Поезд из Владивостока шёл через Москву с пересадкой и опаздывал на шесть часов. Галина знала, что дорога заняла у Юрия почти десять суток. Но эти последние шесть часов на ростовском вокзале тянулись длиннее.
Она стояла с бумажкой, на которой был записан номер вагона. Бумажку сложила вчетверо и убрала в карман шинели — туда, где уже лежал ордер на комнату. Восемнадцать метров в новом доме на Текучёва, выбитые через профком. Она доставала ордер трижды за эти шесть часов. Не чтобы перечитать — чтобы потрогать.
Ей было двадцать четыре года. Секретарь комсомольской организации полка — одна из немногих женщин на такой должности. Два года она жила так: утром — занятия с личным составом, вечером — письмо Юрию на Дальний Восток. Письма шли по три недели в одну сторону. Она считала.
Юрий, её жених, спрыгнул с подножки вагона около восьми вечера. Загорелый, стриженый, с вещмешком через плечо. Галина шагнула к нему. Он посмотрел мимо. Потом на неё — и глаза у него были вежливые. Как у человека, которому представили незнакомую женщину на собрании.
— Галь, ты подстриглась, что ли? Не сразу… ну, в общем, привет.
Она протянула руку — он пожал. Не обнял. Пожал.
Комнату она показала в тот же вечер. Юрий ходил вдоль стен, трогал обои, заглянул в окно. Напротив стояли леса — там строили ещё один дом.
— Ну как? — спросила Галина.
Юрий сел на табурет. Потёр ладони, будто замёрз, хотя апрель стоял тёплый.
— Мне бы к матери. В Батайск. Хотя бы на неделю.
— Юр, ты ж только приехал.
— Мать два года одна. Ты-то занята была — а она одна.
Он сказал это без упрёка. Просто факт. И уехал на следующее утро.
Через три дня Галина села на автобус до Батайска. Тётя Клава, соседка по лестничной площадке, гардеробщица из Дома офицеров, поймала её на лестнице.
— Ты к свекровке?
— Она мне не свекровь пока.
— Вот именно что пока, — сказала тётя Клава и прислонилась к перилам. — Я тебе скажу одну вещь, Галка. Если мужик три дня рядом и не заходит — он не занят. Он свободен. От тебя свободен.
— Он к матери поехал, Клавдия Петровна.
— К матери, к матери… Ты просто ещё считаешь.
Галина ничего не ответила. Вышла на улицу и пошла к остановке.
Валентина, мать Юрия, женщина пятидесяти одного года, встретила у калитки. Не обняла. Вытерла руки о фартук и сказала:
— Заходи, чай стынет.
За столом сидел Юрий. Рядом с ним — незнакомая девушка. Светлые волосы, простое платье, руки на коленях.
— Это Рита, — сказала Валентина, разливая компот. — Соседская, учительница. Младшие классы.
Она произнесла это так, как говорят «на улице дождь» — буднично и без повода оправдываться. Юрий не поднял глаз. Рита — тоже.
— Садись, Галя, — Валентина подвинула стул. — Ты, Галя, девка хорошая, только ему тут спокойнее. А ты же сама знаешь — у тебя то дежурство, то собрание.
Галина села. Выпила компот. Из вишни, кислый. Валентина не притворялась. Для неё это и было нормально — сын, тихая девочка, стол, калитка.
Вечером они вышли на крыльцо вдвоём. Юрий достал папиросы.
— Ты мне скажи прямо, — Галина стояла, скрестив руки. — Это ты решил или мать решила?
Юрий закурил. Потом заговорил — не про Риту.
— Я на Дальнем Востоке два месяца в санчасти лежал. Воспаление лёгких. Ночами лежишь, смотришь в потолок и думаешь — зачем мне вообще всё это.
Он затянулся, выпустил дым в сторону.
— Вернулся и хочу тишины. Не хочу жену, которая в шесть утра гладит китель. Не хочу жить при казарме.
— Я не при казарме живу. У меня комната.
— Галь, ты ж понимаешь, о чём я.
— Не понимаю.
— Я не за Ритку, Галь. Я просто не за то, как мы с тобой придумали. Два года назад мы были другие.
Он докурил и ушёл в дом. Дверь за ним не хлопнула — закрылась тихо, на щеколду.
Валентина сидела на кухне, когда последний автобус на Ростов увёз Галину. Она мяла край скатерти и знала, что сделала нечестную вещь. Рита — хорошая девочка, спору нет. Но Валентина позвала её нарочно. Чтобы Галина увидела и сама отступила.
Она не ненавидела Галину. Она боялась. Боялась, что сын уедет с этой жёсткой девкой в какой-нибудь гарнизон на другой конец страны, а она останется одна. Дом скрипит по ночам. Муж умер в пятьдесят четвёртом. Юрий — единственное, что у неё было. А ордер на комнату в Ростове — не подарок. Приговор. Сын уйдёт в чужую жизнь.
Валентина выключила свет и легла, не раздеваясь. Думала: если бы Галина хоть раз за два года приехала к ней просто так — без дела, без разговоров про будущее — может, всё сложилось бы иначе.
Прошло две недели. Юрий не заходил, не присылал записки.
Галина сидела в своей комнате на Текучёва. Воскресенье. Перед ней — ордер и чистый лист бумаги. Она собиралась написать рапорт о переводе в другой округ. Подальше от Ростова, от Батайска, от всего.
Она взяла ручку и вывела: «Прошу перевести…»
Остановилась.
Из-за стены работала радиоточка соседа. Он включал её каждое утро в шесть, с тех пор как заселились, и Галина давно перестала замечать этот звук. Жёлтый прямоугольник закатного солнца лежал на клеёнке через незанавешенное окно. Пахло свежей побелкой — запах ещё не выветрился из новых стен.
Ей двадцать четыре. Если она допишет рапорт — значит, выбрала службу. Не потому что хочет. Потому что больше ничего не осталось.
— Комната есть. А заходить в неё некому.
Она сказала это вслух. Одна. Глядя на ордер.
Потом положила ручку рядом с недописанным листом. Не порвала, не убрала в ящик. Просто положила.
Тихий щелчок — и радиоточка за стеной замолкла. Впервые за всё время, что Галина здесь жила.
Распределение и профессиональный долг в начале 1960-х. Выпускник советского вуза был обязан отработать три года по распределению. Отказ грозил серьёзными последствиями для карьеры. Лучшие места доставались отличникам, остальным — Сибирь, Средняя Азия, село. Для военных специалистов система была ещё жёстче: рапорт о переводе мог рассматриваться месяцами, но кадров хронически не хватало, и грамотного офицера могли перебросить за тысячи километров в считанные недели. Решение Галины — дописать или не дописать рапорт — было не жестом отчаяния, а реальным выбором: перевод означал новую жизнь, но в месте, которое выберут за неё.
Галина накинула шинель. Закрыла дверь на ключ. Вышла на улицу — просто пройтись.
Рапорт лежал на столе, недописанный. Ордер — рядом.
Куда она шла, она и сама не знала. Вернётся ли к столу, допишет ли рапорт, поедет ли в Батайск — этого тоже никто не знал.
Ключ от комнаты в кармане лежал ровно — не мешал и не грел.
Было ли в вашей жизни решение, за которое вы до сих пор не знаете — жалеть или гордиться? Может, вы тоже когда-то выбрали долг вместо чувства — или наоборот? Расскажите в комментариях.