Ирина ехала к Татьяне с лёгким сердцем и коробкой эклеров из той самой кондитерской на Маяковской, где они когда-то, двадцать лет назад, засиживались допоздна, решая судьбы мира и собственные сердечные драмы.
Тогда они были молоды, полны надежд и наивной веры, что жизнь — это просто. Сейчас Ирине исполнилось сорок пять, и она знала: жизнь — это когда тебе обещают одно, а получаешь совсем другое. Но сегодня, в этот тёплый майский вечер, хотелось просто посидеть на кухне с подругой, выпить чаю, посмеяться над глупостями и забыть про развод, который тянулся уже полгода.
Развод. Слово, от которого всё внутри сжималось в комок.
Двадцать два года брака, и вот — всё рухнуло в один момент, когда она увидела переписку мужа с той самой «коллегой по работе». Сергей даже не пытался оправдываться, только пожал плечами и сказал: «Извини, так получилось». Так получилось! Будто он случайно наступил кому-то на ногу в метро, а не разрушил семью.
Сын Антон, слава богу, уже совершеннолетний, студент третьего курса. Жил в общежитии, к родительским разборкам относился философски: мол, ваши проблемы, сами разбирайтесь. Алименты на него не полагались, да Ирина и не требовала — работала бухгалтером в строительной фирме, зарплата нормальная, съёмную однушку на окраине снять могла. Квартиру оставила Сергею — пусть живёт со своей новой пассией. Не хотела ничего общего с прошлым. Хотела начать с чистого листа.
И вот сегодня Татьяна написала: «Иришка, приезжай в субботу к шести, посидим по-человечески, я пирог испеку». Ирина согласилась мгновенно. Татьяна была той самой подругой, которая не задавала глупых вопросов, не давала дурацких советов из серии «забудь и живи дальше», а просто была рядом. Именно такая дружба и нужна в сорок пять, когда кажется, что мир рухнул, а ты стоишь посреди руин и не знаешь, куда идти.
Ирина поднялась на пятый этаж — лифт, конечно, не работал, как всегда в этих старых домах — и нажала на звонок. Сердце билось радостно, предвкушая вечер без претензий и упрёков. Дверь открылась, и Ирина замерла.
На пороге стояла Нина. Свекровь.
Та самая свекровь, с которой Ирина не виделась три месяца, с самого начала развода. Та самая женщина, которая всё двадцать два года брака считала своим долгом контролировать каждый шаг невестки: как готовишь, как убираешь, как воспитываешь сына, почему волосы не так уложены и юбка коротковата. Нина, которая после новости о разводе позвонила Ирине и сказала: «Ты, наверное, сама виновата, раз Серёжа ушёл. Мужчину надо уметь держать».
— Ирочка! — воскликнула Нина, широко улыбаясь. — Вот это сюрприз! Заходи, заходи, не стой на пороге!
Ирина почувствовала, как внутри всё оборвалось. Сюрприз? Какой ещё сюрприз? Она пришла к подруге, а не на встречу с той, кто двадцать лет отравлял ей жизнь мелкими уколами и «добрыми советами». Коробка с эклерами вдруг стала неприлично тяжёлой.
— Нина Петровна, — выдавила Ирина, — добрый вечер. А где... Таня?
— Танечка на кухне, пирог достаёт! — Свекровь отступила, пропуская её в прихожую. — Проходи, мы тут уже чай завариваем.
«Мы». Это слово резануло как нож. Значит, они здесь вместе. Свекровь и подруга. Вместе. Почему Татьяна не предупредила? Почему не сказала, что пригласила ещё кого-то? И главное — почему именно Нину?
Ирина стянула туфли на автомате, прошла в комнату. Всё было как обычно: уютная квартира Татьяны, мягкий диван, на столе уже стояли чашки, сахарница, вазочка с вареньем. И этот привычный антураж делал ситуацию ещё абсурднее. Как будто кто-то взял привычный пазл её жизни и вставил туда деталь из чужой картинки.
Из кухни вышла Татьяна с подносом, на котором красовался большой яблочный пирог. Увидев Ирину, она улыбнулась, но в глазах мелькнуло что-то неуловимое — смущение? Вина? Радость?
— Ир, привет! Ну как ты? Проходи, садись!
— Таня, — Ирина осталась стоять, сжимая коробку с эклерами, — ты же знала, что я приду?
— Конечно знала! — Татьяна поставила поднос на стол.
— Я же тебя пригласила. Вот, пирог испекла, как обещала.
— И Нину Петровну тоже пригласила?
Повисла пауза. Нина, устроившаяся на диване, внимательно смотрела на них обеих, как зритель в театре перед началом спектакля. Татьяна замялась, потом виновато улыбнулась:
— Ну... да. Я подумала, что вам стоит пообщаться. По-человечески. Вы же столько лет...
— Столько лет что? — голос Ирины прозвучал резче, чем она хотела. — Столько лет я терпела, как она лезет в мою жизнь?
— Ирочка, — встряла Нина, и в её голосе прозвучала привычная менторская нотка, — не надо так. Я всегда желала тебе добра.
Добра. Она желала добра. Ирина хотела рассмеяться. Или заплакать. Или развернуться и уйти, хлопнув дверью.
— Добра, — повторила Ирина, и в её голосе зазвучала ирония, которую она даже не пыталась скрыть. — Когда вы приходили без звонка и проверяли, вытерла ли я пыль на шкафу — это добро? Когда говорили Антону, что я плохо его кормлю, потому что не варю супы каждый день — это тоже добро?
— Я просто хотела помочь, — Нина выпрямилась, и лицо её стало жёстче. — Ты была молодая, неопытная. Кто-то же должен был тебя направлять.
— Мне было двадцать три года, когда я вышла замуж! Я закончила институт, работала! Мне не нужна была нянька!
— Девочки, девочки, — Татьяна подняла руки примирительным жестом, — давайте спокойно. Я как раз для этого вас и собрала, чтобы вы могли высказать друг другу всё, что накопилось, и помириться.
Ирина посмотрела на подругу так, будто видела её впервые. Помириться? Татьяна думала, что можно просто взять и помириться, как будто речь шла о детской ссоре из-за сломанной игрушки? Да что она вообще понимает в том, через что прошла Ирина?
— Таня, — Ирина медленно поставила коробку с эклерами на стол, — ты серьёзно думаешь, что я хочу с ней мириться? После всего?
— Ну а зачем держать обиды? — Татьяна искренне недоумевала. — Вы же столько лет были семьёй. И потом, Нина Петровна так переживает за вас обоих, за Антона...
— Переживает, — хмыкнула Ирина. — Интересно, она переживала, когда после вашего звонка сказала мне, что я сама виновата в измене мужа?
Нина поджала губы.
— Я говорила правду. Женщина должна следить за собой, за домом, за мужем. Тогда он никуда не уйдёт.
— Ага, — Ирина почувствовала, как внутри разгорается ярость, которую она сдерживала три месяца. — То есть если муж изменяет — виновата жена. Логично. А если жена изменяет — тоже виновата жена, правильно?
— Не передёргивай. Я не это имела в виду.
— А что вы имели в виду? Что я плохо готовила? Плохо убирала? Плохо выглядела? Что именно я делала не так, что ваш драгоценный сыночек решил связаться с двадцатипятилетней секретаршей?
— Ирина! — ахнула Татьяна.
— Как ты смеешь так говорить! — вскочила Нина, и щёки её покрылись красными пятнами. — Это мой сын!
— И мой муж! — крикнула Ирина. — Который двадцать два года клялся мне в верности! А вы, вместо того чтобы хоть как-то поддержать, обвинили меня! Вы хоть раз, хоть один раз за все эти годы встали на мою сторону?
Нина молчала. Татьяна нервно теребила край скатерти. В комнате повисла тишина, тяжёлая и липкая, как летний зной перед грозой.
