Берен приехал не с пустыми руками, а с целым возом цветов, и эти цветы оказались не просто красивыми, а живыми
Утро после прилёта астреаров выдалось шумным. На яблоне до сих пор висели ученики Таллена, которые, кажется, вообще не собирались слезать. Крепыш с Тропином уже колдовали над каким-то новым механизмом, а Росалия сидела на крыльце и просто смотрела на дорогу. Без графика. Без записей. Просто так.
— Пап, — сказала она. — Там кто-то едет.
Я пригляделся. По тропинке, ведущей к нашему дому, двигалось нечто большое, зелёное и, судя по облаку пыли, очень тяжёлое.
— Если это Крепень решил притащить ещё одну гору чертежей, я за себя не ручаюсь, — проворчала Мила, выглядывая из кухни.
Но это был не Крепень. Это был Берен. Он сидел на огромной повозке, доверху гружёной цветами, и правил лошадью с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что возил цветы.
— Бриль! — заорал он, спрыгивая с повозки ещё на ходу. — Принимай товар! Самый лучший! С Багровых Равнин!
Повозка остановилась прямо у калитки, и из неё посыпались лепестки. Воздух наполнился таким ароматом, что ученики Таллена на яблоне дружно чихнули и чуть не попадали вниз.
— Берен, — я обнял старого друга. — Ты что, всю равнину перевёз?
— Не всю, — довольно сказал он, отряхиваясь. — Только половину. Остальное ещё растёт.
Из-за цветов вдруг раздался смех, и оттуда выскочили двое молодых коррагетов — парень и девушка, совсем юные, но с такими же живыми глазами, как у Берена.
— А это кто? — удивилась Росалия.
— Мои ученики, — гордо сказал Берен. — Теперь у нас целая школа садоводов. Бывшие воины учатся растить цветы. А эти двое — лучшие.
Девушка держала в руках странный цветок — он переливался всеми цветами радуги и тихонько звенел, когда она двигалась.
— Это что? — Тропин оторвался от механизма и подошёл ближе.
— Музыкальный цветок, — ответила девушка. — Мы его сами вырастили. Если дунуть, он играет мелодию.
Она дунула, и цветок заиграл — тихо, нежно, как ветер в листве. Все замерли. Даже ученики Таллена на яблоне перестали смеяться и прислушались.
— Красиво, — сказала Росалия. — Можно мне?
— Конечно.
Росалия взяла цветок, поднесла к губам и дунула. И полилась совсем другая мелодия — нежная, но в то же время сильная, какая-то очень... домашняя.
— Он подстраивается под того, кто дует, — улыбнулся Берен. — Каждый дарит своё.
Он посмотрел на меня, и в глазах его было что-то такое, отчего я понял: он знает. Про всё это расследование, про графики, про открытия детей. И ему не нужно ничего доказывать.
— Берен, — тихо сказала Росалия, возвращая цветок. — Расскажи о своей школе.
И он рассказал. О том, как после исчезновения разломов коррагеты остались без дела. Как кто-то ушёл, кто-то запил, а кто-то, как он, начал растить цветы. Сначала просто так, от тоски. А потом оказалось, что это нужно людям. Что цветы лечат не хуже мечей.
— Теперь у меня тридцать учеников, — закончил он. — А эти двое — самые талантливые. Они уже сами учат других.
— И они тоже были воинами? — спросила Росалия.
— Были, — кивнул парень. — Только мы не воевали. Мы хотели, но не успели.
— И не жалеете?
— Нет, — улыбнулась девушка. — Сажать цветы лучше.
Вечером мы сидели у костра. Астреары спустились с яблони и теперь сидели в кругу вместе со всеми. Береновские ученики показывали свои цветы, Таллен травил новые шутки, а Крепыш с Тропиным, кажется, наконец-то нашли общий язык и теперь чертили что-то на земле палочками.
— Пап, — сказала Росалия, присаживаясь рядом. — А ведь всё это не зря.
— Что?
— Всё. Твои прогулки, встречи, эти пиры. Они теперь как одна большая семья.
Я посмотрел на неё. Моя дочь, которая когда-то собирала камушки, теперь говорила такие вещи, от которых сердце заходилось.
— Знаешь, — сказал я. — Когда я только начинал, я думал, что главное — увидеть как можно больше. А теперь понимаю: главное — чтобы было с кем делить.
— У тебя теперь есть с кем.
Я обвёл взглядом двор. Таллен, Берен, ученики, Крепыш, Тропин, Мила, Росалия. И где-то там, в доме, спали остальные. Все, кого я когда-то встретил.
— Да, — сказал я. — Теперь есть.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленький лепесток от музыкального цветка. Девушка-коррагет подарила его перед сном и сказала: «Чтобы вы помнили, что даже война когда-нибудь становится музыкой». Я храню его рядом с остальными сокровищами. И знаете, глядя на эту коллекцию, я начинаю понимать: всё, что я когда-то делал, всё, кого встречал — всё это сложилось в одну большую симфонию. И каждый играет в ней свою ноту. Даже те, кто уже ушёл. Даже те, кто ещё придёт.