За окном электрички лес летел сплошной стеной. Мария смотрела, как мелькают стволы берёз, тонкие и белые, словно девичьи запястья, как тянутся к небу ладони елей, цепляясь за последние лучи уходящего дня. Где-то там, в самой чаще, она знала каждую тропу, каждый муравейник, каждую корягу, поросшую мхом.
Там пахло росой, грибами и той особой, дикой свободой, которой так не хватало на римских улицах.
Мария поправила выбившуюся прядь, заправила её за ухо, и потянулась к телефону. Пальцы сами нашли знакомый плейлист, сменили трек на что-то спокойное, гитарное, под стать мелькающему лесу. Взгляд вновь вернулся к её любимой книге, раскрытой на коленях. «Унесённые ветром». Скарлетт с её упрямством и любовью к Эшли, которая на самом деле была иллюзией... Мария криво усмехнулась собственным мыслям и вновь погрузилась в чтение, позволяя знакомым строчкам унести её в свой мир.
Она была в России уже сутки. Самолёт, затем поезд, теперь вот эта дребезжащая электричка, везущая её в самую глушь, туда, где когда-то началась её история.
Станция — маленькая, с одинокой скамейкой и бабушкой, торгующей вёдрами огурцов. Мария сошла с поезда, вдохнула полной грудью. Воздух здесь был другим. Не пах ни дождём, ни апельсинами, ни вином. Он пах домом. Сырой землёй, хвоей, дымом от печных труб и ещё чем-то неуловимым, древним, что жило в этих лесах задолго до неё.
Она вызвала такси через приложение, мысленно чертыхнувшись. Вот ведь неудобство — чемодан. Она бы давно обернулась совой и долетела за полчаса, или кошкой домчалась бы через лес, наслаждаясь свободой каждого прыжка. Но чемодан с одеждой, книгами, подарками и итальянскими гостинцами приковывал к земле, заставляя пользоваться благами цивилизации. Потрёпанная жизнью «Лада», домчала быстро. Мария вглядывалась в знакомые виды: покосившийся мост через речку, поле с дикими цветами, где они с Велиной в детстве ловили бабочек и учились колдовать, поворот к старому кладбищу, за которым начинались их земли.
Девушка попросила таксиста остановиться возле кладбища, и, поблагодарив его, с чемоданом отправилась дальше. К дому.
Он стоял в самой глубине леса, окружённый старыми берёзами и елями, а солнце, уже клонящееся к закату, золотило его резные наличники. Дом был деревянный, рубленый, но не простой. Каждый угол, каждая дощечка были покрыты затейливой резьбой. Люди из соседней деревни думали, что это просто красиво — круги, ромбы, волнистые линии, фигурки птиц и зверей. Они не знали, что каждый узор был оберегом. Что под резьбой спрятаны знаки, отводящие беду, призывающие удачу, закрывающие дом от чужого глаза. Этот дом дышал. Он жил своей, ведьмовской жизнью.
Вокруг буйствовала зелень. Старые яблони, благодаря заклинаниям и уходу, несли урожай и выглядели словно молодые, кусты смородины и крыжовника разрослись так, что создавали своеобразный забор. Грядки с травами — мятой, мелиссой, зверобоем, полынью — тянулись ровными, ухоженными рядами. Цветы, яркие, пахучие, лезли отовсюду, смешиваясь с дикими травами в пёстрый, ароматный ковёр. Здесь чувствовалась рука Велины.
Её же, Мария и заметила у огорода с различными овощами: помидоры, огурцы, тыквы. Велина стояла спиной, склонившись над грядками. Её русая коса, толстая и тяжёлая, свисала почти до пояса. Она собирала урожай, что-то напевая себе под нос, и казалась такой умиротворённой, такой органичной частью этого места.
Матери, Деяны, видно не было, но Мария чувствовала её. Тёплое, ровное присутствие, пульсирующее где-то в глубине дома. На кухне.
На губах Марии расцвела хитрая улыбка. Она скользнула за толстый ствол яблони, и мир вокруг неё дрогнул и поплыл.
Серая кошка с изумрудными глазами бесшумно выскользнула из-за дерева. Шёрстка у неё была густая, мягкая, под цвет вечерних сумерек, а глаза светились знакомым, чуть насмешливым огоньком. Давно она не была в этом образе — непрактично в городе. Но здесь, в лесу и в родном саду, это было счастьем. Тело слушалось легко, лапы ступали бесшумно, каждый мускул играл под шкурой. Она ловко проскочила мимо сестры, даже не шелохнув траву, шмыгнула в приоткрытую дверь и замерла на пороге кухни.
Мать стояла у плиты, спиной к ней. Длинные тёмные волосы, в которых заходящее солнце зажигало медные блики, были распущены и спадали до коленей. Её фигура — стройная, сильная — двигалась плавно, в такт песне, которую она тихо напевала. Что-то похожее на колыбельную. Мария замерла, разглядывая её. Пятьсот лет. Матери было около пятисот лет, но в ней не было и намёка на старость. Только глубокая, спокойная сила, которая чувствовалась в каждом её движении.
Кошка вспрыгнула на стол, мягко приземлившись рядом с вазой с веточками смородины, и уставилась на мать немигающим взглядом. Мария даже не надеялась, что получится остаться незамеченной и удивить мать.
Деяна обернулась. Медленно. И на её лице расцвела улыбка — тёплая, знающая. Она почувствовала присутствие дочери задолго до того, как увидела её.
— Машура, — голос её звучал мягко, но в нём слышалась усмешка. — Ну ты как обычно! Хоть бы предупредила.
Она подошла, протянула руку и погладила кошку по голове, почесала за ухом длинными пальцами. Кошачья Мария зажмурилась от удовольствия на секунду, а потом одним ловким движением отпрыгнула за стол.
Воздух дрогнул. На месте кошки стояла человеческая Мария. Совершенно обнажённая, если не считать солнечных зайчиков, пляшущих на её коже от закатного света.
В мире ведьм нагота не значила ровным счётом ничего. Ни стыда, ни пошлости, ни смущения. Наоборот, это считалось правильным и честным по отношению к природе. Но мать, усмехнувшись краем губ, протянула руку к вешалке у двери и сняла чёрный хлопковый халат, висевший там ровно для таких случаев.
— Накинь, Машура. А то Велина войдёт, а у неё воспитание построже моего, — подмигнула Деяна.
Мария засмеялась, запахивая халат и затягивая пояс. И в следующее мгновение оказалась в кольце материнских рук. Деяна прижала её к себе, целуя в лоб, в обе щеки, в макушку, прижимая так крепко, словно боялась, что дочь снова растворится в воздухе.
— Я так по тебе скучала... — выдохнула мать в её волосы. — Где же ты была? Что видела? А ну рассказывай.
Она отстранилась, но руки продолжала держать на плечах Марии, вглядываясь в её лицо, словно читая по нему всё, что дочь не успела сказать.
— Ой, мам, столько всего... — начала Мария, и слова потекли рекой. Она рассказывала о Риме, о Пьяцца-Навона под дождём, о Гуерино с его горящими глазами, о джазе в местном баре, о картинах, которые рисовала на террасе, глядя на терракотовые крыши. Обо всём, что накопилось за месяцы разлуки.
В этот момент дверь распахнулась, и на пороге застыла Велина.
Корзина с овощами выпала из её рук, картофелина покатилась по полу, но сестра не обратила на это внимания. Её зелёные глаза — те же, что у Марии и матери, распахнулись, а лицо озарилось такой радостью, что Мария едва не бросилась к ней через всю кухню.
Глаза у ведьм — отдельная песня. В них всегда видно всё. У матери, Деяны, они светились глубокой, спокойной силой и мудрым принятием мира. У Велины они были с чувством юмора и готовностью стоять за своих близких и за себя во что бы то ни стало. У самой Марии — озорство, магнетизм и вечный, неутолимый интерес к жизни.
— Ну ты даёшь! — Велина подлетела к сестре, подхватила её и закружила. — Я уж думала ждать тебя не раньше весны!
— Поставь меня, медведь! — смеялась Мария, колотя сестру по спине. — Задушишь же!
Они наконец расцепились, и втроём уселись за большой деревянный стол, заставленный банками с соленьями, свежими овощами и тарелкой с супом, которому Деяна предусмотрительно не дала остыть.
— Рассказывай теперь всё по порядку, — потребовала Велина, пододвигая к себе миску с зеленью и начиная перебирать её, будто не могла сидеть без дела. — Пропустила я твои итальянские страсти.
Мария снова рассказывала, теперь уже больше о людях, о чувствах, о встречах. Деяна слушала, согласно кивая, вставляя редкие вопросы. Велина ловила каждое слово, иногда ахая или смеясь.
— А как же тот, Гуерино? — спросила она. — Серьёзно было?
— Нет, — покачала головой Мария, и в её глазах мелькнула тень грусти. — Красиво, но не серьёзно. Знаешь, как открытка.
Печально было не от расставания с Гуерино. Она вспомнила об Анне. Об ее словах о смысле, и Мария вдруг почувствовала лёгкий укол грусти как раз от того, что для неё смысл был в очень редких вещах. Он был в жизни. В ее течении. В искусстве. Она не задумывалась ни о будущем, ни о прошлом, просто жила.
Велина понимающе кивнула. Она чувствовала, что сестра что-то недоговаривает, но не давила.
— Мы так тебя ждали, Мари, — сказала Велина, протянув руку через стол и взяв сестру за ладонь. Её пальцы были чуть прохладными, но от них чувствовалось энергетическое тепло. — Сёстры из ковена Ветровых тоже о тебе спрашивали. Мы навещали их на прошлой неделе. Они давно тебя не видели и уже распереживались, что что-то случилось. Представляешь, на севере...
Она начала было, но Деяна вдруг вскинула руку. Жест был лёгким, но властным. Её взгляд, направленный на Велину, стал чуть строже, хотя злиться на своих детей она не умела в принципе. По отношению к врагам, к чужим, к опасным людям она могла быть холодна как лёд и обороняться с жестокостью древней стихии. Но здесь, на своей кухне, она была просто мамой.
— Не сегодня, Велина, — сказала мать спокойно, но твёрдо.
Велина встретилась с Марией взглядом и чуть заметно улыбнулась. Та сразу поняла: расскажет. Потом. В комнате. Без матери.
Мария открыла было рот, чтобы спросить, что случилось, но Деяна уже пододвигала к ней тарелку с тыквенным супом.
— Ешь давай. Исхудала вся со своей Италией. Не грузи ты её с порога, Велина. Дай человеку в себя прийти.
Мария взяла ложку, но продолжала коситься на сестру. Север. Ковен Ветровых. Что-то случилось. Внутри заворочалось беспокойство, но она послушно проглотила ложку горячего супа.
И разговор перетёк в другое русло. О доме, о погоде, о том, как разрослись яблони и сколько банок смородинового варенья закатала Велина. Они говорили, перебивая друг друга, смеялись, вспоминали детство. И атмосфера за этим столом была такой родной, такой тёплой и настоящей, что у Марии на секунду защипало в глазах.
Она смотрела на мать, на сестру и понимала: семья для ведьмы — это не просто кровь. Это якорь, удерживающий в реальности, когда магия заносит слишком далеко. Это зеркало, в котором видишь себя настоящую, без прикрас и иллюзий. Это тихая гавань, куда можно вернуться после любых штормов, зная, что тебя примут любой — странной, уставшей, счастливой или разбитой.
Ковены для ведьм это тоже самое, что и семья. Иногда они расширяются, впуская в свою семью не только кровных родственников (хотя, считается, что все ведьмы связаны между собой). Мария знает ведьм по всему миру. Кто-то держится обособленно, кто-то работает со светлой магией, кто-то с темной, кто-то с природной. Кто-то обладает даром, но не раскрывает его в полной мере. Одним из любимых событий Марии были шабаши. Их устраивали редко, но метко. Во время шабаша ведьмы и ведуны со всех уголков света собирались в одном месте — в лесу. Разжигали огромный костер, пели, плясали, колдовали, разговаривали, помогали природе. Друг другу. Все ведьмы связаны прочной нитью, нерушимой ничем.
Мария не знала, что случилось на севере, о чём хотела рассказать Велина. Но одно она знала наверняка: что бы ни ждало её впереди, у неё есть этот дом. Этот стол. Эти руки. И любовь, которая не требует ничего взамен.