— Я любила Серёжу, — тихо сказала Ирина, и голос её дрогнул. — Любила по-настоящему. Я родила ему сына, вела дом, работала, чтобы мы могли позволить себе чуть больше, чем просто еда и квартплата. Я терпела ваши придирки, ваши советы, ваши бесконечные «а вот я в твоём возрасте» и «а вот у соседки невестка». Я глотала обиды и улыбалась, потому что думала — так надо, потому что вы мать моего мужа. Но когда случилось это... Когда мне было по-настоящему плохо... Вы выбрали его. Как всегда.
Нина смотрела в окно. Лицо её было непроницаемым, но Ирина заметила, как дрогнули уголки губ.
— Он мой сын, — повторила свекровь тише. — Я его родила. Я его вырастила одна, без мужа, который сбежал, когда Серёже было три года. Я работала на двух работах, чтобы он ни в чём не нуждался. Конечно, я на его стороне.
— Даже когда он не прав?
— Даже тогда.
Ирина села на стул. Внезапно стало очень тяжело стоять. Силы, которые кипели внутри секунду назад, куда-то ушли, оставив только усталость. Такую глубокую, беспросветную усталость.
— Понимаете, — сказала она, глядя на свои руки, — я не прошу вас разлюбить сына. Это ваше право — любить его, даже когда он неправ. Но почему вы не можете просто... промолчать? Не лезть? Не учить меня жизни?
— Потому что я вижу, как ты всё делаешь неправильно! — Нина тоже села, и в голосе её прозвучало что-то новое — не злость, а какое-то отчаяние. — Ты всегда всё делала неправильно! Слишком мягкая, слишком уступчивая. Я же хотела научить тебя быть сильной!
— Сильной? — Ирина подняла глаза. — Или удобной?
— Что?
— Удобной. Чтобы я дела ла так, как вы считаете правильным. Чтобы я не возражала. Чтобы я была такой невесткой, какую вы себе представляли. Но я живой человек, Нина Петровна. Со своими чувствами, мыслями, границами. И знаете что? Может, я действительно была слишком мягкой. Потому что надо было послать вас куда подальше ещё двадцать лет назад.
Татьяна снова ахнула. Нина побледнела.
— Вот как, значит, — сказала свекровь, поднимаясь. — Ну что ж. Теперь всё ясно. Танечка, спасибо за гостеприимство. Я, пожалуй, пойду.
— Нина Петровна, подождите, — Татьяна вскочила, — не надо так, мы же ещё не попили чай, не поговорили нормально...
— Мне кажется, мы уже всё сказали.
Нина прошла в прихожую, натянула туфли, накинула лёгкий плащ. Ирина сидела, не двигаясь. Внутри было пусто.
Дверь хлопнула. Ирина и Татьяна остались наедине.
На столе остывал пирог, из заварника шёл тонкий парок, эклеры лежали в коробке нетронутыми. Идиллия разрушенного вечера.
— Зачем? — спросила Ирина, не поворачивая головы. — Просто скажи мне — зачем ты это сделала?
Татьяна опустилась на диван, и Ирина заметила, что руки подруги дрожат.
— Я думала... Я правда думала, что так будет лучше. Что вы поговорите, выскажетесь и вам обеим станет легче.
— Легче, — усмехнулась Ирина. — Таня, тебе сорок пять лет, как и мне. Ты действительно настолько наивна? Или ты просто не подумала?
— Я подумала! — Татьяна вскинула голову, и в глазах её блеснули слёзы. — Я много думала! Ты не представляешь, как я думала!
— Тогда объясни. Объясни мне, какого чёрта моя подруга, которой я доверяла, устроила мне эту встречу. Ты хоть понимаешь, как я себя чувствую? Как будто меня предали. Второй раз за полгода.
— Не надо так, — Татьяна вытерла глаза. — Я не хотела тебя предавать. Просто... Нина Петровна моя подруга. Тоже моя подруга.
Ирина обернулась так резко, что шея хрустнула.
— Что?
— Мы дружим. Давно. Ещё до того, как ты вышла замуж за Серёжу.
Мир словно качнулся. Ирина смотрела на Татьяну и не понимала — или не хотела понимать — что она только что услышала.
— Как это — давно? — медленно произнесла она. — Ты никогда не говорила, что знаешь Нину.
— Потому что ты сама никогда не говорила, что выходишь замуж за сына моей знакомой! — Татьяна вскочила, прошлась по комнате. — Когда ты познакомила меня с Серёжей, я не сразу поняла, кто он. Фамилии у них разные были — Нина после развода взяла девичью. А когда поняла... Было уже поздно. Вы уже жили вместе, планировали свадьбу.
— И ты молчала. Двадцать два года.
— А что я должна была сказать? — Татьяна развела руками. — «Привет, Ира, знаешь, я дружу с твоей будущей свекровью, которая, кстати, та ещё штучка»? Ты бы что сделала?
— Я бы хотела знать! — Ирина тоже вскочила. — Я бы хотела знать, что моя подруга и моя свекровь — это одна компания! Что вы, наверное, обсуждали меня за спиной все эти годы!
— Мы не обсуждали тебя!
— Да ладно! — Ирина рассмеялась, и смех этот был похож на истерику. — Ты серьёзно думаешь, я поверю? Сколько раз я приходила к тебе и жаловалась на неё! Сколько раз выплакивалась, рассказывала, как она меня достаёт! А ты что делала? Утешала? Или потом звонила ей и пересказывала всё слово в слово?
— Я не пересказывала! — в голосе Татьяны прозвучала обида. — Никогда! Я умею хранить секреты!
— Хранить секреты? Таня, вся твоя жизнь — это один большой секрет, получается! Сколько ещё я о тебе не знаю?
Татьяна закусила губу. Отвернулась к окну. Молчала долго, и в этом молчании было столько недосказанности, что Ирина почувствовала, как внутри начинает подниматься новая волна ярости.
— Есть ещё что-то, — это был не вопрос, а утверждение. — Говори.
— Нина Петровна... — Татьяна говорила тихо, не оборачиваясь. — Она попросила меня с тобой поговорить. Месяц назад. Попросила... устроить встречу.
— Зачем?
— Она переживает. За тебя. За Серёжу. За Антона. Она понимает, что наговорила лишнего тогда, по телефону. Хочет исправить ситуацию.
— Исправить, — Ирина почувствовала, как холодеют руки. — И ты согласилась. Просто так взяла и согласилась устроить эту встречу, не спросив меня. Использовала моё доверие.
— Я не использовала! Я хотела помочь!
— Кому? Мне или ей?
— Вам обеим! — Татьяна обернулась, и лицо её было мокрым от слёз. — Вы обе мои подруги! Вы обе страдаете! Нина Петровна правда переживает, она просто не умеет показывать чувства по-другому! Она всю жизнь одна, она привыкла всё контролировать, потому что боится опять остаться ни с чем! А ты... Ты обиженная, злая, замкнулась в себе, и я вижу, как ты себя разрушаешь!
— Я разрушаю себя? — голос Ирины стал опасно тихим. — Меня бросил муж. Изменил. Предал. Разрушил двадцать два года совместной жизни. А ты говоришь, что я разрушаю себя?
— Ты не отвечаешь на звонки Антона!
Это прозвучало как пощёчина. Ирина замерла.
— Откуда ты знаешь?
— Он мне звонил. Две недели назад. Спрашивал, что с тобой, почему ты его избегаешь. Он переживает, Ир. Он твой сын.
— Не смей, — прошептала Ирина, — не смей учить меня, как относиться к моему сыну.
— Я не учу! Я просто говорю, что ты замкнулась! Ты обвиняешь Нину в том, что она лезет в твою жизнь, но сама построила вокруг себя стену, через которую никто не может пробиться!
— А может, мне нужна эта стена! — закричала Ирина. — Может, мне нужно время, чтобы прийти в себя! Может, мне не нужны люди, которые лезут со своими советами и говорят, как мне жить!
— Антон не лезет с советами. Он просто хочет знать, что с его матерью всё в порядке.
Ирина села обратно на стул. Голова кружилась. Антон звонил Татьяне. Переживал. А она действительно не брала трубку последние пару недель — просто не было сил разговаривать. Не было сил объяснять, что всё нормально, когда всё было совсем не нормально.
— Почему он позвонил тебе, а не Нине? — спросила она устало.
— Потому что боялся, что бабушка начнёт обвинять тебя.
Дверь хлопнула. Ирина и Татьяна остались наедине. На столе остывал пирог, из заварника шёл тонкий парок, эклеры лежали в коробке нетронутыми. Идиллия разрушенного вечера.
— Зачем? — спросила Ирина, не поворачивая головы. — Просто скажи мне — зачем ты это сделала?
Татьяна опустилась на диван, и Ирина заметила, что руки подруги дрожат.
— Я думала... Я правда думала, что так будет лучше. Что вы поговорите, выскажетесь и вам обеим станет легче.
— Легче, — усмехнулась Ирина. — Таня, тебе сорок пять лет, как и мне. Ты действительно настолько наивна? Или ты просто не подумала?
— Я подумала! — Татьяна вскинула голову, и в глазах её блеснули слёзы. — Я много думала! Ты не представляешь, как я думала!
— Тогда объясни. Объясни мне, какого чёрта моя подруга, которой я доверяла, устроила мне эту встречу. Ты хоть понимаешь, как я себя чувствую? Как будто меня предали. Второй раз за полгода.
— Не надо так, — Татьяна вытерла глаза. — Я не хотела тебя предавать. Просто... Нина Петровна моя подруга. Тоже моя подруга.
Ирина обернулась так резко, что шея хрустнула.
— Что?
— Мы дружим. Давно. Ещё до того, как ты вышла замуж за Серёжу.
Мир словно качнулся. Ирина смотрела на Татьяну и не понимала — или не хотела понимать — что она только что услышала.
— Как это — давно? — медленно произнесла она. — Ты никогда не говорила, что знаешь Нину.
— Потому что ты сама никогда не говорила, что выходишь замуж за сына моей знакомой! — Татьяна вскочила, прошлась по комнате. — Когда ты познакомила меня с Серёжей, я не сразу поняла, кто он. Фамилии у них разные были — Нина после развода взяла девичью. А когда поняла... Было уже поздно. Вы уже жили вместе, планировали свадьбу.
— И ты молчала. Двадцать два года.
— А что я должна была сказать? — Татьяна развела руками. — «Привет, Ира, знаешь, я дружу с твоей будущей свекровью, которая, кстати, та ещё штучка»? Ты бы что сделала?
— Я бы хотела знать! — Ирина тоже вскочила. — Я бы хотела знать, что моя подруга и моя свекровь — это одна компания! Что вы, наверное, обсуждали меня за спиной все эти годы!
— Мы не обсуждали тебя!
— Да ладно! — Ирина рассмеялась, и смех этот был похож на истерику. — Ты серьёзно думаешь, я поверю? Сколько раз я приходила к тебе и жаловалась на неё! Сколько раз выплакивалась, рассказывала, как она меня достаёт! А ты что делала? Утешала? Или потом звонила ей и пересказывала всё слово в слово?
— Я не пересказывала! — в голосе Татьяны прозвучала обида. — Никогда! Я умею хранить секреты!
— Хранить секреты? Таня, вся твоя жизнь — это один большой секрет, получается! Сколько ещё я о тебе не знаю?
Татьяна закусила губу. Отвернулась к окну. Молчала долго, и в этом молчании было столько недосказанности, что Ирина почувствовала, как внутри начинает подниматься новая волна ярости.
— Есть ещё что-то, — это был не вопрос, а утверждение. — Говори.
— Нина Петровна... — Татьяна говорила тихо, не оборачиваясь. — Она попросила меня с тобой поговорить. Месяц назад. Попросила... устроить встречу.
— Зачем?
— Она переживает. За тебя. За Серёжу. За Антона. Она понимает, что наговорила лишнего тогда, по телефону. Хочет исправить ситуацию.
— Исправить, — Ирина почувствовала, как холодеют руки. — И ты согласилась. Просто так взяла и согласилась устроить эту встречу, не спросив меня. Использовала моё доверие.
— Я не использовала! Я хотела помочь!
— Кому? Мне или ей?
— Вам обеим! — Татьяна обернулась, и лицо её было мокрым от слёз. — Вы обе мои подруги! Вы обе страдаете! Нина Петровна правда переживает, она просто не умеет показывать чувства по-другому! Она всю жизнь одна, она привыкла всё контролировать, потому что боится опять остаться ни с чем! А ты... Ты обиженная, злая, замкнулась в себе!
— Меня бросил муж, Таня. Изменил. А ты говоришь, что я злая?
— Ты не отвечаешь на звонки Антона!
Это прозвучало как пощёчина. Ирина замерла.
— Откуда ты знаешь?
— Он мне звонил. Две недели назад. Спрашивал, что с тобой, почему ты его избегаешь.
— Не смей учить меня, как о тноситься к сыну.
— Я не учу! — Татьяна шагнула вперёд. — Но ты замкнулась! Построила вокруг себя стену!
— Может, мне нужна эта стена! — закричала Ирина. — Может, мне нужно время!
— Антон не лезет с советами. Он просто хочет знать, что мать жива.
Ирина села. Антон. Её мальчик. Ему двадцать один, он взрослый, но всё равно мальчик. Её мальчик.
— Почему он позвонил тебе, а не бабушке?
— Потому что боялся, что она начнёт тебя обвинять. Он не хочет выбирать между вами.
Ирина закрыла лицо руками. Устала. Так устала от всего этого.
Ирина сидела с закрытым лицом, и слёзы текли сквозь пальцы. Слёзы, которые она сдерживала три месяца. Слёзы обиды, боли, злости и — самое страшное — вины. Потому что Татьяна была права. Она действительно отгородилась от всех. Даже от сына.
— Я не знаю, как с ним разговаривать, — прошептала она. — Не знаю, что сказать. Он же понимает, что его отец... Что я теперь одна. Что всё рухнуло. И я боюсь увидеть в его глазах жалость. Или осуждение.
Татьяна села рядом, осторожно обняла за плечи.
— Антон не жалеет тебя. И не осуждает. Он просто хочет знать, что ты справляешься. Что ты не пропала.
— Я не справляюсь, — призналась Ирина. — Совсем не справляюсь. Я каждое утро просыпаюсь и не понимаю, зачем вставать. Иду на работу, делаю какие-то отчёты, прихожу домой в эту съёмную однушку, где чужая мебель и чужие обои, и думаю — это всё? Это моя жизнь теперь?
— Это твоя жизнь сейчас, — тихо сказала Татьяна. — Но не навсегда. Ир, ты проживаешь развод. Это больно. Это страшно. Но ты проживёшь это и пойдёшь дальше.
— Не знаю, куда дальше.
— Никто не знает. Но ты не одна. У тебя есть Антон. У тебя есть я. Даже если я дура, которая устроила эту встречу.
Ирина всхлипнула и усмехнулась одновременно.
— Ты правда дура.
— Знаю.
Они сидели, обнявшись, и Ирина чувствовала, как напряжение постепенно отпускает. Злость никуда не делась, обида тоже, но стало чуть легче дышать.
— Я не хочу общаться с Ниной, — сказала она твёрдо. — Не сейчас. Может, никогда. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— И не надо больше устраивать нам встречи. Не надо пытаться нас помирить. Это мои границы, Тань. Я имею право не общаться с человеком, который делает мне больно.
— Имеешь, — кивнула Татьяна. — Прости. Я правда думала, что делаю хорошо.
— Дорога в ад выстлана благими намерениями, — вздохнула Ирина. — Моя бабушка так говорила.
— Мудрая была женщина.
Ирина помолчала, потом спросила:
— А ты... Ты продолжишь с ней дружить?
Татьяна посмотрела ей в глаза.
— Да. Но это не значит, что я выбираю её, а не тебя. Просто у меня с ней своя история, своя дружба. Так же, как у меня с тобой своя. Это не пересекается. Больше не пересекается.
— Хорошо, — Ирина вытерла глаза. — Но если ты хоть раз расскажешь ей что-то из того, что я тебе говорю...
— Не расскажу. Клянусь.
— И мне не рассказывай про неё. Совсем. Я не хочу знать, как она там, переживает ли, что думает. Это две параллельные вселенные, понимаешь?
— Понимаю.
Ирина встала, прошлась по комнате. Подошла к окну. На улице уже темнело, зажигались фонари, люди спешили домой. Обычная жизнь. У каждого своя. Со своими радостями и болью, со своими предательствами и примирениями.
— Мне надо позвонить Антону, — сказала она. — Сегодня. Сейчас.
— Позвони, — Татьяна улыбнулась. — Он обрадуется.
— А вдруг он зол на меня?
— Не зол. Он же твой сын. Он любит тебя.
Ирина достала телефон. Смотрела на экран, набирала номер и сбрасывала. Страшно. Так страшно услышать голос сына и понять, что ты плохая мать, которая не взяла трубку, когда ему было нужно.
— Звони, — тихо подтолкнула Татьяна.
Ирина нажала на вызов. Длинные гудки. Раз. Два. Три. Сердце колотилось так, будто она звонила не сыну, а на самый важный экзамен жизни.
— Мам? — голос Антона прозвучал удивлённо и осторожно.
— Привет, сынок, — выдохнула Ирина, и слёзы снова навернулись на глаза. — Прости, что не брала трубку. Прости.
— Мам, ты в порядке? — в голосе прозвучала тревога. — Что случилось?
— Ничего. То есть... Всё. Но я в порядке. Хочу тебя увидеть. Можем встретиться завтра?
— Конечно! Я приеду куда скажешь!
— Приезжай ко мне. Я приготовлю твою любимую лазанью.
— Серьёзно? — Антон засмеялся, и в этом смехе было столько тепла, что Ирина почувствовала, как что-то тёплое разливается внутри. — Ты же её сто лет не готовила!
— Значит, пора снова начать.
Они ещё немного поговорили, и когда Ирина положила трубку, то поймала себя на том, что улыбается. Впервые за три месяца улыбается по-настоящему.
— Ну как? — спросила Татьяна.
— Хорошо, — Ирина кивнула.
. — Он приедет завтра.
— Вот и отлично.
Ирина посмотрела на стол, где всё ещё стоял остывший пирог и эклеры.
— Давай всё-таки попьём чай? — предложила она. — Раз уж я приехала.
— Давай, — обрадовалась Татьяна. — Я сейчас свежий заварю.
Они сели за стол, разрезали пирог, достали эклеры. Разговаривали о мелочах — о работе, о погоде, о новом сериале, который Татьяна посмотрела. Не говорили ни о Нине, ни о Серёже. Просто сидели, пили чай и ели сладкое. Как двадцать лет назад в кондитерской на Маяковской.
Уходя, Ирина обняла подругу крепко.
— Ты всё-таки дура, — сказала она. — Но ты моя дура.
— Буду знать, — улыбнулась Татьяна.
Ирина спускалась по лестнице — лифт по-прежнему не работал — и думала о том, что жизнь странная штука. Она не даёт готовых ответов. Не решает проблемы одним махом. Но иногда, даже в самой нелепой ситуации, можно найти что-то важное. Например, понять, где твои границы.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: