Телефон завибрировал на тумбочке в половине первого ночи. Я спал крепко, провалился в сон сразу, как только голова коснулась подушки. Двенадцать часов на стройке вымотали так, что руки гудели, спина ныла, а в глазах до сих пор стояла бетонная пыль, которая, кажется, въелась в кожу навечно.
Вибрировать телефон перестал, но через минуту начал снова. Настырно, противно, разрывая тишину спальни. Я сел на кровати, спросонья не понимая, где я и что за звук. Сердце уже колотилось где-то в горле. Ночные звонки никогда не приносят хороших новостей.
Алло, ответил я хрипло, прижимая трубку к уху. Глаза ещё не разлепились, в голове туман.
Сынок, это я... голос матери был неестественно тихим, каким-то пришибленным, будто она боялась говорить громко.
Я мгновенно стряхнул сон. Мать никогда не звонила ночью. Никогда за все сорок лет моей жизни. Если звонила, то только днём, и то по делу, которое всегда касалось Веры.
Мам? Что случилось? спросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
Ой, сыночка, беда у меня... она всхлипнула в трубку, и этот всхлип резанул по сердцу. Я не знаю, как сказать... Ты только не ругайся сразу, ладно? Выслушай сначала.
В коридоре зажегся свет. Катя вышла из ванной, закутываясь в махровый халат, и вопросительно посмотрела на меня. Я приложил палец к губам и отвернулся к стене.
Говори, мам. Что стряслось? Только по делу, без слез.
Я кредит взяла... выпалила она и тут же запричитала громче, затараторила, будто боялась, что я брошу трубку. Но ты не думай ничего плохого, это для дела! Для Верочки, для сестры твоей, ей же на бизнес нужно было, раскрутиться хотела, маникюрный кабинет открыть на дому, это сейчас модно, деньги хорошие можно заработать. А теперь... теперь они звонят, ругаются, проценты капают каждый день, я уже боюсь трубку брать... Сереж, я не справляюсь, сил нет.
У меня внутри похолодело. Опять. Опять Вера. Я перевел дыхание, стараясь говорить спокойно, хотя кулак уже сжался сам собой.
Сколько?
Триста... пискнула она.
Тысяч? Триста тысяч? я даже выдохнул с облегчением. Триста тысяч можно было как-то вытянуть, занять у ребят на базе, перехватить до зарплаты, растянуть на пару месяцев. Терпимо.
Триста... долларов, закончила она шепотом.
В трубке повисла мертвая тишина. Я слышал только, как гудит старый ноутбук на столе в соседней комнате. Триста долларов это почти тридцать тысяч рублей по нынешнему курсу. Не смертельно, конечно, не катастрофа, но сама ситуация... Мать, которая еле сводит концы с концами, полезла в валютный кредит? Для Веры? Это было дико.
Ты чего молчишь? испуганно спросила она. Ты меня слышишь? Сереж? Ты приедешь? Завтра суббота, ты же не работаешь? Приезжай, пожалуйста, надо поговорить, я не знаю, что делать, они звонят, угрожают...
Я закрыл глаза рукой и сильно потер переносицу. В голове стучало: триста долларов, МФО, Вера, бизнес, проценты.
Приеду, сказал я уставшим голосом. Завтра приеду. Спи. Не бери трубку, если позвонят с незнакомых номеров.
Я сбросил вызов и откинулся на подушку, уставившись в потолок. Катя стояла в дверях, скрестив руки на груди. Лицо у неё было каменное.
Опять? спросила она таким тоном, что я понял: сейчас начнется серьёзный разговор, и легкой ночи не будет.
Кать, не начинай. Пожалуйста.
Нет, Сережа, я серьезно! голос у неё дрогнул, но она взяла себя в руки. В прошлом году она на похороны тети Зои брала, помнишь? Триста рублей, святое дело, похоронить человека. А тетя Зоя, между прочим, жива и здорова до сих пор, вон в соседнем подъезде живет и цветы на балконе выращивает! Позапрошлым летом на ремонт крыши. Где та крыша? Течет так же, как и текла!
Это моя мать, глухо сказал я, понимая, что аргумент слабый, но ничего другого в голову не шло.
А это мои нервы! И мои деньги, между прочим! Катя вышла из себя, голос сорвался на крик, но она тут же понизила тон, чтобы не разбудить Дашку. Ты пашешь как проклятый с утра до ночи, мы квартиру в ипотеку взяли, детский сад платный, Дашке на секции надо, на кружки, на одежду, на нормальную еду, а твоя мамаша... она запнулась, подбирая слово, но не подобрала. А твоя мать опять кредитов набрала, чтобы Верочке своей бизнес поднять! И гасить их нам! Ты опять будешь молча платить? Опять побежишь спасать?
Катя, замолчи! рявкнул я так, что она вздрогнула и отшатнулась. Это моя семья!
Я твоя семья! Катя ткнула себя пальцем в грудь с такой силой, что, наверное, синяк остался. Я и Дашка! А там... она махнула рукой в сторону окна, за которым была черная ночь и огни спального района. Там твоя мать и твоя сестра. Которые тебя используют как дойную корову. Которым плевать на тебя, на меня, на Дашку. Им плевать, что мы едим, во что одеты, есть ли у нас деньги на отпуск или на новые ботинки. Им главное, чтобы Верины хотелки исполнялись!
Она развернулась и ушла в спальню, громко хлопнув дверью. Я слышал, как щелкнул замок. Впервые за пять лет брака она закрылась от меня. Впервые я спал на диване, даже не пытаясь идти следом.
Я сидел на кухне до трех ночи. Курил в форточку одну за другой, хотя Катя просила бросить, и смотрел на огни ночного города. В голове крутилась только одна фраза, которую она крикнула напоследок: Твоя мать вот и расхлёбывай всё сам. Катя права. Она всегда права в таких вопросах. Она видит ситуацию трезво, без этих дурацких сыновьих чувств, без этой липкой вины, которую мать умело нагнетает одним только голосом.
Но что я мог сделать? Сказать матери нет? Представить, как она будет плакать, как Вера будет злобно шипеть в трубку, какая я сволочь? Я не умел говорить нет. Меня так воспитали: мать святое, мать надо слушаться, мать надо уважать и помогать ей всегда. Даже если она не права. Даже если она использует меня.
Я не знал тогда, что это только начало. Что настоящий кошмар, который перевернет всю мою жизнь, впереди. И что слово нет мне всё-таки придется выучить, но слишком дорогой ценой.
Утром я проснулся на диване с тяжёлой головой и противным привкусом во рту. Курил много, почти пачку, хотя обычно позволял себе максимум несколько сигарет в день. Тело ломило, диван оказался коротким, ноги свисали, и спина затекла так, будто я снова мешки с цементом таскал.
В квартире было тихо. Слишком тихо. Я прислушался. Обычно по субботам Дашка просыпалась рано, бежала на кухню, гремела посудой, просила мультики включить. Сейчас ни звука.
Я встал, натянул джинсы и пошёл в спальню. Дверь была не заперта. Я толкнул её и замер. Кровать аккуратно заправлена, покрывало разглажено, подушки лежат ровно. На тумбочке Кати стояла пустая кружка. И записка.
Я взял её дрожащими руками. Катя писала редко, обычно звонила, если надо было что-то сказать.
Сережа, я ушла к маме. Дашку забрала. Не звони пока. Мне надо подумать. Если решишь, что для тебя важнее мы или твоя мать с Верой, тогда поговорим. Катя.
Я перечитал записку три раза. Потом сел на заправленную кровать и уставился в стену. В голове было пусто. Совсем пусто. Только стук где-то в висках.
Дашка. Она даже не попрощалась со мной. Катя не дала. Или Дашка спала, когда они уходили. Я представил, как Катя несёт её, сонную, завёрнутую в одеяло, как спускается в лифте, как садится в такси. И не сказала мне ничего. Просто ушла.
Я набрал Катин номер. Телефон был выключен. Тогда я позвонил свекрови, Тамаре Петровне. Она взяла после пятого гудка, голос сухой, официальный.
Слушаю.
Тамара Петровна, это Сергей. Катя у вас?
У нас, Серёжа. И пока поживёт у нас. Она не хочет с тобой разговаривать. Сказала, передать, чтобы ты не звонил и не приезжал. Всё.
Тамара Петровна, дайте мне с ней поговорить, хоть минуту.
Серёжа, я сказала: Катя не хочет. Ты уж сам как-нибудь разберись со своими делами, а потом уже жену с дочкой домой зови. Не маленький. До свидания.
Она отключилась. Я ещё минуту сидел, слушая гудки. Потом встал, умылся ледяной водой, чтобы хоть немного прийти в себя, и поехал к матери. Раз уж обещал. Раз уж из-за этого всё и случилось.
Мать жила в старом фонде, в хрущёвке на окраине. Район не самый плохой, но дома давно требовали ремонта. Подъезд пах сыростью, кошками и жареной картошкой. Лифт не работал уже год, пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж.
Дверь мне открыла Вера. Сестра стояла на пороге в растянутом спортивном костюме, с тусклыми волосами, собранными в жидкий хвост, и смотрела на меня с таким выражением, будто я мусор выносить пришёл, а не в гости.
О, явился, протянула она, даже не поздоровавшись. Проходи, заждались уже. Мать всю ночь не спала, всё глаза красные.
Я прошёл мимо неё, даже не взглянув. В прихожей было тесно, вечно разбросаны Верины вещи: какие-то куртки, сапоги не по сезону, пакеты с неизвестно чем. Я протопал на кухню, где за столом сидела мать.
Она выглядела плохо. Лицо серое, под глазами мешки, руки трясутся. Перед ней стояла кружка с чаем и лежала бумажка кредитный договор. Мать подняла на меня глаза, и в них сразу блеснули слёзы.
Сынок, приехал... прошептала она и потянулась ко мне руками, будто хотела обнять. Я думала, не приедешь, думала, бросишь меня, старую...
Я сел напротив, даже не поцеловав её. Не мог себя заставить. Слишком свежа была ссора с Катей, слишком больно сидела в голове записка.
Давай сюда, сказал я, протягивая руку.
Я взял договор и пробежал глазами. Всё было именно так, как она сказала ночью. Микрофинансовая организация с громким названием вроде Быстрые деньги или что-то подобное. Сумма двадцать восемь тысяч пятьсот рублей. Срок три месяца. И процентная ставка... у меня глаза полезли на лоб.
Вы с ума сошли? спросил я, глядя то на мать, то на Веру, которая застыла в дверях кухни, подслушивая. Вы понимаете, что это такое? Здесь почти триста процентов годовых! Это же кабала! Это не кредит, это удавка на шею!
Так это ж быстро, залепетала мать, теребя край фартука. Они же сразу дают, только паспорт покажи, и всё. А в банке не дают, кредитная история у меня плохая, отказали везде, я ходила, просила...
Интересно, почему? усмехнулся я. Потому что ты уже десять кредитов набрала и ни один не платишь? Потому что у тебя коллекторы уже второй год звонят?
Сережа, не груби матери, встряла Вера, входя на кухню и вставая рядом с матерью, как защитница. Мать для тебя старается, а ты...
Для меня? перебил я. Для меня? Мать, ты скажи честно, зачем тебе эти деньги? На что?
Мать замялась, опустила глаза, затеребила фартук ещё сильнее. Вера скрестила руки на груди и смотрела на меня с вызовом.
Ну... я это... Верочке помочь хотела, пробормотала мать. Она же говорит, маникюрный кабинет хочет открыть, на дому. Это сейчас прибыльно, девушки ходят, ногти делают, деньги хорошие. Ей лампу купить, материалы, столик специальный... Вот я и подумала, что помогу. А она отдаст, когда раскрутится. Она же не чужая, сестра тебе.
Я перевёл взгляд на Веру. Вера работала кассиром в Пятёрочке уже лет пять. Меняла магазины, но работа всегда была одна и та же касса, лента, продукты, вечно недовольные покупатели. И вдруг маникюрный кабинет.
Ты работаешь в Пятёрочке, Вер, сказал я спокойно, стараясь не повышать голос. Ногти ты себе красишь криво, я видел. Ты даже ровно полоску не можешь навести. Какой маникюрный кабинет? Ты хоть курсы какие-то заканчивала? У тебя сертификаты есть? Ты вообще представляешь, сколько это стоит оборудование и материалы?
Вера покраснела, глаза её зло блеснули. Она шагнула вперёд, встала напротив меня, уперев руки в бока.
А ты, значит, умный, да? зашипела она. Работаешь на стройке, бетон мешаешь, с утра до ночи спину гнёшь, квартиру в ипотеку взял, которую до пенсии не выплатишь. И ещё меня учишь! Я хоть пытаюсь что-то сделать, бизнес открыть, на себя работать! А ты так и будешь всю жизнь на дядю горбатиться!
Вера, замолчи! одёрнула её мать, но без злости, скорее для порядка.
Нет, мама, пусть он скажет! Вера уже не могла остановиться. Пусть скажет, что он лучше меня! Пусть скажет, сколько он нам помог за эти годы? Ни копейки лишней не дал, всё на свою квартиру копит, на свою семью! А мы для него кто? Мы чужие, да?
Я встал из-за стола. Во мне закипала злость, тяжёлая, холодная злость, которую я сдерживал годами.
Прекратите! мать стукнула ладонью по столу так, что чашки звякнули и чай расплескался. Я вас не для того собирала, чтобы вы ругались! Сережа, сядь! Вера, извинись перед братом!
Не дождётся, фыркнула Вера и вышла из кухни, громко хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась старая краска.
Я стоял, сжимая кулаки. Мать смотрела на меня умоляюще, губы её дрожали.
Сынок, ну пожалуйста, прошептала она. Я понимаю, ты злишься. Но Верочка... она же хорошая, просто жизнь у неё тяжёлая, мужика нормального нет, работы нормальной нет. Я помочь хочу. Последний раз, честное слово. Ты заплати сейчас, а она отдаст. Я прослежу, честное слово.
Я тяжело вздохнул и сел обратно. Достал телефон, зашёл в приложение банка. Посмотрел на остаток по карте. Там лежало тридцать две тысячи. Это были деньги, которые мы с Катей откладывали Дашке на день рождения. Через месяц у дочери праздник, мы хотели купить ей хороший велосипед, о котором она мечтала, и свозить в парк аттракционов. Я представил Дашкино лицо, её радость, её смех. А потом представил лицо матери, её слёзы, её дрожащие руки.
Сколько просрочка? спросил я глухо.
Два месяца уже, мать виновато опустила глаза. Звонят каждый день с утра до ночи. Угрожают, говорят, приедут, квартиру опишут, вещи заберут. Я боюсь домой заходить, всё кажется, что они за дверью стоят.
Квартиру они не опишут, сказал я устало. Это не их компетенция, у коллекторов нет таких полномочий. Но в суд они подать могут. И тогда приставы придут. И будет намного хуже. Мам, ну сколько можно? Сколько раз я тебе говорил: не бери кредиты, не бери! Тем более в МФО! Это же грабёж среди бела дня!
Сынок, последний раз, честное слово! мать сложила руки на груди, как на молитве. Верочка найдёт работу, устроится нормально, и отдаст. Я с неё не слезу, пока не отдаст. Ты только сейчас заплати, чтобы они отстали, чтобы не звонили больше. Сил моих нет слушать эти звонки.
Я посмотрел на неё. Мать выглядела действительно затравленной, старой, больной. Я вздохнул и перевёл деньги. Тридцать тысяч ровно, с учётом процентов и пеней, которые, судя по договору, уже набежали. На карте осталось две тысячи. До зарплаты ещё две недели.
Всё, сказал я, пряча телефон. Я перевёл. Но это в последний раз, мать. Слышишь? В последний раз. Ещё раз возьмёшь кредит даже не звони мне. И Верке своей передай. Пусть ищет нормальную работу, а не бизнесы придумывает за чужой счёт.
Я встал и пошёл к выходу. В коридоре столкнулся с Верой. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на меня. В глазах у неё была не благодарность. Там была злость. Настоящая, тяжёлая злость, как будто я ей денег должен, а не она мне.
Чего смотришь? спросил я, надевая куртку.
Ничего, процедила она. Счастливого пути.
Я вышел, громко хлопнув дверью. На лестнице услышал, как мать что-то крикнула вслед, но слов не разобрал. Спускался пешком, перешагивая через окурки и пустые бутылки. На душе было гадко. Деньги переведены, мать спасена, Вера получила своё. А Катя ушла. И Дашка ушла. И день рождения дочери теперь под вопросом.
Я сел в машину, но заводить не стал. Просто сидел, смотрел на облезлую стену дома и пытался понять, почему я опять это сделал. Почему не смог сказать нет. Почему мать, даже будучи неправой, всё равно управляет мной, дёргает за ниточки, как марионеткой.
Может, Катя права? Может, я действительно тряпка, которая не может поставить мать на место?
Я завёл мотор и поехал домой. Всю дорогу прокручивал в голове Веру. Её лицо. Её злой взгляд. И вдруг меня осенило. Она ведь даже спасибо не сказала. Ни слова. Ни тогда, на кухне, ни в коридоре. Только злость. Как будто я обязан. Как будто я не брат, а дойная корова, которая должна мычать и давать молоко, когда её доят.
Дома меня ждала пустота. Я прошёл на кухню, налил себе чай, сел и уставился в окно. Телефон молчал. Катя не звонила. Мать не звонила с благодарностью. Вера тем более. Я сидел один, пил холодный чай и чувствовал, как во мне растёт что-то тяжёлое, злое, то, что потом вырвется наружу и перевернёт всё.
Но я не знал тогда, что это чувство только начало. И что настоящая проверка на прочность ещё впереди.
Прошла неделя. Самая длинная и тяжёлая неделя в моей жизни.
Я жил как во сне. Вставал, ехал на работу, работал, возвращался в пустую квартиру, ложился на диван и смотрел в потолок. Есть не хотелось. Разговаривать не с кем. Телефон молчал. Катя не звонила. Я набирал её номер каждый вечер, но слышал только короткие гудки и механический голос: абонент временно недоступен. Свекровь брала трубку, но сразу бросала, услышав мой голос.
Я злился. На Катю за то, что она не понимает. На мать за то, что втянула меня в эту историю. На Веру за то, что даже спасибо не сказала. И больше всего на себя за то, что позволил этому случиться, за то, что не смог остановиться, за то, что поставил мать выше собственной семьи.
На работе я брал дополнительные смены. Во-первых, надо было как-то закрывать ипотеку и хотя бы немного восстановить финансовую подушку, которую я выгреб на мамин кредит. Во-вторых, работа помогала не думать. Бетон, арматура, тяжёлые мешки цемента всё это заглушало мысли, выматывало тело, и к вечеру я падал без сил, чтобы просто уснуть без сновидений.
В пятницу, ровно через неделю после того ночного звонка, я вернулся со смены особенно уставшим. Скинул грязные ботинки в прихожей, прошёл на кухню, чтобы налить воды, и замер. Телефон, который я оставил на зарядке, мигал красным индикатором. Одно пропущенное.
Я взял телефон и посмотрел на экран. Мать.
Сердце сжалось. Опять. Что на этот раз? Новый кредит? Проблемы с Верой? Или, не дай бог, что-то серьёзное?
Я нажал вызов. Мать ответила после первого гудка, будто ждала у телефона.
Сынок! закричала она в трубку. Сынок, приезжай скорее! Беда!
Что случилось? спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
Приезжай, я не могу по телефону! Это очень важно! Жду! И она бросила трубку.
Я смотрел на телефон несколько секунд, пытаясь понять, что делать. Ехать? Не ехать? Опять? Снова? Но если что-то серьёзное... Я выругался сквозь зубы, натянул грязные ботинки обратно и поехал.
Мать встретила меня на пороге. Выглядела она взволнованной, но не испуганной, не больной. Глаза бегали, руки теребили край халата.
Проходи, проходи, зашептала она, втаскивая меня в прихожую. У нас гости.
Какие гости? спросил я, снимая куртку.
Вера пришла не одна. С Игорем.
Я замер. Игорь это тот самый тип, который был у них в прошлый раз? Небритый, в спортивных штанах, с бегающими глазами? Откуда он взялся?
Мать, не объясняя, потащила меня на кухню. Там действительно сидели Вера и Игорь. Вера разрумянившаяся, довольная, даже какая-то похорошевшая. Игорь в той же растянутой майке, но теперь чисто выбритый и смотрел он не так нагло, а скорее просительно.
Здорово, братан, сказал Игорь, вставая и протягивая мне руку. Я руку не подал, только кивнул.
Садись, сынок, садись, засуетилась мать. Чай будешь? Или покрепче?
Я буду знать, зачем меня вызвали, сказал я, садясь напротив Игоря. Говорите.
Вера и мать переглянулись. Игорь кашлянул в кулак и начал:
Сергей, дело такое. Я, это, решил тут бизнес открыть. Грузоперевозками заняться. Машину хочу купить, Газель недорогую. Работа есть, знакомые подогревают. Но наличности не хватает малость.
Я молчал, смотрел на него.
Так вот, продолжил Игорь, мы с Верой и с твоей матерью посоветовались и подумали: ты же у нас единственный мужик в семье, который нормально зарабатывает. Помогаешь всегда. Вот мы и решили, что ты поможешь мне.
Я перевёл взгляд на мать. Она сидела красная, опустив глаза, и теребила скатерть.
Помочь? переспросил я. Чем помочь?
Ну, деньгами, развёл руками Игорь. Кредит на себя возьмёшь. Тебе дадут, у тебя работа официальная, зарплата белая, кредитная история хорошая. Четыреста тысяч всего. Сущие копейки для такого мужика, как ты.
Четыреста тысяч? переспросил я тихо.
Ну да, подтвердила Вера. Это же бизнес, Сережа! Мы потом быстро отобьём, я Игорю помогать буду, с документами там, с клиентами. И тебе вернём, и себе на жизнь останется. Мать тоже согласна.
Я посмотрел на мать. Она подняла глаза, в них стояли слёзы.
Сынок, ну помоги, прошептала она. Верочка наконец устроит свою жизнь, замуж выйдет, всё хорошо будет. А Игорь мужик надёжный, он не подведёт.
Я перевёл взгляд на Игоря. Он улыбался, но глаза оставались холодными, бегающими.
Я встал.
Вы охренели? спросил я, глядя на них по очереди.
Сережа! ахнула мать.
Ты чего, братан? нахмурился Игорь.
Я вам не братан, оборвал я его. И не кошелёк. Мать, ты уже должна микрофинансовой организации. Я за тебя заплатил тридцать тысяч, последние, между прочим, которые на Дашкин день рождения были отложены. Вера, ты где работаешь? В Пятёрочке. Кассиром. Ты даже ногти себе ровно покрасить не можешь, какой тебе бизнес? А ты, Игорь, сказал я, поворачиваясь к нему. Ты меня первый раз видишь в жизни. И хочешь, чтобы я на тебя кредит взял? Ты в своём уме?
Игорь вскочил, лицо его потемнело.
Слышь, начальник, ты потише. Я Верин мужчина, можно сказать, почти родственник. А ты нос воротишь, мать родную не уважаешь. Мать тебя растила, кормила, а ты для неё последние деньги жалеешь?
Не твоё дело, ответил я. И не смей мне указывать, что делать.
Сережа! заверещала мать. Как ты разговариваешь с Игорем! Он правду говорит! Мы семья! А ты...
А я? перебил я, поворачиваясь к ней. Я по-твоему кто? Дойная корова? Кошелёк, который всегда можно открыть, когда Вере или её очередному мужику деньги понадобятся? Ты, мать, когда в последний раз меня спросила, как у меня дела? Как Катя? Как Дашка? Как мы вообще живём? Тебе же плевать! Тебе лишь бы Верины проблемы решать! А я расхлёбывай!
Вера вскочила, её лицо перекосило от злости.
Ах ты гад! закричала она. Да ты всегда меня ненавидел! Потому что отец тебя любил больше, потому что ты старший, потому что ты папенькин сынок! А я для тебя никто, я сестра, а ты меня за человека не считаешь!
Потому что ты дармоедка, Вера! заорал я в ответ. Тебе тридцать лет, а ты ведёшь себя как подросток: мама должна, брат должен, мужики должны! А сама ты что должна? Ничего! Только жрать, спать и ныть!
Вера завизжала и бросилась на меня с кулаками. Игорь перехватил её, но она вырывалась и кричала:
Урод! Ненавижу! И чтоб ты сдох! И Катя твоя чтоб сдохла! И Дашка ваша!
Это было уже слишком. Я шагнул к ней, но мать вдруг схватилась за сердце и начала оседать на пол.
Ой... ой... застонала она. Сердце... давление... Скорая...
Все замерли. Вера перестала вырываться, подбежала к матери. Игорь стоял растерянный.
Мама! Мамочка! запричитала Вера. Что с тобой? Сережа, что ты наделал! Ты мать убил!
Я стоял, сжимая кулаки. В голове стучало: инфаркт? Инсульт? Надо вызывать скорую.
Вызывай скорую, бросил я Вере и достал телефон.
Вера посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало не по себе. Она выхватила у меня телефон и швырнула на пол.
Не смей трогать телефон! заорала она. Ты мать убил! Из-за тебя у неё сердце прихватило! Если она умрёт, я тебя в тюрьму посажу! Ты понял? В тюрьму!
Игорь переглянулся с Верой и шагнул ко мне. Но ударить не ударил, только схватил за грудки и прошипел в лицо:
Ты, козёл, если мать помрёт я тебя найду. Понял? Где хочешь найду. А сейчас вали отсюда, пока цел.
Я вырвался, глянул на мать. Она сидела на полу, держась за сердце, но в глазах у неё не было боли. Там было что-то другое. Страх? Стыд? Или расчет? Я уже ничего не понимал. Глаза у неё были сухие, смотрели на меня исподлобья, и мне вдруг стало ясно: она не умирает. Она просто делает то, что делала всегда манипулирует.
Скорую вызовите, бросил я и вышел, хлопнув дверью.
На лестнице меня трясло. Я спускался, хватаясь за перила, чтобы не упасть. В голове крутились Верины крики: Дашка ваша чтоб сдохла! Это она про мою дочь. Про маленькую девочку, которая никому ничего плохого не сделала. Как у неё язык повернулся?
Я сел в машину и долго не мог завести. Руки дрожали, ключи падали. В итоге завёлся и поехал не домой, а к свекрови.
Катя должна была это услышать. Она должна была понять, что я не могу просто так взять и разорвать с ними, что они моя семья, даже такие, даже плохие.
Свекровь открыла дверь, поджав губы.
Опять? спросила она, окидывая меня взглядом.
Тамара Петровна, дайте Кате трубку, пожалуйста. Очень надо.
Она вздохнула, но отошла в сторону. Катя вышла в коридор. Бледная, с кругами под глазами, но взгляд твёрдый, холодный.
Что случилось? спросила она. Ты чего такой?
Я рассказал. Всё. Про Игоря, про кредит, про скандал, про мать, которая упала, про Верины крики, про то, что она пожелала смерти Дашке.
Катя слушала молча. Когда я закончил, она тяжело вздохнула и села на пуфик в прихожей.
Сереж, сказала она тихо. Ты понимаешь, что это никогда не кончится? Они будут тянуть из тебя деньги, пока ты жив. Или пока у них совесть не появится. А у них она не появится. Вера пожелала смерти твоей дочери. Твоей дочери, Сережа! А ты всё равно туда едешь, когда они звонят.
Я знаю, кивнул я. Но мать... она же в больнице, может быть...
Да не в больнице она! Катя вскочила. Сережа, проснись! Она вчера вечером в магазин ходила. Я сама её видела. Шла с Верой и этим Игорем. Смеялись, в Пятёрочку зашли за пивом. Я специально остановилась, посмотрела. Она жива, здорова и весела. А сегодня она притворяется больной, чтобы ты чувствовал себя виноватым и прибежал с деньгами.
У меня отвисла челюсть.
Ты уверена?
Глазами своими видела, Катя подошла ко мне и взяла за руку. Сережа, они тебя разводят. В который раз. Мать притворилась больной, чтобы ты испугался и согласился на кредит для Игоря.
Я сел на корточки прямо в прихожей, закрыл лицо руками. Меня трясло. От обиды, от злости, от унижения. Мной манипулировали, как мальчишкой. А я вёлся. Всегда вёлся.
Прости меня, Кать, прошептал я. Я дурак.
Она обняла меня за голову, прижала к себе.
Дурак, согласилась она. Но хороший. Просто тебя с детства приучили, что мать святое. А она это использует. И будет использовать, пока ты позволяешь.
Я пробыл у Кати до вечера. Мы поговорили. Впервые за эту неделю мы нормально поговорили. Я рассказал ей про тридцать тысяч, про Дашкин день рождения, про то, что на карте осталось две тысячи. Катя не ругалась, только вздыхала.
Ладно, сказала она. Велосипед купим позже. Не в деньгах счастье. Главное, чтобы ты наконец понял.
Я пообещал, что больше ни копейки. Что поставлю блок на карте для материнского номера. Что если мать позвонит пошлю её к юристу. Что больше никогда не дам денег Вере и её мужикам.
Катя улыбнулась, первый раз за долгое время.
Посмотрим, сказала она. Но шанс тебе даю. Возвращайся домой. Дашка скучает.
Я поехал домой почти счастливый. Впервые за долгое время я знал, что делать. Я закрыл эту тему. Я взрослый человек, у меня своя семья, и я имею право защищать её от кого угодно, даже от матери.
Но когда я подъехал к дому и вышел из машины, то сразу понял: что-то не так. Дверь в подъезд была приоткрыта, хотя обычно закрывалась на магнитный замок. Я поднялся на свой этаж и замер.
Дверь в квартиру была распахнута. Точнее, она висела на одной петле, выбитая с косяком. Внутри горел свет.
Я вбежал внутрь и остановился как вкопанный.
Квартира была разгромлена. Ящики комода выдвинуты, вещи разбросаны по полу, диванные подушки валяются, шкаф открыт, и внутри пусто. Я прошёл в комнату телевизора не было. Ноутбука, который стоял на столе, тоже не было. Даже микроволновку с кухни спёрли.
Я сел на пол посреди этого хаоса и закрыл глаза. Мысли путались. Кто? Зачем? Как?
И вдруг в голове всплыло лицо Игоря. Его бегающие глаза, его наколки, его охранное прошлое. И Вера, которая знала, где я живу. И мать, которая вчера была с ними в магазине.
Я достал телефон трясущимися руками и набрал 112.
Полиция? У меня ограбление. Квартиру обокрали. Только что. Или сегодня. Я не знаю.
Диспетчер задавала вопросы, я отвечал как во сне. Назвал адрес, сказал, что выбита дверь, что пропала техника. Потом набрал Катю.
Кать, сказал я глухо. Квартиру обокрали. Всё вынесли.
Что? закричала она. Ты шутишь?
Какие шутки. Я дома. Сижу в разгроме. Вызвал полицию.
Я сейчас приеду, сказала Катя и бросила трубку.
Через час приехала полиция. Молодой участковый, уставший, с папкой под мышкой, осмотрел квартиру, составил протокол, задал стандартные вопросы. Я рассказал всё, включая свои подозрения насчёт Игоря.
Фамилия, имя, отчество этого Игоря? спросил участковый.
Я не знаю, сказал я. Знаю только, что Игорь. Сожитель сестры.
Плохо, вздохнул участковый. Без фамилии сложно. Но проверим, опросим соседей, может, камеры где есть. Вы не надейтесь особо, такие дела редко раскрываются. Подстрахуйтесь смените замки, поставьте решётки, сигнализацию, если есть возможность.
Он ушёл. Я остался сидеть в пустой квартире, среди разбросанных вещей. Катя сидела рядом, молчала, держала меня за руку.
Это он, сказал я. Игорь. Я знаю.
Доказательств нет, тихо сказала Катя. Но я тоже так думаю.
Я достал телефон и набрал мать. Долго никто не брал. Потом ответила она. Голос сонный, недовольный.
Чего тебе среди ночи? Ты знаешь, сколько времени?
Мать, сказал я жёстко. Игорь где?
А тебе что за дело? Спит, поди. А что случилось-то?
Квартиру мою ограбили, мать. Только что. Всю технику вынесли. Телевизор, ноутбук, микроволновку. Всё.
В трубке повисла тишина. Потом мать сказала странным, каким-то испуганным голосом:
А я тут при чём? Ты на Игоря наговариваешь? У него душа честная, он не вор! Зачем ты так?
Душа у него честная? я чуть не задохнулся от злости. Мать, ты совсем с ума сошла? Он вор, он сидел, у него наколки! И вы с Верой его покрываете! Если узнаю, что это его рук дело заявление в полицию напишу на всех. И на Веру, и на твоего Игоря, и на тебя за соучастие!
Ты... ты на мать родную в полицию? голос у неё дрогнул, стал жалобным. Сереженька, опомнись! Мы же семья! Мы же родные!
Нет, мать, сказал я и сбросил звонок. Не семья.
Полиция уехала через час. Участковый, молодой лейтенант с усталыми глазами, заполнил протокол, снял отпечатки пальцев с двери, хотя сразу сказал, что вряд ли найдут, и ушёл. Я остался сидеть на полу посреди разгромленной квартиры. Катя сидела рядом на корточках и гладила меня по плечу. Мы молчали.
Вставать не хотелось. Смотреть на этот бардак не хотелось. Жить не хотелось.
Сереж, пошли на кухню, тихо сказала Катя. Там хоть целые стулья есть. Посидим, подумаем, что делать дальше.
Я кивнул и встал. Ноги не слушались, пришлось опереться о стену. Мы прошли на кухню. Там тоже было разгромлено, но меньше. Ящики выдвинуты, кружки валяются на полу, но стулья целы. Мы сели.
Что теперь? спросила Катя. Дверь как закрывать?
Не знаю, сказал я. Завтра позвоню, чтобы новую ставили. Сегодня придётся как-то так. Заблокируем чем-нибудь.
Я обвёл взглядом кухню. Микроволновки не было на месте. Телевизора в комнате нет. Ноутбука нет. Даже старый планшет, который Дашка смотрела мультики, и тот спёрли.
Всё забрали, сказал я глухо. Всё, что нажили.
Катя вздохнула, но ничего не сказала. Она вообще была удивительно спокойна. Наверное, потому что шок. Или потому что понимала: ругаться сейчас бесполезно, надо выживать.
Я достал телефон и начал писать список. Телевизор покупать? Денег нет. Ноутбук нужен для работы, я иногда подрабатывал дизайном по вечерам. Микроволновка вроде мелочь, но без неё тоже неудобно. И дверь. Дверь в первую очередь.
Утром я поехал в банк, снял остатки с карты две тысячи рублей. Потом занял у знакомого на стройке пять тысяч до зарплаты. Купил новую дверь, самую дешёвую, металлическую, без замков сложных. Мужики из соседнего отдела помогли поставить за ящик пива. К вечеру дверь стояла, квартира была закрыта. Но внутри пустота и бардак.
Катя уехала к свекрови, забрала Дашку. Решили, что пока в квартире оставаться небезопасно, пусть поживут у бабушки. Я остался один в разгромленной квартире, без техники, без денег, без надежды.
Прошла неделя. Вторая неделя моей новой жизни. Я работал, как проклятый, брал любые смены, чтобы отдать долг знакомому и хоть что-то накопить. Вечерами сидел при свечах, потому что лампочки тоже не было, спёрли торшер. Спал на диване, укрываясь курткой.
Мать не звонила. Вера не звонила. Игорь молчал. Я тоже не звонил. Решил, что хватит. Пусть живут как хотят, без меня.
Но в пятницу, ровно через неделю после ограбления, раздался звонок. Номер незнакомый. Я взял трубку.
Сергей Александрович? спросил женский голос.
Да, это я.
Вас беспокоят из отдела полиции, следователь Кузьмина. Мы задержали подозреваемого по вашему делу о краже. Нужно, чтобы вы приехали для опознания.
У меня внутри всё оборвалось. Подозреваемый. Кто? Неужели...
Кто? спросил я хрипло.
Приезжайте, узнаете. Отдел на улице Ленина, двадцать пять, кабинет десять. Сегодня до шести можете подъехать.
Я приехал через час. В отделе было душно, пахло бумагой и потом. Молодая женщина-следователь, лет тридцати, в строгом костюме, провела меня в кабинет.
Садитесь, Сергей Александрович, сказала она, указывая на стул. У нас для вас новости. И хорошие, и плохие.
Я сел, сцепил руки в замок. Говорите.
Мы задержали Игоря Викторовича Смирнова, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения. Он проходил по делу о серии квартирных краж в вашем районе. Ваш эпизод тоже в деле.
Я выдохнул. Игорь. Я знал.
Он сознался? спросил я.
Частично, кивнула следователь. Признаёт, что участвовал в краже из вашей квартиры. Но утверждает, что действовал не один и не по своей инициативе.
У меня сердце упало. Не один. С кем? С Верой?
Следователь посмотрела на меня внимательно.
У вас есть сестра, Вера Александровна? спросила она.
Есть, ответил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
Игорь Викторович дал показания, что именно ваша сестра предоставила ему информацию о вашем распорядке дня, о том, когда вы бываете дома, а когда нет. Также он утверждает, что она сделала слепок с ключей, пока вы были у них в гостях, в тот вечер, когда произошёл скандал.
Я молчал. В голове стучало: слепок с ключей. Тот вечер, когда мать упала, когда Вера орала, когда Игорь схватил меня за грудки. Они не просто ругались. Они работали. Они готовили кражу.
Есть ещё кое-что, продолжила следователь. Игорь Викторович утверждает, что ваша мать, Лидия Ивановна, знала о готовящейся краже. Не участвовала, но знала. И не сообщила вам.
Я закрыл глаза. Мать знала. Знала и молчала. Потому что Вера доченька любимая. А я кто? Я чужой.
У вас есть доказательства? спросил я, открывая глаза.
Показания Игоря Викторовича. И... есть аудиозапись, продолжила следователь, видя моё удивление. Игорь Викторович, когда его брали, попытался уничтожить телефон, но мы успели изъять. Там есть записи разговоров. В том числе разговор с вашей сестрой, где она обсуждает детали кражи. И короткий разговор с вашей матерью, где та говорит, что вы будете на работе допоздна и что ключи можно будет вернуть до вашего прихода.
Я встал и подошёл к окну. За ним шёл обычный городской день, люди спешили по делам, машины сигналили. А у меня внутри рушился мир.
Что теперь будет? спроил я, не оборачиваясь.
Игорь Викторович пойдёт под суд. Ему грозит реальный срок, учитывая рецидив и серийность. Что касается вашей сестры... если её вина будет доказана, она может стать соучастницей. Максимальное наказание до пяти лет лишения свободы. Но скорее всего, учитывая отсутствие судимостей, условный срок или ограничение свободы.
А мать? спросил я.
Мать... следователь вздохнула. Юридически доказать её соучастие сложно. Она не участвовала физически, не планировала. Знание о преступлении и недонесение это не всегда уголовно наказуемо. Морально она виновата, безусловно. Но по закону... скорее всего, она пройдёт свидетелем.
Я повернулся.
Можно послушать запись? спросил я. Разговор матери.
Следователь поколебалась, но кивнула. Порылась в телефоне, нашла файл, включила громкую связь.
Сначала шипение, потом голос Веры: Мам, ну ты скажи, он сегодня придёт? Или завтра?
Голос матери, спокойный, даже будничный: Да не придёт он сегодня. У них там объект сдают, он до ночи. Так что можете спокойно. Только ключи потом на место положите, чтобы не заметил.
Голос Веры: Ладно, мам. Ты молчи, ладно? Никому.
Голос матери: Да что я, враг себе? Молчу, конечно. Только вы там аккуратно, ничего не сломайте лишнего.
Запись оборвалась. Я стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Мать. Родная мать. Которая знала, что мою квартиру будут грабить, и не просто знала, а помогала советом. Спокойно так, буднично. Как про погоду говорит.
Вам плохо? спросила следователь. Воды принести?
Не надо, выдавил я. Спасибо. Что мне теперь делать?
Ничего особенного, сказала она. Дождаться суда. Выступить свидетелем, если потребуется. Вещи ваши частично изъяты у Игоря, часть он успел сбыть, но что-то вернут. Телевизор нашли, ноутбук, кажется, тоже. Микроволновку нет, она, видимо, уже продана.
Я кивнул. Спасибо, сказал я и пошёл к двери.
Сергей Александрович, окликнула следователь. Я вам сочувствую. Предательство близких это тяжело.
Я ничего не ответил и вышел.
На улице я сел на скамейку и долго сидел, глядя в одну точку. В голове крутился материн голос: Молчу, конечно. Только вы там аккуратно, ничего не сломайте лишнего. Не сломайте! Она беспокоилась, что сломают вещи, которые потом ей же нести? Или просто привычка командовать?
Я достал телефон и набрал мать. Она взяла после пятого гудка.
Сынок? голос испуганный, виноватый. Ты чего звонишь?
Мам, я сейчас был в полиции, сказал я спокойно, хотя внутри всё кипело. Игоря задержали. Он во всём сознался. И про Веру рассказал. И про тебя.
В трубке повисла тишина. Потом мать задышала часто, прерывисто.
Ты... ты чего врёшь? прошептала она. Ничего он не рассказывал.
Рассказал, мам. И записи есть. Я слышал, как ты с Верой говорила про ключи. Как ты сказала: только аккуратно, ничего не сломайте. Ты знала, мать. Знала, что мою квартиру будут грабить, и помогла им. Молчала, покрывала, советы давала.
Сереженька, сыночек, запричитала она. Я не хотела! Я думала, они просто посмотрят, вдруг деньги где лежат. Вера сказала, что ты должен ей, что ты не помогаешь, что у тебя деньги есть, а ты жадничаешь. Я не знала, что они всё вынесут! Я думала, немного возьмут, самое нужное...
Немного возьмут? перебил я. Мать, ты с ума сошла? Они вынесли всё! Телевизор, ноутбук, микроволновку, даже планшет Дашкин! Ты понимаешь, что мы теперь без всего? Что у меня денег нет даже на новую дверь, я в долг брал! А ты говоришь немного?
Сынок, прости, запричитала она. Я виновата, дура старая. Но Верочка... она же не со зла, она запуталась, Игорь её подговорил, она не хотела...
Не хотела? я засмеялся нехорошим смехом. Мать, она слепок с ключей делала! Она план готовила! Она хотела! И ты хотела, потому что покрывала!
Сережа, не кричи на меня, я мать тебе!
Ты мне не мать, сказал я тихо и отчётливо. Мать так не поступает. Мать защищает, а не предаёт. Ты предала меня. И Веру свою защищай дальше. Только знай: если она сядет, это будет твоя вина. Ты её такой воспитала.
Я сбросил звонок и выключил телефон. Посидел ещё немного, потом встал и пошёл к метро. Надо было ехать к Кате, рассказывать. Как она воспримет эту новость я не знал. Но скрывать было нельзя.
Катя слушала молча. Свекровь сидела в углу и качала головой. Дашка спала в соседней комнате.
Вот так, закончил я. Мать знала. Помогала. Прикрывала.
Катя встала, подошла ко мне и обняла. Крепко, как маленького.
Ты как? спросила она.
Не знаю, честно ответил я. Пусто внутри. Как будто умер кто-то. Мать, которую я знал, которую любил, её больше нет. Есть чужая женщина, которая живёт в старом доме и думает только о своей любимой доченьке.
Прости, что я тогда ушла, сказала Катя. Надо было быть с тобой.
Ты права была, я покачал головой. Ты всегда права. А я дурак.
Вместе дураки, улыбнулась она сквозь слёзы. Но теперь будем умные. Ладно?
Ладно, согласился я.
Я остался у них ночевать. Спал на раскладушке в зале. Снилась мать. Она стояла на кухне, резала хлеб, и говорила спокойно, буднично: Только вы там аккуратно, ничего не сломайте. Я просыпался в холодном поту и долго смотрел в потолок.
Утром я включил телефон. Было тридцать пропущенных. Все от матери. И одно смс.
Сынок, прости меня, дуру старую. Я всё поняла. Вера не та, за кого себя выдаёт. Игорь её бросил, на суде на неё всё повесил. Говорит, что она сама всё придумала, а он только исполнял. Ей грозит реальный срок. Я осталась одна. Вера меня обвиняет, говорит, что это я тебе не сказала, не предупредила, и теперь она сядет из-за меня. Квартиру мы заложили, чтобы адвоката нанять. Жить негде. Сынок, я не прошу денег. Я прошу прощения. Если сможешь приезжай. Если нет пойму.
Я перечитал смс три раза. Потом убрал телефон в карман и пошёл пить чай.
Катя сидела на кухне, смотрела на меня.
Что? спросила она.
Смс от матери, сказал я. Пишет, что Вера её обвиняет, что квартиру заложили, что жить негде. Просит прощения.
Поедешь? спросила Катя.
Я посмотрел в окно. Там светило солнце, играли дети в песочнице. Дашка скоро проснётся, будет просить кашу и мультики.
Не знаю, сказал я. Пока не знаю.
Прошла ещё одна неделя. Самая странная в моей жизни.
Я не ехал к матери. Не звонил ей. Не отвечал на её звонки. Она звонила каждый день, сначала по три-четыре раза, потом реже, а последние два дня вообще замолчала. Я думал, сдалась, поняла, что бесполезно.
Я жил у Кати и свекрови. В свою квартиру возвращаться не хотелось. Там было пусто, холодно и гадко. Катя уговаривала меня вернуться, говорила, что нельзя бесконечно прятаться, что надо жить дальше. Но я не мог. Каждый раз, когда я заходил в ту дверь, я вспоминал материн голос: только аккуратно, ничего не сломайте. И меня выворачивало наизнанку.
На работе я взял очередные дополнительные смены. Надо было отдавать долг знакомому, копить на новую технику, на нормальную дверь, на жизнь. Денег не хватало катастрофически. Катя подрабатывала на дому шитьём, свекровь помогала с Дашкой. Мы выживали.
В пятницу, когда я вернулся с работы, Катя встретила меня в коридоре с странным выражением лица.
Там тебя ждут, сказала она тихо и кивнула в сторону кухни.
Кто? спросил я, снимая грязные ботинки.
Проходи, сам увидишь.
Я прошёл на кухню и замер. За столом сидела мать. Старая, сгорбленная, в каком-то чужом пальто, явно не её, слишком большом. Перед ней стояла кружка с чаем, но она к ней не притрагивалась. Руки лежали на столе и мелко дрожали.
Увидев меня, она вскочила, чуть не опрокинув стул.
Сынок... прошептала она и шагнула ко мне, протягивая руки.
Я не двинулся с места. Стоял в дверях кухни и смотрел на неё. В голове было пусто. Ни злости, ни жалости, ничего.
Как ты здесь оказалась? спросил я спокойно.
Я... я пришла, залепетала она. Долго искала, свекровь твоя адрес сказала. Я не знала, что ты здесь живёшь, думала, у себя. А там никого. Вот я сюда и пришла.
Я посмотрел на Катю. Она стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и наблюдала за нами.
Зачем? спросил я, поворачиваясь к матери.
Поговорить, сынок. Серьёзно поговорить. Я не уйду, пока не поговорим.
Я тяжело вздохнул и сел за стол, напротив неё. Катя осталась в коридоре, но дверь не закрыла, слушала.
Говори, сказал я.
Мать села, снова сложила руки на столе, опустила глаза. Молчала долго, собиралась с мыслями. Я не торопил.
Сынок, начала она наконец. Я пришла просить прощения. Не за деньги, не за помощь. За то, что я сделала. За то, что покрывала Верку. За то, что молчала. За то, что предала тебя.
Я молчал.
Я знаю, что виновата, продолжила она, и голос её дрогнул. Знаю, что нет мне прощения. Но я хочу, чтобы ты знал: я не хотела, чтобы так вышло. Я думала, они просто посмотрят, может, деньги возьмут, которые ты не даёшь. Вера говорила, что ты богатый, что у тебя всё есть, а ей не помогаешь. Я поверила. Я всегда ей верила. А она... она обманула меня. И тебя обманула. И теперь сядет.
Она всхлипнула, вытерла глаза рукавом чужого пальто.
Что с Верой? спросил я.
Суд был вчера, сказала мать. Дали два года условно. И испытательный срок. И штраф большой. Она теперь не имеет права уезжать, должна отмечаться. Игорь получил четыре года колонии, его сразу забрали. Вера вернулась домой, злая, говорит, что это я виновата, что не предупредила тебя, не остановила их. Что если бы я сказала тебе, она бы не пошла на кражу. А теперь она судимая, с позором, и житья нам не будет.
Она снова всхлипнула.
Квартиру мы заложили, чтобы адвоката нанять. Деньги все ушли. Жить негде. Вера говорит, что съедет, но пока не съезжает. А я... я одна. Совсем одна.
Я слушал и не чувствовал ничего. Ни радости, ни злости, ни сострадания. Просто констатация фактов.
Зачем ты пришла, мать? переспросил я.
Я... я не знаю, растерялась она. Наверное, чтобы ты простил. Чтобы ты не считал меня предательницей. Чтобы ты знал: я тебя люблю. Всегда любила. Просто Верку жалела, она слабая, беззащитная, думала, пропадёт без меня. А ты сильный, ты всегда сам справлялся. Я и не думала, что тебе тоже больно может быть.
Ты не думала, кивнул я. Никогда не думала. Ты думала только о Вере. Всегда. Я для тебя был только кошельком. Деньги приносил, проблемы решал, кредиты закрывал. А когда я сказал нет ты пошла на кражу.
Я не пошла! вскинулась мать. Я только знала! Я не участвовала!
Знать и молчать это тоже участие, мать, сказал я жёстко. Ты могла позвонить мне, предупредить. Хотя бы намекнуть. Но ты не позвонила. Ты сказала: только аккуратно, ничего не сломайте. Тебе было жалко мои вещи, но не жалко меня.
Мать заплакала. Громко, навзрыд, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись.
Прости... прости, сынок... шептала она сквозь слёзы. Я дура старая... я не думала... я не хотела...
Я встал и подошёл к окну. За ним вечерело, зажигались фонари. Обычный городской вечер. А у меня на кухне плачет мать, которая предала меня. И я не знаю, что чувствовать.
Катя вошла на кухню, встала рядом со мной, взяла за руку. Тихо сжала пальцы.
Серёж, шепнула она. Может, поговорите нормально? Она же старая, больная. Одна осталась.
Я посмотрел на неё. В глазах Кати была жалость. Не ко мне к матери.
Ты серьёзно? спросил я. Ты её жалеешь?
А ты нет? ответила она вопросом. Посмотри на неё. Это же не враг, это мать твоя. Глупая, слепая, но мать.
Я обернулся. Мать сидела за столом, сгорбившись, и вытирала слёзы чужим рукавом. Она выглядела такой старой, такой жалкой, такой потерянной. Седая, морщинистая, в пальто, которое явно не её, и которое, наверное, кто-то дал, потому что своего нет.
Я вздохнул и вернулся за стол.
Мам, сказал я. Я прощаю тебя. Не за то, что ты сделала, а за то, что ты моя мать. Но жить вместе мы не будем. Помогать деньгами я больше не буду. Если тебе совсем плохо будет я привезу продукты. Но не деньги. И Веру ко мне не приводи. И не проси за неё. Для меня её больше нет.
Мать подняла на меня глаза, красные, заплаканные.
А как же я? прошептала она. Где мне жить? Квартиру заложили, Вера съедет, я одна останусь.
Живи пока у себя, сказал я. Разбирайся с кредитами сама. Или иди в дом престарелых. Я помогу оформить, если захочешь.
В дом престарелых? ахнула она. Сына родной в дом престарелых?
А что ты предлагаешь? спросил я устало. Ко мне переедешь? Катя тебя убьёт на пороге, и будет права. Да и сам я тебя боюсь в дом пускать. Ещё одну кражу организуешь, теперь уже у нас.
Да как ты смеешь! вскинулась она, но тут же сникла под моим взглядом.
Смею, мать, сказал я. Потому что ты меня научила себя защищать. Поздно, но научила.
Мы сидели молча минуту, две. Потом мать встала, тяжело опираясь на стол.
Ладно, сказала она тихо. Я пойду. Спасибо, что выслушал. И за продукты спасибо. Я буду ждать, может, когда-нибудь ты передумаешь.
Не передумаю, сказал я. Но продукты привезу.
Она пошла к двери, шаркая ногами в старых ботинках. В коридоре остановилась, обернулась.
Сережа, а можно я Дашку хоть увижу? Внучку? спросила она робко.
Я посмотрел на Катю. Та покачала головой.
Не сейчас, сказал я. Потом, может быть. Когда всё уляжется.
Мать кивнула и вышла. Я слышал, как она долго спускается по лестнице, тяжело дышит, останавливается на каждом пролёте. Потом хлопнула дверь подъезда, и всё стихло.
Я вернулся на кухню, сел и уставился в стену. Катя села рядом.
Ты как? спросила она.
Не знаю, ответил я честно. Кажется, ничего. Пусто.
Это нормально, сказала Катя. Ты всё правильно сделал. И простил, и границы поставил. Так и надо.
А если она умрёт скоро? спросил я. Если я её больше не увижу?
Значит, так будет, пожала плечами Катя. Ты не можешь отвечать за её жизнь. Она сама её выбрала.
Я кивнул, хотя внутри что-то ныло, саднило, не давало покоя. Но я знал: Катя права. Если я сейчас снова пущу мать в свою жизнь, всё повторится. Вера найдёт способ снова вытягивать деньги, мать снова будет покрывать, Игорь или кто-то ещё снова придёт грабить. Замкнётся круг, из которого я только начал вырываться.
Я не хотел назад.
Вечером мы ужинали втроём: я, Катя и свекровь. Дашка уже спала. Тамара Петровна поглядывала на меня с уважением, даже с какой-то гордостью.
Молодец, Серёжа, сказала она. Я думала, ты опять раскиснешь, побежишь спасать. А ты жёстко, но правильно. По-мужски.
Спасибо, Тамара Петровна, кивнул я.
Катя улыбнулась и накрыла мою руку своей.
Всё будет хорошо, сказала она. Мы справимся.
Я кивнул, но в голове крутилась мать, её сгорбленная спина, её дрожащие руки, её слова: Я буду ждать. Может, когда-нибудь ты передумаешь.
Не передумаю, повторил я про себя. Не могу.
Прошло два месяца.
Два долгих месяца, которые перевернули всё. Мы с Катей постепенно возвращались к нормальной жизни. Я переехал обратно в свою квартиру, хотя первое время было тяжело. Каждый раз, заходя в подъезд, я оглядывался по сторонам, прислушивался к шагам, боялся, что снова увижу выбитую дверь. Но постепенно страх уходил.
Новую дверь я поставил хорошую, металлическую, с двумя замками и глазком. Сосед по площадке, дядька пенсионер, присматривал за квартирой, пока меня не было. Спасибо ему, ни разу не подвёл.
Технику нам частично вернули из полиции. Телевизор был цел, ноутбук тоже, даже планшет Дашкин нашёлся. Игорь не успел их сбыть, хранил в гараже у какого-то знакомого. Микроволновку и ещё кое-какие мелочи не нашли, но мы не расстраивались. Главное, что основное вернулось.
Катя с Дашкой приезжали ко мне на выходные. Постепенно привыкали снова жить вместе. Полноценно переезжать Катя не торопилась, говорила, что хочет убедиться, что я окончательно пришёл в себя. Я не спорил. Понимал, что доверие нужно восстанавливать, и это не быстрый процесс.
На работе меня ценили. Прораб, узнав о моей ситуации, дал несколько хороших смен, подкинул премию. Ребята помогали, кто чем мог. Я потихоньку раздавал долги, копил на новую микроволновку и на Дашкин велосипед, который так и не купили. День рождения дочери мы отпраздновали скромно, дома, с тортом и подарками. Велосипед обещали купить позже, как только накопим. Дашка не капризничала, она вообще была рада, что мы снова вместе.
Мать я не видел с того вечера, когда она приходила к Катиной маме. Звонила редко, раз в неделю, не чаще. Спрашивала, как дела, как здоровье, как Дашка. Я отвечал коротко, без подробностей. Денег не просила, и это было странно. Наверное, поняла наконец, что бесполезно.
Вера объявилась один раз. Прислала смс: Брат, прости меня, я дура. Я удалил сообщение, не ответив. Прощать или не прощать я ещё не решил. Но общаться не хотел.
В субботу утром, когда я собирался ехать к Кате, зазвонил телефон. Мать. Я взял трубку, думая, что очередной обычный звонок.
Сынок, голос у неё был странный, какой-то надломленный. Ты можешь приехать?
Зачем? спросил я настороженно.
Я в больнице, сказала она. Давление скачет, сердце шалит. Положили на неделю. Вера не приходит, говорит, занята. Я одна. Приедешь?
Я помолчал. В голове пронеслось всё: и ночной звонок, и кредит, и Верины крики, и кража, и материн голос на записи: только аккуратно, ничего не сломайте.
В какой ты больнице? спросил я.
В городской, на Советской. Третье отделение, палата двенадцать.
Приеду, сказал я и положил трубку.
Катя, когда узнала, вздохнула, но ничего не сказала. Только спросила:
Один поедешь или со мной?
Один, ответил я. Сам разберусь.
Больница пахла лекарствами, хлоркой и чем-то ещё неуловимо больничным. Я долго плутал по коридорам, пока нашёл третье отделение. В палате двенадцать было четыре койки. Мать лежала у окна. Увидев меня, она попыталась сесть, закашлялась.
Лёжа, лежа, сказал я, подходя. Чего вскочила?
Сынок, приехал, прошептала она, и глаза её наполнились слезами. Я думала, не приедешь.
Я приехал, кивнул я, садясь на стул рядом с койкой. Рассказывай, что случилось.
Давление, сердце, махнула она рукой. Врачи говорят, нервное. Переволновалась я, Сережа. Вера эта... совсем от рук отбилась. Приходит раз в неделю, и то денег просит. Говорит, что я виновата, что она судимая, что ей теперь никуда не устроиться. Требует, чтобы я квартиру продала и ей деньги отдала на переезд. А я не могу, там же залог, кредит, банк заберёт, если не платить.
Я слушал и смотрел на неё. Мать постарела ещё сильнее. Седая, осунувшаяся, руки в синяках от капельниц. Жалкая, беспомощная.
Ты зачем кредит брала на квартиру? спросил я. Зачем закладывала?
А куда деваться? всхлипнула она. Адвокат деньги просил, Вера орала, что без адвоката её посадят. Я и повелась. Опять повелась, дура старая.
Я вздохнул. Всё по кругу.
Что теперь думаешь делать? спросил я.
Не знаю, прошептала она. Вера говорит, чтобы я к тебе шла жить. Говорит, ты обязан мать приютить. А я не пойду, я знаю, что ты не захочешь. Да и Катя твоя не обрадуется.
Правильно знаешь, сказал я жёстко. Ко мне ты не поедешь. Я уже говорил.
Мать кивнула, вытирая слёзы.
Я понимаю, сынок. Я не прошу. Я просто... я просто хотела тебя увидеть. Может, в последний раз.
Ты чего глупости говоришь? нахмурился я. Какая последний раз? Выйдешь из больницы и будешь жить дальше.
А где жить? спросила она обречённо. Квартиру заберут. Вера уедет, ей на меня плевать. Одна останусь, под забором.
Я молчал. Внутри боролись два чувства: жалость и злость. Жалость к этой старой, больной женщине, которая оказалась никому не нужна, даже любимой дочери. И злость на неё же за то, что сама довела себя до такой жизни, сама выбрала Веру, сама предала меня.
Слушай, мать, сказал я наконец. Есть вариант. Дом престарелых. Не какой-то ужасный, а нормальный, государственный. Я узнавал, есть места. Там и уход, и питание, и врачи. Не санаторий, конечно, но не под забором.
Мать посмотрела на меня с ужасом.
В дом престарелых? Сынок, ты что? Я же там умру! Там же чужие люди, там же...
Там такие же старики, мать, перебил я. Которых тоже бросили дети. Или у которых детей нет. И ничего, живут. Лучше, чем на улице.
Она заплакала. Тихо, безнадёжно.
А ты ко мне приезжать будешь? спросила она сквозь слёзы.
Буду, сказал я. Раз в месяц. Продукты привезу. Деньги давать не буду, но передачки буду.
Она подняла на меня глаза, красные, опухшие.
Прости меня, Сережа, прошептала она. Я дура. Я всё испортила. И тебя потеряла, и Верку вырастила эгоисткой, и сама никому не нужна стала.
Я молчал. Потом встал.
Лежи, выздоравливай. Я позвоню, узнаю про дом. Как выпишешься, решим.
Я пошёл к двери. У порога обернулся. Мать лежала, уставившись в потолок, и тихо плакала.
Я вышел в коридор и долго стоял, прислонившись к стене. Мимо ходили медсёстры, больные, посетители. А я думал о том, как жизнь всё расставляет по местам. Мать, которая всю жизнь выбирала Веру, осталась одна. Вера, ради которой мать шла на всё, бросила её. И я, которого предали, оказался единственным, кто пришёл.
Вечером я рассказал Кате. Она слушала молча, потом вздохнула.
Правильно, сказала она. Дом престарелых это выход. И для неё, и для нас. Ты не обязан жертвовать собой и своей семьёй.
Я знаю, кивнул я. Но на душе всё равно гадко.
Это пройдёт, сказала Катя. Ты сделал всё, что мог. Даже больше, чем она заслуживает.
Я обнял её и долго держал, чувствуя тепло и защиту. Единственный человек, который никогда не предавал.
Через неделю мать выписали. Я приехал за ней, отвёз домой. Квартира встретила нас запахом сырости и запустения. Веры не было. Её вещи исчезли, на столе лежала записка: Мам, я уехала. Не ищи меня. Я позвоню, когда устроюсь. Вера.
Мать прочитала, покачала головой и села на стул.
Вот и всё, сказала она тихо. Уехала. Бросила.
Я не комментировал. Помог ей разобрать сумки, налил чай, проверил холодильник. Пусто. Пришлось съездить в магазин, купить продуктов хотя бы на пару дней.
Через месяц я оформил мать в дом престарелых. Не в государственный, а в платный, частный, с нормальными условиями. Нашёл деньги, добавил то, что вернули из полиции за технику, немного занял у знакомых. Не хотел, чтобы она доживала в ужасе.
Мать не сопротивлялась. Сдалась. Собрала вещи, села в машину и всю дорогу молчала, глядя в окно.
В доме престарелых было чисто, светло, пахло едой и лекарствами. Матери дали отдельную комнату, небольшую, но уютную. Она села на кровать, огляделась и заплакала.
Спасибо, сынок, прошептала она. Прости меня.
Я кивнул, обнял её на прощание и ушёл.
На улице светило солнце, пели птицы, жизнь продолжалась. Я сел в машину и поехал домой, к Кате, к Дашке, к моей настоящей семье.
Телефон зазвонил, когда я подъезжал к дому. Номер незнакомый.
Слушаю, ответил я.
Сергей? спросил женский голос. Это Вера.
Я чуть не бросил трубку. Помедлил секунду, но ответил:
Да.
Слушай, я знаю, что ты меня ненавидишь, затараторила она. И имеешь право. Но я хочу сказать... я уехала в другой город, работу нашла, живу нормально. Мать не ищу, потому что знаю: она меня не простит. И ты не простишь. Но я хочу, чтобы ты знал: я поняла. Поняла, что была дурой. Что пользовалась вами. Что довела мать до ручки. Я не прошу прощения, просто хочу сказать, что я это осознала.
Я молчал, слушая.
Ты там... присматривай за ней, продолжила Вера. Если сможешь. Я буду высылать деньги, когда смогу. Не сразу, но буду. Адрес скажи.
Я продиктовал адрес дома престарелых.
Приезжай сама, если хочешь, сказал я. Она будет рада.
Не знаю, вздохнула Вера. Может, позже. Пока не готова.
Она попрощалась и отключилась. Я убрал телефон и зашёл в подъезд.
Дома пахло пирогами. Катя возилась на кухне, Дашка рисовала за столом.
Папа, смотри, что я нарисовала! закричала она, показывая рисунок. Там были мы втроём: я, Катя и Дашка. Под большим зонтиком.
Красиво, доча, улыбнулся я, обнимая её. Очень красиво.
Катя подошла, вытирая руки о фартук.
Ну как? спросила она тихо.
Устроил, ответил я. Нормально всё. Вера звонила.
Катя удивлённо подняла брови.
И что?
Сказала, что поняла свои ошибки. Обещала деньги высылать. Может, приедет.
Катя покачала головой.
Посмотрим, сказала она. Люди меняются, но редко.
Я кивнул. Мы сели ужинать. Дашка рассказывала про свои дела в садике, про новую подружку, про то, как они лепили из пластилина. Катя слушала и улыбалась. А я смотрел на них и думал о том, что главное в жизни это не деньги, не квартиры, не техника. Главное это те, кто рядом. Кто не предаст. Кто будет с тобой, даже когда всё рушится.
Мать осталась в прошлом. Я буду навещать её, помогать, но жить своей жизнью. Вера пусть сама разбирается со своей совестью. А у меня есть Катя и Дашка. Моя семья. Моя крепость. Моё будущее.
Вечером, когда Дашка уснула, мы сидели с Катей на кухне, пили чай и смотрели в окно. За ним светились огни города, где-то ехали машины, где-то смеялись люди.
Ты жалеешь? спросила Катя. О чём-нибудь?
Нет, ответил я честно. Всё правильно сделал. Мог бы раньше, но поздно пить боржоми.
Лучше поздно, чем никогда, улыбнулась она.
Я взял её за руку.
Спасибо, что ты у меня есть, сказал я. Что не бросила, что вытерпела, что помогла.
Ты мой муж, пожала она плечами. Куда я денусь?
Мы сидели ещё долго, молча, слушая тишину. И это было лучшее, что могло быть.
На следующий день я поехал к матери. Привёз фрукты, соки, тёплые носки. Она обрадовалась, расплакалась снова. Мы поговорили о всякой ерунде, о погоде, о соседях по палате. О Вере я не сказал. Пусть сама, когда будет готова.
Уходя, я обернулся в дверях.
Мам, я позвоню на неделе, сказал я. Не скучай.
Она кивнула, вытирая слёзы.
Спасибо, сынок. Ты приходи.
Я вышел и пошёл по длинному коридору к выходу. За окнами светило солнце, и жизнь казалась простой и понятной. Наверное, так и должно быть.
В конце коридора я остановился на секунду, оглянулся. Мать стояла в дверях палаты и смотрела мне вслед. Маленькая, сгорбленная, седая. Я махнул рукой. Она махнула в ответ.
Я повернулся и пошёл дальше. К выходу. К машине. К дому. К семье.
И это было правильно.