Поезд «Череповец — Москва» тащился через ночь, лязгая на стыках рельсов. Игорь сидел у окна в купе, смотрел на редкие огоньки полустанков и чувствовал, как с каждым километром внутри разгорается тёплое, почти забытое чувство — предвкушение дома.
Три недели командировки. Три недели чужого города, гостиниц с застиранным бельём и столовских котлет, которые только по виду напоминали домашние. Он скучал. По Наде, по их дурацким вечерам перед теликом, по запаху её волос на подушке.
В кармане завибрировал телефон. Надя.
— Привет, — голос у неё был бодрый, чуть возбуждённый. — Как ты?
— Нормально всё. Сама как?
— Ой, а я к маме собралась на выходные. Она звонила, просила помочь с огородом. Ты же не против?
Игорь улыбнулся в темноту вагона. Она даже не спросила, когда он приезжает. Значит, сюрприз удастся на славу.
— Конечно, не против. Передавай привет.
— Передам. Целую. В понедельник увидимся?
— Ага, — соврал он легко. — В понедельник.
Он отключился и посмотрел на часы. Полпервого ночи. В семь утра он будет в Москве. Она, наверное, только встанет, поедет на вокзал, сядет на свою электричку... А он уже будет дома. Примет душ, заварит чай, ляжет на их диван и будет ждать её возвращения. Красиво.
Игорь отвернулся к окну, прикрыл глаза. За стеклом проплывали тёмные силуэты деревьев, изредка проскакивали огоньки придорожных кафе. Мысли текли медленно, вязко, как патока.
Он вспомнил тот день, когда они покупали эту квартиру. Двушка на окраине, но с хорошей планировкой и видом на парк. Агент говорила быстро, щебетала про инфраструктуру и транспортную доступность, а они с Надей стояли посреди пустой комнаты, держались за руки и молчали. Потом Надя повернулась к нему, в глазах блестели слёзы.
— Это наш дом, Игорь. Слышишь? Наш.
— Слышу, — сказал он тогда.
Ремонт делали сами. Спорили до хрипоты, какие обои клеить в спальню, а потом мирились и ели пельмени прямо на полу, сидя на газетах. Она красила стены, а он монтировал натяжные потолки, и у него всё валилось из рук, потому что он отвлекался на её попу в обтягивающих джинсах. Она ловила его взгляд, смеялась и кидалась тряпкой.
— Работничек, — говорила она. — Только на женские прелести и отвлекаешься.
— А ты не отвлекай, — отвечал он, подходя и обнимая её прямо с кистью в руке. — Сама виновата.
Потом были новоселья с друзьями. Витька с женой, Серёга с очередной пассией, Надькина подруга Танька — вечно одинокая, вечно с бутылкой хорошего вина. Жарили мясо, танцевали под старый «Мираж», орали песни до двух ночи, пока соседи не начинали стучать по батареям.
— Игорь, — Надя тогда, пьяная, ткнулась носом ему в шею, — мы самые счастливые, да?
— Самые, — кивнул он.
Дача появилась позже. Старенький домик в садоводстве, доставшийся от его бабки. Они ездили туда каждые выходные. Надя возилась с грядками, ругалась на сорняки и колорадских жуков, а он чинил крыльцо, которое вечно норовило рухнуть. По вечерам сидели на веранде, пили чай с мятой, слушали сверчков.
— Хорошо-то как, — вздыхала Надя. — И зачем нам город?
— А на что жить будем? — усмехался Игорь. — Картошку продавать?
— А что? Выращу, будешь на рынке торговать. Я тебе фартук сошью, кокошник куплю.
— Иди ты.
Она смеялась, пихала его в бок, а он притягивал её к себе и целовал в макушку. Тогда всё было просто. Тогда он знал: есть он, есть она, есть их жизнь — общая, одна на двоих.
Поезд качнулся, заскрипел тормозами. Подъезжали к какой-то станции. Игорь открыл глаза, глянул на светящийся циферблат. Полтретьего. Ещё четыре часа.
Он достал телефон, пролистал фотографии. Надя на даче, в соломенной шляпе, с лопатой наперевес. Надя на дне рождения у Витьки, с куском торта в руке и глупой улыбкой. Надя в постели утром, сонная, растрёпанная, недовольная тем, что он её сфотографировал.
— Убери, — ворчала она тогда, закрываясь подушкой.
— Не уберу. Буду смотреть, когда ты меня бесить будешь.
— А я тебя бешу?
— Постоянно. Поэтому и женат.
Она запустила в него той самой подушкой.
Игорь улыбнулся, убрал телефон и снова уставился в окно. За стеклом мелькнула платформа, пара фонарей, одинокая фигура с чемоданом. Чужой город. Чужая жизнь. Скоро всё это кончится.
Он и не знал тогда, что кончится не только командировка.
В Москву прибыли ровно в семь. Игорь вышел на Ярославский вокзал, вдохнул сырой утренний воздух, смешанный с запахом солярки и шаурмы, и вызвал такси. Водитель — узбек с усталыми глазами — молча кивнул, услышав адрес, и вдавил педаль газа.
Город просыпался. По тротуарам уже бежали люди с кофе в руках, троллейбусы отплёвывались искрами, где-то сигналили, перекрывая выезд. Обычное утро обычного мегаполиса. Игорь смотрел на всё это и чувствовал себя чужим, хотя прожил здесь почти двадцать лет.
Машина нырнула во дворы, остановилась у знакомой девятиэтажки. Игорь расплатился, вытащил сумку из багажника, задрал голову. Окна их квартиры на седьмом этаже были тёмными. Конечно. Она же у мамы.
Он зашёл в подъезд. Лифт привычно загудел, потащил наверх. На площадке было тихо, только за дверью пятьдесят второй кашлял Кузьмич — вечно больной сосед, который курил в форточку и травил всё подъездное пространство.
Игорь вставил ключ в замок. Провернул. И тут же почувствовал неладное. Ключ шёл слишком легко, без привычного сопротивления. Словно замок не запирался, а просто обозначал присутствие. Он отдёрнул руку, посмотрел на дверь. Всё на месте, царапин нет. Может, показалось?
Вошёл. Прихожая встретила запахом пыли и ещё чего-то... чужого. Он включил свет. В плошке для мелочи, рядом с его старыми перчатками, лежала связка её старых ключей от маминого дома. Странно. Она же уехала к маме. Ключи взяла бы с собой.
— Надь? — позвал он на всякий случай.
Тишина. Только холодильник гудит на кухне.
Он бросил сумку, прошёл в комнату. И остановился как вкопанный.
На журнальном столике, на салфетке с вышивкой, которую Наде подарила тёща, стояла бутылка «Хеннесси». Початая. Рядом — один бокал, на донышке остатки тёмной жидкости. И пепельница. В пепельнице — окурок.
Игорь сел в кресло. Медленно, словно боясь спугнуть тишину. Он смотрел на этот окурок и чувствовал, как внутри, в груди, что-то с тихим хрустом оседает. Стена. Которую они строили пять лет. Кирпичик за кирпичиком.
В голове зашумело. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались. Может, подруга заходила? Танька? Она курит. Точно. Танька же курит. А коньяк они вместе купили, хотели его встретить. Надя же говорила, что хочет сюрприз сделать. Вот и купила. А Танька зашла, ну, посидели немного. Женские посиделки. Чего он паникует?
Он встал, прошёл на кухню, открыл холодильник. Пусто. Только кетчуп, майонез и засохший сыр. Надя всегда закупалась перед его приездом. Всегда. А тут — пусто, ну ладно, накручиваю себя подумал он.
— Она же думает, что я буду только в понедельник, чего ей заранее всё брать, продукты попортятся.
Он вернулся в комнату, подошёл к шкафу. Открыл створку. Её вещи висели ровными рядами. Он провёл рукой по плечикам, перебирая. Куртка зимняя, пальто, плащ... Плащ? Тот самый, бежевый, который она купила прошлой осенью. Она его обожала. Носила, не снимая. Даже в магазин за хлебом выходила в плаще. А он здесь.
Она уехала к маме. Без плаща. Без ключей. Сказала, что на выходные.
Игорь закрыл шкаф, подошёл к окну. Внизу, во дворе, бабки уже оккупировали лавочку, грелись на утреннем солнце. Молодые мамы катали коляски. Обычная жизнь. В которой для него только что всё перестало быть обычным.
Он достал телефон. Набрал её номер. Долгие гудки. Потом механический голос: «Абонент временно недоступен». Он сбросил. Посмотрел на экран. 8:47 утра. Если она у мамы, то уже встала. У тёщи всегда подъём в шесть, по-деревенски. Почему она не берёт трубку?
Он набрал тёще.
— Алло? — уставший голос Тамары Петровны. — Игорь?
— Здравствуйте. А Надя у вас?
Пауза. Слишком долгая.
— Надя? — тёща кашлянула. — Так она же... она вроде дома должна быть. Она не приезжала, сынок. Я её с позапрошлого месяца не видела.
Игорь молчал. Смотрел на окурок в пепельнице.
— Игорь? — тёща забеспокоилась. — Случилось что?
— Всё нормально, — сказал он ровно. — Просто перепутал. До свидания.
Он отключился. Посидел ещё немного. Потом встал, подошёл к столику, взял бутылку коньяка. Элитный. Такой они пили только по праздникам. Стоил, наверное, тысячи три. Она купила его, чтобы встретить мужа. А вчера открыла. С кем?
В прихожей зажужжал звонок. Игорь вздрогнул. Подошёл, спросил.
— Кто?
— Игорек, открывай, — раздался громыхающий бас Кузьмича.
Он открыл дверь.
— Здорово, — Кузьмич, в растянутой майке и трениках, сунул голову в приоткрытую дверь. — Вернулся? А я смотрю, свет у вас горит. Думаю, дай зайду, хоть узнаю, как дела. Ты ж вроде должен был ещё в командировке быть.
— Раньше закончил, — коротко ответил Игорь. Он не хотел разговаривать, но и выгонять соседа было неловко. Кузьмич был мужиком простым, но беззлобным. — Заходи, раз пришёл.
Кузьмич прошёл на кухню, привычно плюхнулся на табуретку.
— А Надежда где? На работе?
— Уехала, — Игорь сел напротив. — К маме.
— К маме, значит, — Кузьмич почесал лысину. — А я её намедни тут видел. С мужиком.
Игорь замер. Внутри всё похолодело, но лицо осталось спокойным.
— С каким мужиком?
— Ну, не знаю. Я в окно смотрел, вечером, курить выходил. Глядь — а она из чёрной машины выходит. «Киа» вроде. И с ней мужик, в кожаной куртке. Высокий такой. Они к подъезду пошли, он её под руку взял. Я думал, может, брат твой? У тебя ж брат есть?
— Нет у меня брата, — голос Игоря звучал глухо.
— Ну, значит, знакомый какой. Я и не придал значения. Думаю, мало ли. — Кузьмич вдруг посмотрел внимательнее. — А чего ты такой? Случилось что?
— Всё нормально, Кузьмич. Спасибо, что зашёл.
Он встал, давая понять, что разговор окончен. Сосед понял, поднялся, крякнул.
— Ну, бывай. Если чё, ты заходи. У меня всегда есть.
Он ушёл, и в квартире снова стало тихо. Игорь стоял посреди кухни, сжимая край стола. Пальцы побелели. В голове билась одна мысль: «Не она. Это не она. Она не такая».
Он не заметил, как просидел на кухне несколько часов. Солнце поднялось выше, залило комнату жёлтым светом. Внизу затарахтел детский квадроцикл. Где-то за стеной заорала дрель — соседи сверху опять затеяли ремонт.
Игорь сидел и смотрел в одну точку. Вспоминал. Как она говорила, что он самый лучший. Как плакала, когда он уезжал в командировки, и встречала его. Как они строили планы на лето — хотели в Крым, на машине, дикарём. Она уже купила купальник, новый, ярко-синий, и показывала ему, крутилась перед зеркалом.
— Ну как?
— Снимай давай, — усмехнулся он тогда.
— Игорь! — засмеялась она, но в глаза смотрела с тем блеском, от которого у него внутри всё переворачивалось.
Не может быть. Не может.
В двенадцать дня хлопнула входная дверь.
Игорь не встал. Сидел на кухне, сжимая в пальцах остывшую кружку с недопитым чаем, и смотрел на стену. Сердце колотилось где-то в горле, но тело было ватным, неподвижным.
В коридоре зашуршали пакеты, стукнули каблуки.
— Игорь? — голос Нади прозвучал испуганно, с визгливыми нотками. — Ты здесь?
Он молчал. Слышал, как она мечется по прихожей, как роняет что-то, как часто дышит. Потом шаги — и она появилась в дверном проёме. С огромным букетом хризантем, завёрнутых в целлофан, с сумкой через плечо, раскрасневшаяся, запыхавшаяся.
Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три.
— Ты... ты чего? — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой. — Я думала, ты завтра... Ты же сказал, что в понедельник!
— Сюрприз хотел сделать, — его голос был ровным, чужим для него самого. — А ты, я смотрю, тоже с сюрпризом.
Он кивнул на цветы. Надя проследила за его взглядом и вдруг засуетилась, поставила букет на стол, принялась разматывать шарф.
— Это коллеги подарили. Скидывались. У Светки день рождения был, она пригласила после работы. Ну, посидели немного. А цветы остались, она всем раздавала, чтоб не пропадали.
— Угу.
— А ты что, давно приехал? — она всё ещё не смотрела на него, возилась с шарфом и с пуговицами. — Почему не позвонил? Я бы встретила.
— Ты к маме уехала. На выходные.
На этот раз пауза затянулась. Надя наконец подняла глаза, и в них мелькнуло что-то — страх? Растерянность? Она быстро отвела взгляд.
— А я... я передумала. Мама сказала, что не надо, сама справится. Ну, я и вернулась. Думала, может, ты раньше приедешь. И вот...
Она говорила быстро, тараторила, слова наскакивали друг на друга. Игорь слушал и чувствовал, как внутри, в груди, становится всё холоднее.
Он кивнул, помолчал, потом спросил:
— А коньяк кто пил?
Надя замерла. Секунду смотрела на него непонимающе, потом обернулась, глянула в комнату, увидела столик, бутылку, бокал, пепельницу.
— Ах это... — она выдохнула, заставила себя улыбнуться. — Ты знаешь, я сама хотела купить. К твоему приезду. Ну, думаю, приедет — посидим, отметим. А вчера Танька заходила, ну и... разговорились, решили открыть, не удержались. Я даже убрать не успела. Ты уж прости.
— Танька, значит.
— Ну да. Танюха. Она звонила, спрашивала, как я, соскучилась. Я говорю — заходи, посидим. Ну она и зашла.
Игорь смотрел на неё в упор, не мигая. Она отвела глаза, поправила волосы, нервно усмехнулась. Она говорила и говорила, а он смотрел на неё и видел — чужую. Родные черты, родные жесты, родной голос — и чужая фальшь, которая резала слух, как ножом по стеклу.
— А ты что, следаком заделался? — голос её зазвенел. — Допросик мне устраиваешь? Мало того, что врываешься без предупреждения, так ещё и подозреваешь в чём-то? Это Танька курила. И кофе она пила, и коньяк. А я просто сидела рядом.
Игорь помолчал. Потом встал, подошёл к ней близко, почти вплотную. Надя не отшатнулась, смотрела с вызовом, но в глазах плескался страх.
— Танька, значит, — повторил он. — А где она сейчас? Позвони ей. При мне.
— Что?
— Позвони. Скажи, что я приехал, зови в гости. Посидим втроём. Коньяк ещё остался.
Надя дёрнулась, словно он ударил её.
— Ты с ума сошёл? Она на работе! И вообще, я не обязана перед тобой отчитываться!
— Не обязана, — согласился он. — Только ты врёшь, Надя. Я же вижу.
— Я не вру! — выкрикнула она. — Это ты придумываешь неизвестно что! Устал, наверное, с дороги, вот и лезет в голову всякое. Иди отдохни, поспи. А я пока покушать приготовлю.
Она развернулась и вышла из комнаты. Игорь слышал, как она гремит посудой на кухне, как вешает одежду в шкаф, как возится с пакетами. Потом хлопнула дверь ванной, зашумела вода.
Он стоял посреди комнаты и смотрел на букет. Хризантемы. Белые, крупные, в целлофане. Потом вышел в коридор, надел куртку, сунул ноги в ботинки.
— Я выйду, — крикнул он в сторону ванной. — Подышу.
Вода не перестала шуметь. Она не ответила.
Он вышел на лестницу, прикрыл дверь, но не захлопнул до конца, оставив щель. Прислушался. Из ванной доносился ровный шум воды. Тогда он быстро вышел, сделал вид, что вызвал лифт, а сам стоял под дверью, ожидая чего-то.
Ждать пришлось недолго. Минуты через две дверь распахнулась, и вылетела Надя. В одном полотенце она рванула за телефоном. Огляделась, отошла к окну, набрала номер. Он видел, как шевелятся её губы, как она жестикулирует, как злость и страх искажают её лицо. Слышать он ничего не мог, она говорила шёпотом, но и так всё было ясно.
Она заметает следы, предупреждает кого надо.
Он подождал, пока она закончит разговор, потом ещё постоял немного и вернулся. Вошёл тихо. В прихожей никого. На кухне гремела посуда. Он прошёл в комнату, лёг на диван, прикрыл глаза.
Через полчаса она вошла, села в кресло напротив.
— Игорь, — сказала она уже спокойно, почти ласково. — Давай не будем ссориться. Я понимаю, ты устал, переработал. Давай просто поедим и забудем этот глупый разговор. Хорошо?
Он открыл глаза, посмотрел на неё. Такая родная. Такая близкая. Такая чужая.
— Хорошо, — сказал он.
Она улыбнулась, наклонилась, поцеловала его в лоб. От неё пахло её духами. И чуть-чуть — той, другой, тяжёлой сладостью, которую он учуял утром в квартире.
Два дня они прожили в режиме хрупкого перемирия. Надя старалась: готовила его любимые блюда, улыбалась, заговаривала о будущем, о работе, о поездке на море. Игорь кивал, отвечал односложно, но в глаза старался не смотреть — боялся, что она увидит в них то, что он прятал: холод, пустоту и медленно зреющую решимость.
Он наблюдал. За ней, за её привычками, за тем, как она говорит по телефону (теперь всегда выходила на балкон или в ванную), как поздно возвращается с работы, как смотрит на него — с виной? с жалостью? Он не мог понять.
На третий день он специально ушёл пораньше, сказав, что машину надо в сервис свозить. На самом деле он просто припарковался неподалёку от её офиса и ждал. Она вышла в обед, села в такси, доехала до центра. Он ехал следом, держа дистанцию.
Она приехала в торговый центр. Он прошёл за ней, держась на расстоянии. Она зашла в кафе, села за столик у окна, заказала кофе. Через десять минут появился он. Высокий, спортивный, в кожаной куртке. Подошёл, поцеловал её в щёку, сел напротив. Они о чём-то говорили, смеялись, она касалась его руки. Он взял её ладонь, поднёс к губам.
Игорь стоял за колонной, сжимая в кармане телефон с включённой камерой. Щелчок затвора был беззвучным. Он сделал несколько снимков, потом развернулся и ушёл.
В тот вечер он вернулся позже неё. Она встретила его в прихожей, обеспокоенная.
— Ты где был так долго? Я звонила, звонила...
— Затянулось как-то всё, — коротко ответил он. — А ты где?
— Я? Дома. С работы пришла и дома.
— Понятно.
Он прошёл мимо неё в комнату, включил телевизор. Она постояла в дверях, потом ушла на кухню. Вечер прошёл в тишине.
Ночью она прижалась к нему во сне, как всегда. Он лежал неподвижно, смотрел в потолок и думал о том, что когда-то это было самым главным в его жизни. А сейчас — просто тепло чужого тела.
Утром он снова вышел рано. На этот раз поехал к ЗАГС. Старое здание в центре, с обшарпанными стенами и скрипучей лестницей. В приёмной сидели двое — пожилая женщина с опухшими глазами и мужик в спортивном костюме, пахнущий перегаром. Он быстро подал заявление на развод. Потом завёл мотор и поехал домой.
Дома было пусто. Надя на работе. Он достал с антресолей старую спортивную сумку, ту самую, с которой когда-то приехал в Москву, и начал кидать вещи. Джинсы, свитера, бельё, бритвенные принадлежности. Всё быстро, без раздумий.
Когда сумка наполнилась, он сел на кровать и оглядел комнату. Вот их свадебная фотография на стене. Вот полка с её книгами — любовные романы, детективы. Вот её косметика на трюмо. Всё чужое. Всё уже не его.
Он взял телефон, набрал Витьку.
— Привет. У тебя ключи от той хаты, что вы сдаёте, есть?
— Есть, — удивился Витька. — А тебе зачем?
— Снять хочу. На месяц-два.
Пауза. Потом Витька осторожно спросил:
— Случилось что?
— Потом расскажу. Свободна?
— Свободна, да. Заезжай хоть сегодня.
— Договорились.
Он сбросил вызов, поднялся, взял сумку. В прихожей остановился, забрал свои ключи от квартиры.
В дверях столкнулся с Кузьмичом. Тот курил на лестнице, как всегда.
— Уезжаешь? — удивился сосед, глядя на сумку.
— Пока да, — коротко ответил Игорь. — Спасибо вам, Кузьмич. Выручили.
— За что? — не понял тот.
— За правду.
Он спустился вниз, не оборачиваясь. Закинул сумку в багажник, сел за руль. Дом напоследок. Седьмой этаж, окна. Он смотрел на них несколько секунд, потом завёл мотор и выехал со двора.
Витькина хата была однушкой в спальном районе, на восьмом этаже панельной девятиэтажки. Ремонт — дешёвый, косметический, мебель — старая, скрипучая. Пахло сыростью, но это было его личное пространство. Здесь никто не врал.
Он разобрал вещи, постелил постель, поставил чайник. Сел на продавленный диван, достал телефон. Три пропущенных от Нади. Он не стал перезванивать. Вместо этого набрал тёще.
— Тамара Петровна, здравствуйте.
— Игорь? — голос у тёщи был встревоженный. — А я Надьке звоню, она не берёт. У вас всё хорошо?
— Не совсем, — сказал он. — Мы разводимся.
Тёща молчала долго. Потом вздохнула тяжело, с надрывом.
— Я знала, — тихо сказала она. — Чувствовала. Она в последнее время сама не своя ходила. Я её спрашивала — молчит. Думала, может, на работе проблемы. А оно вон как.
— Я не виню вас, Тамара Петровна.
— А её? — горько спросила тёща.
Игорь помолчал.
— С этим всё сложно.
— Ты не злись, сынок. Не надо. Она дура, конечно, но ты не злись. Злость сердце жжёт.
— Я не злюсь, — сказал он, и это было правдой. — Я просто хочу, чтобы всё по-честному было.
— А как по-честному? — тёща всхлипнула. — Разве ж это по-честному — семью рушить?
— Это не я рушу, Тамара Петровна.
Она заплакала в трубку, запричитала. Игорь слушал молча, потом сказал:
— Я позвоню позже. Не переживайте. Всё будет хорошо.
Он отключился и долго сидел, глядя в окно на серое небо. Мысли были пустыми, холодными, как этот октябрьский день.
Суд назначили на середину ноября. За это время Игорь успел обустроиться в новой квартире, втянуться в ритм одинокой жизни. Работа, спортзал, фильмы по вечерам. Никто не спрашивал, где он был и когда придёт. Никто не врал, глядя в глаза.
Он похудел, подтянулся, стал жёстче. Витька на работе косился, но молчал, только однажды спросил:
— Ты как вообще?
— Нормально, — ответил Игорь.
— А она?
— Не знаю. И не хочу знать.
Витька вздохнул, похлопал по плечу и ушёл. Больше не лез.
В день суда шёл снег. Первый в этом году, крупный, мокрый. Игорь надел тёмный костюм, в котором был на свадьбе, и долго смотрел на себя в зеркало. Другой человек. Чужой.
В коридоре суда было людно. Адвокаты, истцы, ответчики, снующие туда-сюда люди. Он увидел её сразу. Она стояла у окна, одна, без адвоката. Похудевшая, бледная, в скромном сером платье. Заметив его, она дёрнулась, словно хотела подойти, но он перевёл взгляд на дверь зала заседаний и сделал вид, что изучает расписание.
Они вошли в зал в разное время. Сели по разные стороны стола. Судья — усталая женщина в очках — начала зачитывать материалы. Игорь смотрел прямо перед собой, на герб. Надя сидела, опустив голову.
Глеб предъявил доказательства: фото, видео.
Судья сняла очки, посмотрела на неё поверх них.
— Ответчица, вы признаёте факт супружеской измены?
— Да, — еле слышно сказала Надя.
— Вы согласны с требованиями истца о разделе имущества?
Она подняла голову, посмотрела на Игоря. В глазах стояли слёзы.
— Я на всё согласна, — тихо сказала она. — Лишь бы всё это быстрее закончилось.
Судья кивнула и начала зачитывать решение. Квартиру поделили. Машина осталась у него. Долгов не было. Брак расторгнуть.
— Есть ли у сторон вопросы? — спросила судья.
— Нет, — ответил Игорь.
— Нет, — эхом отозвалась Надя.
Они вышли в коридор. Она догнала его уже на крыльце, когда он спускался по мокрым ступеням.
— Игорь!
Он остановился, не оборачиваясь.
— Прости меня, — сказала она. — Я знаю, что поздно, но... прости. Если сможешь.
Он медленно обернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом. Без злости, без боли, без жалости.
— Ты знаешь, — сказал он. — Я тебя правда любил. Всем сердцем. Думал, мы вместе до старости. А теперь... ничего нет. Пустота.
— Я всё испортила, — заплакала она.
— Да, — согласился он. — Испортила. Но это твоя жизнь, тебе в ней и жить. А у меня теперь своя.
Он развернулся и пошёл к машине. Снег падал на плечи, таял на волосах. Она стояла на крыльце и смотрела вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Прошло три месяца. Квартиру они продали, деньги поделили. Игорь жил один в своей однушке и не чувствовал одиночества. По утрам бегал в парке, по вечерам смотрел фильмы или читал. На работе его зауважали только сильнее — жёсткий, надёжный, не пьёт, не треплет языком. Витька иногда заходил в гости, пили чай, молчали. Хорошо молчали.
Однажды, в субботу, он жарил яичницу с колбасой. Надя терпеть не могла жареную колбасу, считала её вредной. Он ел прямо со сковородки, смотрел в окно на серое московское небо и думал о том, что жизнь, в общем-то, налаживается.
Завибрировал телефон. Тёща.
— Игорь, сынок, здравствуй, — голос у неё был виноватый. — Я тебя не отвлекаю?
— Здравствуйте, Тамара Петровна. Всё нормально.
— Я вот чего звоню... Может, заедешь? Пирожков напекла. С капустой, как ты любишь.
Он улыбнулся. Тёща всегда пекла хорошие пирожки.
— Заеду, — сказал он. — На неделе.
— А Надьку не бойся, — торопливо добавила она. — Я ей сказала, чтоб не приходила, если ты будешь. Ты не думай, я на твоей стороне.
— Я знаю, Тамара Петровна. Спасибо.
Он положил трубку, доел яичницу, вымыл сковородку. Потом оделся и вышел на улицу. Снег почти растаял, по асфальту бежали ручьи. Весна.
Он шёл по двору, смотрел на детей, играющих в песочнице, на старушек на лавочке, на парней, чинящих старую машину. Обычный двор, обычная жизнь. Жизнь продолжалась. Другая. Своя.
Подписаться на мой ТЕЛЕГРАМ