
— Я вот что хочу предложить, — Андрей перевел дух. — Вы за ним сейчас смотрите. Вы ему как мать стали. Если со мной что случится... вы не бросите его?
— Не брошу, — ответила Мария, не раздумывая. — Я уже решила.
Андрей смотрел на нее долго, потом вдруг взял ее руку в свою — здоровую.
— Спасибо, — сказал он просто. — Вы удивительная.
Мария почувствовала, как щеки заливает румянец. Она высвободила руку.
— Идите спать, — сказала она строго. — Завтра перевязка рано.
Но сама в ту ночь долго не могла уснуть. Смотрела в темный потолок своей комнаты, слушала дыхание Пети, спавшего на кровати, и думала об Андрее. О его глазах — таких знакомых и таких родных теперь. О его руке, которая взяла ее ладонь так осторожно, будто она была драгоценностью.
«Глупости, — сказала она себе. — Война кругом, люди гибнут, а ты о глупостях думаешь».
Но сердце не слушалось.
На десятый день в госпиталь привезли новую партию раненых.
Мария работала в приемном покое, когда санитары втащили очередные носилки. Раненый был без сознания — бледный, с перевязанной головой, в пропитанной кровью гимнастерке.
— Тяжелый? — спросила Мария, склоняясь над ним.
— Осколок в голову, — ответил санитар, вытирая пот со лба. — Еле довезли. Из самого пекла.
Мария взялась за пульс, потом за веко, чтобы проверить реакцию зрачков.
И замерла.
Из кармана гимнастерки раненого торчал уголок фотографии. Мария машинально вытащила ее — и похолодела.
На снимке была женщина. Молодая, красивая, с русыми волосами и большими серыми глазами. Она улыбалась в объектив, прижимая к себе маленького мальчика.
Клавдия. Петя.
Мария перевернула фотографию. На обороте карандашом было выведено: «Клава и Петенька. 1942. Жди меня, и я вернусь».
— Господи, — выдохнула она. — Кто он?
— Лукин Петр Петрович, — прочитал санитар по бумажке. — Лейтенант. Из-под Смоленска.
Мария покачнулась. Прислонилась к стене.
Петр Лукин. Муж Клавдии. Отец Пети.
Живой.
— Что с ним? — спросила она, с трудом ворочая языком.
— Плох, — честно сказал санитар. — Врач в полевом госпитале сказал: если не сделают операцию как следует — не жилец.
— В операционную! — крикнула Мария, сама не своя от нахлынувших чувств. — Быстро!
Она бежала рядом с носилками, сжимая в руке фотографию, и думала только об одном: как сказать? Как сказать Пете, что отец нашелся? Как сказать Андрею, что человек, из-за которого они поссорились с сестрой, лежит сейчас на операционном столе?
И главное — выживет ли он?
Операция длилась пять часов.
Хирург, пожилой профессор из Москвы, эвакуированный в их городок, работал не разгибаясь. Мария подавала инструменты, вытирала пот со лба, следила за пульсом. Когда все закончилось, профессор выпрямился и сказал устало:
— Жить будет. Если повезет. Осколок задел важные участки, но мы убрали все, что могли. Теперь — от его организма зависит.
Мария посмотрела на бледное лицо раненого. Сейчас, без сознания, он казался совсем молодым — лет тридцать, не больше. Темные волосы, запавшие щеки, глубокие морщины у губ. Сколько он воевал? С самого начала? Два года почти.
Она перевела взгляд на фотографию, которую так и не выпустила из рук.
Клавдия смотрела на нее с улыбкой. Петя смеялся, показывая на что-то за кадром.
«Жди меня, и я вернусь», — было написано на обороте.
Он вернулся.
Только ждать его было уже некому.
Мария вышла в коридор и долго стояла у окна, глядя на темное мартовское небо. Где-то там, за тучами, были звезды, но их не было видно.
— Мария? — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Андрей стоял в дверях палаты, опираясь на костыль — ему разрешили ходить, но рука еще болела.
— Вы чего здесь? — спросил он, подходя ближе. — Бледная вся. Случилось что?
Мария посмотрела на него. На его серые глаза, так похожие на Петины. На шрам на лбу, который уже заживал.
— Андрей, — сказала она тихо. — У нас новый раненый. Только что с операции.
— Ну и что? — не понял он. — У нас каждый день новые.
— Его зовут Петр Лукин, — продолжила Мария, глядя ему в глаза. — Лейтенант. Из-под Смоленска.
Андрей побледнел так, что Мария испугалась — упадет сейчас.
— Что? — переспросил он шепотом. — Как?
— Он носил с собой фотографию, — Мария протянула снимок. — Вот.
Андрей взял дрожащей рукой фотографию, долго смотрел на нее. Потом поднял глаза на Марию.
— Жив? — спросил он хрипло.
— Жив. Операция прошла успешно. Если выживет...
— Где он? — Андрей сделал шаг, но ноги подкосились — пришлось опереться на костыль. — Я должен... я хочу...
— Лежит в реанимации, — Мария взяла его под руку. — Сейчас к нему нельзя. Завтра — может быть.
Андрей закрыл глаза. По лицу его снова побежали судороги — как тогда, когда он узнал о смерти сестры.
— Что я ему скажу? — прошептал он. — Я ему скажу: здравствуй, Петр. Я брат твоей жены, который выгнал ее из дома. И она умерла, не дождавшись тебя. А сын твой живет у чужой женщины, потому что я, брат, лежу здесь с раненой рукой и ничего не могу сделать.
— Вы не виноваты, — твердо сказала Мария. — Ни в чем не виноваты. Так жизнь сложилась.
— А он поверит? — горько усмехнулся Андрей.
Мария не знала, что ответить.
В палате, где спал Петя, горел тусклый свет керосинки. Мальчик лежал на боку, подложив ладошку под щеку, и чему-то улыбался во сне.
Мария сидела рядом и смотрела на него.
Завтра предстоял трудный разговор. Самый трудный в ее жизни.
Но одно она знала точно: этого ребенка она не отдаст никому. Даже если отец выживет. Даже если захочет забрать.
Потому что Петя стал ей родным.
И она была готова бороться за него до конца.
***
Петр пришел в себя только на третьи сутки.
Все это время Мария почти не отходила от его койки — дежурила по ночам, меняла повязки, следила за температурой. Андрей приходил каждый день, садился на табурет в углу палаты и молча смотрел на бледное лицо человека, которого когда-то назвал «чужим».
— Идите к себе, — говорила ему Мария. — Вам самому лежать надо.
— Не могу, — отвечал Андрей. — Думаю все. Если бы я тогда не вспылил, может, все иначе было бы. Жили бы они вместе. И Клавка была бы жива.
— Не казните себя, — устало говорила Мария. — Война. Никто не знает, где кого убьет.
Но Андрей только качал головой и продолжал сидеть.
Петю в реанимацию не пускали, и это было самое трудное. Мальчик каждый день спрашивал: «А где папа? А когда можно к папе? А он проснется?». Мария отвечала как могла, но чувствовала, что ребенок нервничает, плохо ест, вздрагивает во сне.
Наконец утром третьего дня Петр открыл глаза.
Мария как раз меняла ему повязку на голове, когда почувствовала на себе взгляд. Подняла глаза — и встретилась с серыми глазами, такими знакомыми, такими похожими на Петины.
— Где я? — спросил он тихо, с трудом шевеля губами.
— В госпитале, — ответила Мария, стараясь говорить спокойно. — В городе N. Вас ранило, сделали операцию. Все хорошо, вы поправляетесь.
Петр помолчал, переваривая информацию. Потом спросил:
— Мои... со мной были мои вещи? Документы?
— Были, — Мария достала из тумбочки аккуратно сложенную гимнастерку, документы, фотографию. — Вот.
Он взял фотографию дрожащими пальцами, долго смотрел на нее. По лицу пробежала судорога.
— Это жена моя, — сказал он тихо. — Клава. И сын, Петька. Я их два года не видел. Как уходил на фронт, так и не видел. Писал, ответа не было. Думал, может, эвакуировались. А может... — он замолчал, не договорив.
Мария чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Сейчас, сейчас надо сказать.
— Петр Петрович, — начала она осторожно. — Я должна вам кое-что рассказать.
Он поднял на нее глаза — настороженные, уже понимающие что-то нехорошее.
— Говорите, сестра. Хуже, чем есть, уже не будет.
— Ваша жена... Клавдия Петровна... она была здесь, — Мария сглотнула комок в горле. — Три недели назад. Она попала под бомбежку, когда выбиралась из Смоленской области. Дошла до госпиталя, на руках несла сына. Но ранения были слишком тяжелые...
Петр смотрел на нее не мигая. Лицо его стало белым, как простыня.
— Умерла? — спросил он глухо.
— Да, — кивнула Мария. — Прямо здесь, на крыльце. Похоронили мы ее на городском кладбище. Отдельная могила, я проследила.
В палате повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как за стеной капает вода из крана.
Петр закрыл глаза. По щекам его покатились слезы — он не пытался их вытирать, не открывал глаз, просто лежал и плакал молча, сжимая в руке фотографию.
Мария сидела рядом и ждала. Она знала: сейчас нельзя утешать, нельзя говорить пустых слов. Надо просто быть рядом.
— А сын? — вдруг спросил Петр, открывая глаза. — Петька? Где он?
— Он здесь, — ответила Мария. — Я его забрала к себе. Он у меня живет.
Петр смотрел на нее с недоверием.
— Вы? Зачем?
— Он на крыльце сидел, когда мать умерла, — объяснила Мария. — Один. Я не смогла его там оставить. А в детдом отдавать... рука не поднялась.
Петр долго молчал, потом спросил:
— Можно мне его увидеть?
— Можно, — кивнула Мария. — Только не сегодня. Вы еще слабы. Завтра — обязательно.
Она встала, чтобы уйти, но Петр остановил ее взглядом.
— Спасибо, — сказал он просто. — Спасибо, что не бросили.
Мария вышла в коридор и прислонилась к стене. Сердце колотилось, руки дрожали. Теперь предстоял второй разговор — с Петей.
Она нашла мальчика в палате у Андрея. Они сидели на койке и рассматривали какую-то книжку с картинками — трофейную, немецкую, но с красивыми иллюстрациями.
— Петя, — позвала Мария. — Пойдем со мной. Нужно поговорить.
Мальчик сразу насторожился — слишком взрослым было это выражение его лица.
— Папа? — спросил он тихо.
— Папа очнулся, — ответила Мария. — Ему лучше. Но я должна тебе кое-что рассказать перед тем, как ты его увидишь.
Они вышли в коридор, сели на подоконник. Петя смотрел на Марию своими большими серыми глазами и ждал.
— Твой папа не знал, что мамы больше нет, — начала Мария осторожно. — Он очень долго ее искал, писал письма, ждал. А сейчас он очень плохой, ему сделали операцию. И ему очень тяжело.
— Он плакал? — спросил Петя.
— Плакал, — честно ответила Мария. — Очень.
Петя помолчал, обдумывая.
— А он хороший? — спросил он вдруг.
— Я не знаю, — ответила Мария. — Я его совсем не знаю. Но он твой отец. И он тебя искал.
Петя снова замолчал. Потом слез с подоконника и взял Марию за руку.
— Пойдемте к нему, — сказал он. — Сейчас. Не завтра. Он там один, наверное, и ему страшно.
— Петя, туда нельзя, только завтра...
— А вы скажите, что я маленький и тихий, — настаивал мальчик. — Я буду молчать. Только посмотрю. Пожалуйста.
Мария посмотрела на него и поняла: не откажешь. Нельзя отказывать ребенку, который хочет увидеть отца.
— Пошли, — сказала она. — Только тихо.
В палате было полутемно — лампу притушили, чтобы не мешать больному. Петр лежал с закрытыми глазами, но не спал — дыхание было неровным, прерывистым.
Мария подвела Петю к койке.
— Папа, — сказала она тихо. — Петя пришел.
Петр открыл глаза. Увидел мальчика — и замер.
Они смотрели друг на друга долго-долго. Петя — с любопытством и страхом. Петр — с такой болью и такой надеждой, что у Марии сердце разрывалось.
— Петенька, — прошептал он наконец. — Сыночек.
Петя сделал шаг вперед, потом еще один. Остановился у кровати, разглядывая бледное лицо, перевязанную голову, руки, лежащие поверх одеяла.
— Ты мой папа? — спросил он серьезно.
— Твой, — ответил Петр, и голос его дрогнул. — Твой, родной.
— А почему ты нас не искал? — Петя нахмурился. — Мама ждала. Она говорила: папа вернется с войны, и мы будем жить хорошо.
Петр закрыл глаза на секунду, сдерживая слезы.
— Искал, — сказал он хрипло. — Писал письма. Много. Но они не доходили. А потом война, я в госпиталях лежал, меня по частям перебрасывали. Я не знал, где вы. Думал, может, в эвакуации.
Петя слушал внимательно, нахмурив бровки.
— А мы в Смоленске были, — сказал он. — Потом немцы пришли, мы спрятались. А потом мама сказала: надо уходить, здесь опасно. И мы пошли пешком. Долго шли. А потом бомба упала...
Он замолчал, видимо, вспоминая.
Петр протянул руку — медленно, осторожно, боясь спугнуть — и коснулся Петиной щеки.
— Ты на маму похож, — сказал он тихо. — Глаза ее. И волосы.
— А на тебя? — спросил Петя.
— И на меня немножко, — улыбнулся сквозь слезы Петр. — Нос, вот, мой.
Петя вдруг взял его руку в свои маленькие ладошки и прижался к ней щекой.
— Не умирай, — попросил он. — Ты только не умирай. А то я опять один останусь.
— Не умру, — пообещал Петр. — Теперь уже точно не умру. Мне есть для кого жить.
Мария стояла в дверях и чувствовала, как слезы бегут по щекам. Она вытерла их рукавом халата и тихо вышла в коридор.
Там, прислонившись к стене, стоял Андрей. Он все слышал.
— Красиво, — сказал он глухо. — Семья воссоединяется. Только Клавки нет.
— Андрей... — начала Мария.
— Да я понимаю, — перебил он. — Не виноват никто. Кроме меня.
— Перестаньте, — резко сказала Мария. — Если бы не вы, Петя сейчас неизвестно где был бы. И Петр Петрович пришел бы, а сына нет. А так — есть. Живой, здоровый.
Андрей посмотрел на нее долгим взглядом.
— Вы удивительная, Мария, — сказал он. — Я же говорил.
— Глупости, — отмахнулась она. — Идите лучше к себе. Завтра познакомитесь с Петром. По-человечески.
— А он захочет? — усмехнулся Андрей.
— Захочет, — ответила Мария уверенно. — Потому что вы теперь — одна семья. Хотите вы этого или нет.
Она развернулась и пошла по коридору, оставив Андрея стоять у стены с костылем в руке и смотреть ей вслед.
Утром следующего дня произошло то, чего Мария боялась больше всего.
В палату к Петру вошел Андрей. Без костыля, опираясь на стену, бледный от напряжения, но прямой.
Петр лежал с открытыми глазами — спал он мало, все думал. Увидев вошедшего, нахмурился.
— Вы кто? — спросил он.
— Я... — Андрей запнулся. — Я брат Клавдии. Андрей.
Петр смотрел на него долго, очень долго. В глазах его мелькнуло что-то — боль, гнев, отчаяние.
— Тот самый Андрей, — сказал он тихо. — Который назвал меня чужим? Который сестру выгнал за то, что замуж вышла не за того?
— Тот самый, — ответил Андрей, не опуская глаз. — Только теперь я другой. И Клавки нет. И я прощения просить хочу. У вас. У нее. У Петьки.
Петр молчал.
— Вы не обязаны прощать, — продолжал Андрей. — Я бы сам не простил. Но я хочу, чтобы вы знали: я готов жизнь отдать за этого мальчика. За сына вашего и сестры моей. И если вы разрешите, я буду рядом. Буду помогать. Чем смогу.
В палате стало тихо.
Петр смотрел на Андрея, и лицо его медленно менялось.
— Садись, — сказал он вдруг, кивая на табурет. — Стоишь там, как неродной. Рука-то болит?
— Болит, — признался Андрей, садясь. — Но терпимо.
— У меня тоже голова болит, — усмехнулся Петр. — Война.
Они помолчали.
— Ты ее видел? — спросил Петр тихо. — Клавку? Перед смертью?
— Нет, — ответил Андрей. — Я сам только через день после нее поступил. Осколочное. Мария мне рассказала.
— Мария... — повторил Петр. — Хорошая женщина. Сына моего спасла.
— Спасла, — согласился Андрей. — И меня спасла. Я бы без нее... не знаю.
Петр посмотрел на него внимательно.
— Ты чего это? — спросил он. — Влюбился, что ли?
Андрей покраснел так, что даже сквозь бледность стало заметно.
— Не знаю, — буркнул он. — Может, и влюбился.
Петр вдруг улыбнулся. Впервые за эти дни.
— А она? — спросил он.
— А она мужа ждет, — вздохнул Андрей. — Пропал без вести. Но она все равно ждет.
— Понятно, — Петр откинулся на подушку. — Сложно все.
— Сложно, — согласился Андрей.
В дверях показалась Мария с Петей.
— Папа! — закричал мальчик и бросился к кровати. — Я тебе книжку принес! Дядь Андрей дал, с картинками! Хочешь, покажу?
Петр обнял сына здоровой рукой и посмотрел на Марию поверх Петиной головы.
— Спасибо вам, Мария, — сказал он тихо. — За все.
Мария кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок.
Андрей смотрел на нее, и в глазах его было столько всего, что она отвернулась, не в силах выдержать этот взгляд.
Четверо в маленькой палате. Чужие друг другу еще месяц назад. А теперь — связанные одной судьбой, одной потерей, одной надеждой.
Война сводила людей самым невероятным образом.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: