В нашей больнице медперсонал каждый день смешивают с грязью. Мне не привыкать к отборной брани, да и с кулаками на меня бросались не раз. Синдром Туретта для меня тоже не в новинку. За два десятилетия практики вряд ли найдется хоть одно физическое или психическое отклонение, с которым бы я не столкнулась. Еще сегодня утром я могла бы с полной уверенностью заявить, что повидала людей всех мастей и пород.
Я ошибалась.
Синдром Туретта часто понимают неправильно. Это тикозное расстройство, а тики — в большинстве случаев — всего лишь мелкие мышечные спазмы. Лишь каждый десятый пациент страдает копролалией — непроизвольным выкрикиванием мата и социально неприемлемых фраз. Люди не осознают главного: эти пациенты не выбирают слова. Их мозг просто выплевывает самую табуированную, самую неуместную фразу для конкретной ситуации. Для самих больных это огромный стресс, ведь подобная грубость или жестокость вообще не вяжется с их характером и воспитанием.
Я говорю «не вяжется», хотя для моих коллег это было совсем не очевидно. Особенно сегодня, когда нам поручили послеоперационный уход за Джессикой — восьмилетней девочкой с глубоким рассечением языка. В больницу её примчала мать, Лиз — дерганая, с красными от слез глазами. Крайне подозрительная женщина, которая всё утро то и дело затравленно оглядывалась.
— Эта девчонка — просто малолетняя дрянь, — процедила медсестра по имени Линда. — Она меня только что последними словами обложила.
Я попыталась её успокоить. — Мне очень жаль. Это ужасно. Синдром Туретта — мерзкая штука, но уверяю тебя, Линда, она не хотела тебя обидеть. Хочешь, я...
— Да уж, спасибо, кэп, но ее расизм это не оправдывает. Туретт — он как алкоголь: снимает тормоза и показывает, что человек думает на самом деле. Вытаскивает наружу всю ту чернуху, которую мы пытаемся скрыть.
«Господи Иисусе, и этот человек называет себя медиком», — пронеслось у меня в голове. Но вслух я ответила максимально тактично: — Джессика не тайная расистка, Линда. В ее словах не было умысла. Ее мозг выдал спазм и просто выблевал то, что она совершенно не собиралась произносить. Чуть раньше она обозвала Брайана педиком. Она...
— Плевать, — отрезала Линда. — Я найду кого-нибудь, кто подменит меня на смене. Не желаю находиться рядом с этой мерзкой тварью. Будь моя воля, я бы вообще нацепила на нее намордник.
Честно говоря, после такого заявления я была только рада, что коллега ушла. У меня сердце кровью обливалось за эту малышку. С глазами, полными слез, и дрожащими губами, она не переставала извиняться за каждую матерщину или гадость, сорвавшуюся с языка в адрес персонала.
Язык Джессики был разрублен поперек почти наполовину. Пришлось накладывать швы, чтобы стянуть его обратно.
— Она играла с ножницами, я едва успела ее оттащить. И сразу повезла сюда, — объясняла Лиз дежурным врачам.
Учитывая травму Джессики, паника матери была вполне понятна. Но во всей этой истории крылась какая-то фальшь. То ли в самой версии, то ли в том, как Лиз ее преподносила. Мой долг — сообщать о любых подозрительных травмах. Поэтому я попросила мать подождать в коридоре, а сама присела к Джессике. Девочка смотрела на меня огромными испуганными глазами, ее губы подрагивали.
— Мама говорит правду? — мягко спросила я.
Ее непокорный язык тут же выпалил: — ЖИРНАЯ СУКА.
Я ободряюще улыбнулась, показывая, что всё в порядке. Слова, конечно, резанули по ушам, но они ничего не значили. Куда сильнее меня ранила боль самой Джессики.
Она едва не плакала: — Простите.
— Ну что ты, не нужно. Скажи... тебе часто приходится извиняться перед людьми за то, что заставляет говорить твоя болезнь?
Девочка кивнула. И тогда я задала вопрос, который крутился у меня на языке: — Дома?
На этот раз ответа не последовало. Но я не отступала: — Ты правда так поранилась сегодня, Джессика? Мама на тебя разозлилась?
— НЕТ! — выкрикнула она и тут же зажала рот ладошками, чтобы заглушить свой предательский язык.
Ее голова мелко затряслась, как у игрушечного болванчика. Я вела ее по ухабистой дороге допроса, задавая вопрос за вопросом, не давая передышки. У меня не было выбора. Было ясно как день: внутри нее бьется какая-то страшная тайна.
Внезапно из-за дверей палаты донеслись голоса. Я увидела через стекло, как Лиз спорит с каким-то мужчиной в коридоре. Секунду спустя он распахнул дверь так, что та ударилась о стену, и чеканным шагом вошел внутрь.
— Вы кто? — спросила я.
Мужчина ткнул пальцем в Джессику. Девочка, казалось, вся сжалась в комок. — Ее отец. Собирайся, Джессика. Мы едем домой.
Печальная малышка в синей больничной рубашке вскочила на ноги без малейших колебаний. Ее забитая мать подошла к изножью кровати и взяла дочь за руку. На соседних койках, скрытых ширмами, послышалось шуршание. Любопытные пациенты явно грели уши, прислушиваясь к перепалке.
— Давайте сначала просто поговорим, — взмолилась я, глядя, как Джессику уводят от меня. — Нам нужно хотя бы провести осмотр перед выпиской и обсудить план лечения на ближайшие недели.
Отец улыбнулся, но улыбка была фальшивой до тошноты. Как и последовавшие за ней извинения: — Прошу прощения за доставленные неудобства, мэм. Уверен, она тут уже на уши всю больницу подняла своими воплями, да?
— Она вела себя прекрасно, — твердо ответила я.
— Ну конечно, — вздохнул он. — Думаю, ей будет лучше дома, подальше от всех этих людей, понимаете? Им ведь неприятно всё это слушать.
Я нахмурилась: — Это ей неприятно жить с таким диагнозом.
Мужчина прищурился. Его явно взбесило, что я посмела ему перечить. — Вот как... Что ж, дальше мы сами. Спасибо за помощь. Пора вернуть девочку в ее родную комнату.
— В ЗАПАДНЕ! В ЗАПАДНЕ! — истошно закричала Джессика, вырывая руку у матери. Ее тело забилось в судорогах.
Девочка посмотрела на меня с животным ужасом, и до меня дошло: это был не призыв о помощи. Это был тик. Джессика вообще не хотела ничего говорить. На этот раз с ее губ сорвалось не просто какое-то оскорбление. Она выкрикнула нечто опасное. Нечто такое, что в ее понимании было худшим из всего, что можно было произнести в ту секунду. И ледяной взгляд, которым смерил ее отец, служил тому прямым подтверждением.
— Туретт, — сквозь зубы бросил он мне вместо объяснений, шагнув к жене и дочери. — Пошли, обе.
Глядя, как родители уводят свою маленькую девочку, я вдруг почувствовала, что мною тоже завладели опасные слова. Они сами сорвались с языка. Я понимала, что играю с огнем, но не могла не спросить: — Кто пытался отрезать тебе язык, Джессика?
На этот раз это был не тик. Девочка нашла в себе смелость ответить: — Папочка.
Мужчина перевел тяжелый взгляд с нее на меня. Я тихонько заскулила от страха — и не только из-за его взгляда, но и от того, как мать потащила Джессику вон из палаты. Лиз знала, что будет дальше. Ну конечно, знала. Она заявилась в душную, как парилка, больничную палату в водолазке под самое горло и постоянно одергивала рукава, словно панически боялась оголить хоть лишний миллиметр кожи. Она что-то скрывала. Как и ее дочь, пока синдром Туретта не вырвал поводья из ее рук.
Эта мысль только-только начала оформляться в моей голове, как отец Джессики с силой впечатал меня в стену. Его локоть вдавился мне в горло, намертво перекрыв крик, готовый вырваться из открытого рта. Свободной рукой он просунул пальцы мне в рот и ухватил за язык, словно это был сорняк, который нужно вырвать с корнем.
— Я могу избавить тебя от него, — будничным тоном произнес он. — А заодно от рук и от глаз. Ты останешься жива. Вот только никогда и никому не сможешь рассказать о том, что сейчас услышала...
— Пожалуйста... — прохрипела я.
Он покачал головой. — А теперь слушай, как мы поступим. Я забираю дочь, и больше ее никто никогда не увидит. Никто больше не услышит ее грязный язык. Для тебя она больше не существует. Заруби это себе на носу, иначе перестанешь существовать и ты. Усекла?
— ПОМОГИТЕ! — вдруг заорал пациент за задернутой ширмой. — СЮДА, БЫСТРЕЕ!
Возможно, этот крик спас мне жизнь. Отец Джессики тут же отпустил меня и бросился вслед за женой и дочерью, подгоняя их к выходу. Охрана и медперсонал ворвались в палату слишком поздно. Они обыскали все вокруг, но Джессики и ее родителей и след простыл.
Чуть позже я поговорила с полицией. Они отправили патруль по адресу их проживания, но на подъездной дорожке не оказалось машин, а в доме — людей. Они пустились в бега.
До ужаса меня пугает другое: моя смена заканчивается через несколько часов. Офицер заверил, что мне ничего не угрожает, но вряд ли они приставят ко мне круглосуточную охрану, верно? Медсестры выслушивают угрозы расправы каждый божий день. В глазах копов в моем случае нет ничего из ряда вон выходящего. К тому же, как мне заявили, пока нет никаких «веских улик», чтобы предъявить обвинения отцу Джессики.
А я бы сказала, что улик, указывающих на происходящий кошмар, более чем достаточно. Этот человек пытался заставить свою дочь замолчать, вырезав ей язык. Несомненно, прямо посреди этой экзекуции ему помешала жена. Ей удалось вырвать девочку и отвезти в больницу подальше от дома, но он их выследил. Он их забрал. И я боюсь, что в этот раз он доведет дело до конца.
Но больше всего на свете я боюсь, что он вернется за мной.
Новые истории выходят каждый день
В телеграм https://t.me/bayki_reddit
На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6
И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs