Звонок будильника разорвал предрассветную тишину ровно в половине шестого утра. Аня вздрогнула, поспешно нащупала кнопку, чтобы не разбудить мужа, и тихо выскользнула из-под теплого одеяла. За окном еще царила непроглядная темень, лишь одинокий фонарь тускло освещал заснеженный двор обычного спального района.
Аня зябко повела плечами, накинула старенький халат и бесшумно прошла на кухню. Начинался еще один день её жизни — жизни, которая давно казалась ей чужой, написанной кем-то другим по очень скучному сценарию.
Она включила плиту, достала муку, яйца и молоко. Паша любил на завтрак свежие блинчики. Вчера вечером он вскользь бросил: «Завтра бы блинчиков, а то овсянка поперек горла стоит». И Аня, как всегда, послушно завела тесто. За семь лет брака она усвоила главное правило: чтобы в доме был мир, нужно просто со всем соглашаться и предупреждать любые желания мужа. И особенно — желания его матери, Зинаиды Петровны.
Пока на сковородке румянился первый блин, Аня посмотрела на свое отражение в темном стекле окна. На нее смотрела уставшая молодая женщина с потухшим взглядом. Русые волосы собраны в небрежный узел, под глазами залегли тени. А ведь ей было всего тридцать два года. Когда-то она мечтала о путешествиях, писала стихи, звонко смеялась. Куда все это исчезло? Растворилось в кастрюлях, глажке мужских рубашек и бесконечных упреках свекрови.
На кухню, зевая и почесывая грудь, вразвалочку вошел Павел.
— Пахнет вкусно, — буркнул он вместо приветствия, усаживаясь за стол и пододвигая к себе банку с вареньем. — Ты мне синюю рубашку погладила?
— Да, Паш, висит на спинке стула в спальне, — мягко ответила Аня, ставя перед ним тарелку с горячими блинами.
— Мама звонила вчера поздно вечером, ты уже спала, — с набитым ртом произнес муж. — У нее опять сердце прихватило, давление скачет. Говорит, всю ночь глаз не сомкнула. Надо бы к ней после работы заехать, полы помыть, да приготовить что-нибудь на пару дней. Сама понимаешь, ей тяжело стоять у плиты.
Сердце Ани тоскливо сжалось. Зинаида Петровна жила в трех остановках от них. Женщина она была крепкая, властная и обладала удивительным талантом болеть именно в те моменты, когда у невестки появлялись свои планы.
— Паш… — Аня запнулась, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Но у меня же сегодня вечером спектакль. Я билеты в театр еще два месяца назад купила. Помнишь, я тебе говорила? Приезжает областной драматический, дают постановку, которую я так мечтала увидеть.
Павел перестал жевать и недовольно нахмурился.
— Ань, ну какой театр, когда мать болеет? Ты же знаешь, у нее возраст. Тебе что, спектакль дороже здоровья моей матери? Билеты можно отдать кому-нибудь на работе. Или пусть пропадают. Дело-то житейское.
Он сказал это так легко, будто речь шла о выброшенном пакете молока, а не о единственной радости, которую Аня ждала целых два месяца. Она работала в детской библиотеке, получала скромно, и покупка билетов в хороший ряд была для нее настоящим событием.
— Но ведь у нее давление скачет каждую пятницу вечером, — тихо возразила Аня, глядя в пол. — Может, ты сам к ней заедешь? Купишь продуктов, посидишь с ней. А я после театра прибегу.
Павел шумно отодвинул стул.
— Я работаю на заводе, Аня! Я устаю как собака! Мне в выходные отдохнуть хочется, а не полы намывать. А у тебя там в библиотеке — сиди себе, книжки выдавай. Не перетрудилась. Все, вопрос закрыт. После работы едешь к маме.
Он развернулся и ушел в ванную. Аня осталась стоять посреди кухни. В груди разливалась тяжелая, липкая обида. И дело было даже не в театре. Дело было в том, что ее саму — ее желания, ее усталость, ее маленькие радости — давно вычеркнули из списка важных дел этой семьи.
Рабочий день тянулся невыносимо медленно. В библиотеке пахло старой бумагой и пылью. Аня механически заполняла формуляры, расставляла томики классиков по полкам, а в голове звучал голос мужа: «Какое тебе дело до театра, когда мать болеет».
В обеденный перерыв зазвонил телефон. На экране высветилось: «Зинаида Петровна». Аня глубоко вдохнула, собираясь с духом, и ответила.
— Анечка, здравствуй, — раздался в трубке слабый, страдальческий голос свекрови. — Паша тебе передал?
— Да, Зинаида Петровна, передал. Как ваше самочувствие?
— Ой, плохо, девочка моя. Слабость такая, руки не поднимаются. Ты уж купи по дороге курицу, бульончик мне сваришь. И в аптеку зайди, возьми капли сердечные, да от давления таблетки, какие я всегда беру. И еще, Анечка, ты уж заодно окна на кухне протри, а то смотреть тошно, света белого не видно.
Аня закрыла глаза. На улице стоял конец октября, дул пронизывающий ветер, срывался ледяной дождь. Мыть окна в такую погоду было настоящим безумием.
— Зинаида Петровна, на улице холодно для мытья окон, — осторожно начала Аня. — Да и билеты у меня…
— Ой, начинается! — голос свекрови мгновенно обрел металлическую твердость и былую силу. — Вечно у тебя отговорки, Анна! Родная мать мужа при смерти лежит, а тебе лишь бы гулять! Я сыну всю жизнь отдала, а он привел в дом лентяйку бессердечную! Ох, сердце! Колет как!
В трубке раздались короткие гудки. Зинаида Петровна бросила трубку — свой излюбленный прием, чтобы заставить невестку чувствовать себя виноватой.
Аня положила телефон на стол. Она посмотрела на два красивых билета, лежавших возле настольной лампы. На них красивыми буквами было напечатано название спектакля. И вдруг внутри нее что-то щелкнуло. Словно туго натянутая струна, которая годами выдерживала колоссальное напряжение, наконец лопнула.
Вечером Аня вошла в свою квартиру. Павел лежал на диване перед телевизором, щелкая пультом. Услышав звук открывающейся двери, он удивленно приподнялся.
— Ты чего так рано? Ты же к матери должна была поехать. Она звонила полчаса назад, плакала, говорит, ты не пришла.
Аня сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку. Она не суетилась, не прятала глаза, как делала это обычно. Она прошла в комнату и спокойно посмотрела на мужа.
— Я не поехала к ней, Паша, — голос Ани звучал ровно, но в нем появилась незнакомая, твердая нотка.
— В смысле — не поехала? — муж опешил, сел на диване, забыв про телевизор. — А кто ей ужин приготовит? Кто лекарства принесет? Ты что, совсем из ума выжила?
— Ужин приготовишь ты. Лекарства принесешь тоже ты. Это твоя мать, и ты такой же взрослый человек, как и я.
Павел смотрел на жену так, будто видел ее впервые в жизни. Его всегда покорная, тихая, удобная Аня стояла перед ним с прямой спиной.
— Ты… ты как со мной разговариваешь? — заикаясь от возмущения, произнес он. — А ну быстро собралась и поехала к матери!
Аня достала из сумочки театральные билеты, положила их на столик и, глядя прямо в глаза онемевшему мужу, произнесла одно короткое, но самое тяжелое в своей жизни слово:
— Нет.
В комнате повисла оглушительная тишина.
Слово «нет» повисло в воздухе тяжелой, звенящей каплей. Павел задохнулся от возмущения. Ни разу за семь долгих лет брака он не слышал от жены столь твердого, почти ледяного отказа. Его рот приоткрылся, а рука безвольно опустилась на колено.
— Что ты сказала? — хрипло переспросил он, искренне надеясь, что просто ослышался.
— Я сказала «нет», Паша, — Аня смотрела на него на удивление спокойно, и это равнодушие пугало мужа больше криков и слез. — Я не поеду мыть окна в ледяную стужу и не буду варить бульон. Твоя мама звонила вчера вечером. У тебя были целые сутки, чтобы заехать к ней, купить еды и помочь по хозяйству. Но ты предпочел отдых перед экраном. А у меня сегодня долгожданный вечер.
Она отвернулась и направилась в опочивальню. Павел вскочил, опрокинув табуретку.
— Анна! — рявкнул он вслед. — Ты сейчас же оденешься и поедешь к Зинаиде Петровне! Это долг невестки! Как тебе не стыдно! Она же пожилая женщина!
Аня остановилась в дверях, медленно обернулась. В ее глазах не было привычного чувства вины. Там читалась лишь глубокая, беспросветная усталость от бесконечного притворства.
— Мой единственный долг сейчас — не потерять себя окончательно, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Пригласительный на представление лежит на столе. Если хочешь, можешь пойти со мной. Если нет — проведи этот вечер с матерью. Выбор за тобой.
Она скрылась за дверью и тихо повернула замок. Сердце колотилось где-то в горле, ладони стали влажными от волнения. Неужели она это сделала? Неужели произнесла вслух то, о чем боялась даже думать все эти годы? За дверью послышались тяжелые шаги мужа, глухое бормотание, звон ключей. Вскоре входная дверь с грохотом захлопнулась. Павел ушел. Наверняка поехал жаловаться родительнице на неблагодарную жену.
Аня выдохнула. Тишина пустой квартиры обняла ее за плечи, успокаивая. Она открыла шкаф и достала с дальней полки темно-синее нарядное платье. Она купила его два года назад, поддавшись внезапному порыву, но так ни разу и не надела. Павел тогда сказал, что наряд слишком броский для замужней женщины, и платье отправилось в ссылку на вешалку.
Сегодня его время пришло. Аня умыла лицо холодной водой, аккуратно причесала волосы, позволив русым прядям свободно лечь на плечи. Достала старую пудреницу, слегка подкрасила губы вишневой краской. Из зеркала на нее смотрела уже не замученная бытом тень, а интересная, статная молодая женщина с глубокими серыми глазами, в которых вспыхнул робкий огонек надежды.
Накинув зимнюю одежду и повязав теплый платок, она вышла на улицу. Вечерний город встретил ее крупными хлопьями пушистого снега. Ветер утих, и снежинки медленно кружились в свете желтых фонарей, оседая на ветках деревьев и крышах домов. Аня не пошла на остановку городского транспорта. Она решила прогуляться пешком, благо времени до начала представления оставалось достаточно.
Она шла по заснеженным улицам, вдыхая морозный воздух полной грудью, и с каждым шагом чувствовала, как невидимые цепи, стягивавшие ее грудь, ослабевают. Она вдруг вспомнила, как любила зиму в юности, как каталась на ледяных горках, как смеялась до упаду, когда товарищи бросали в нее снежки. Куда ушла та беззаботная девочка? Почему позволила чужим людям вылепить из себя удобную прислугу, лишенную права голоса?
Здание городского дома искусств встретило ее теплым светом высоких окон и торжественной суетой. В просторном зале пахло духами, талым снегом и сладкой выпечкой из чайной. Аня сдала верхнюю одежду в раздевалку и подошла к огромному зеркалу в резной раме. Темно-синяя ткань подчеркивала ее стройную фигуру, а легкий румянец с мороза делал лицо свежим и юным. Она даже поймала на себе несколько восхищенных мужских взглядов. Это было так непривычно, что Аня смущенно опустила глаза и поспешила в зрительный зал.
Ее места были в пятом ряду. Она села, положив сумочку на колени. Соседнее кресло, предназначавшееся мужу, пустовало. До начала оставались считанные минуты. Огни большой хрустальной люстры начали медленно угасать, погружая зал в таинственный полумрак.
В этот момент в проходе появился высокий мужчина. Он растерянно вглядывался в сиденья, держа в руке бумажный пригласительный. Поравнявшись с Аней, он остановился.
— Простите, ради бога, — раздался приятный, низкий голос. — Кажется, мое место рядом с вашим.
Аня подняла глаза и замерла. Мужчина тоже осекся на полуслове.
— Аня? Скворцова? — с искренним изумлением произнес он. — Не может быть!
— Илья? — выдохнула Аня, чувствуя, как краска заливает щеки.
Это был Илья Муромцев. Они вместе учились в молодые годы. Илья всегда был душой компании, одаренным живописцем, вечно перепачканным красками. Он часто рисовал Аню на полях своих тетрадей, а однажды робко пригласил на танец и признался в светлых чувствах. Но Аня тогда уже встречалась с рассудительным и, как ей казалось, надежным Павлом. Она мягко отказала Илье, и их пути разошлись.
— Вот так встреча! — Илья опустился в кресло рядом с ней. Он возмужал, в густых темных волосах появилась ранняя седина, но глаза остались прежними — ясными, добрыми и немного насмешливыми. — Сколько лет прошло? Семь? Восемь?
— Семь, — тихо ответила Аня, не в силах оторвать от него взгляд.
— Ты прекрасно выглядишь. Все такая же красавица. Только взгляд стал другим. Грустным каким-то. А где же твой супруг? Помнится, вы собирались пожениться.
— Поженились, — коротко сказала Аня. И вдруг, повинуясь какому-то странному порыву откровенности, добавила: — А соседнее место пустует. Он не захотел пойти.
Илья не стал задавать лишних вопросов. Он обладал удивительной чуткостью.
— Знаешь, а я ведь чудом сюда попал. Товарищ слег с простудой, отдал пропуск полчаса назад. Я бежал через весь город. Видимо, не зря.
Тяжелый занавес дрогнул и медленно пополз вверх. На подмостках развернулась история любви, предательства и прощения. Аня смотрела на действо, но мысли ее витали далеко. Она чувствовала тепло, исходящее от сидящего рядом Ильи. Иногда их локти случайно соприкасались на подлокотнике, и по телу Ани пробегала легкая дрожь.
В перерыве они гуляли по светлому залу. Илья рассказывал о своей жизни. Оказалось, он работает художником в городской мастерской, восстанавливает старинные полотна. Женат не был — так и не встретил ту самую, с которой захотелось бы связать судьбу. Аня слушала его бархатный голос, смотрела на длинные, красивые пальцы творца и ловила себя на мысли, что ей легко и спокойно, как не было уже очень давно. Ей не нужно было притворяться, не нужно было оправдываться или ждать упреков.
После представления Илья вызвался проводить ее до дома.
Они шли по заснувшим улицам. Снегопад превратил город в белую сказку. Дворники еще не успели расчистить дорожки, и они ступали по мягкому, нетронутому ковру.
— Спасибо тебе за этот вечер, Илья, — искренне сказала Аня, когда они подошли к ее крыльцу. — Я так давно не чувствовала себя живой.
Он остановился, посмотрел ей в глаза долгим, проницательным взглядом.
— Ты заслуживаешь счастья, Аня. Больше, чем кто-либо другой. Не позволяй никому гасить твой свет.
Он осторожно взял ее руку в перчатке и поднес к губам. Это был простой знак уважения, но в нем крылось столько нежности, что у Ани перехватило дыхание.
— Доброй ночи, — прошептала она, быстро отвернулась и толкнула тяжелую дверь.
Пока она поднималась на свой этаж, ее сердце пело. Но стоило ей вставить ключ в замочную скважину, как на нее обрушилась суровая действительность.
В жилище горел свет. Павел сидел на кухне. Перед ним стояла пустая кружка. Услышав шаги жены, он медленно поднял голову. Его лицо исказила злоба.
— Ну что, нагулялась? — процедил он сквозь зубы.
Аня молча расстегнула верхнюю одежду. Волшебство зимней ночи и встречи с Ильей таяло на глазах, разбиваясь о глухую стену непонимания.
— Маме вызывали лекаря, — продолжал Павел, повышая голос. — Ей стало совсем худо. Кровь в голову ударила так, что еле спасли. А все из-за тебя! Из-за твоей черствости и себялюбия! Она плакала, спрашивала, за что ты ее так ненавидишь.
Аня прошла вглубь комнаты, налила себе стакан воды. Во рту пересохло. Раньше при первых же звуках обвинений она бросилась бы просить прощения, плакать, звонить свекрови с покаянием. Но сейчас внутри была лишь холодная пустота.
— И что сказали врачи? — ровным тоном поинтересовалась она.
— Сказали, сильное душевное потрясение! Ей нужен покой и уход! Завтра с утра пойдешь к ней, повинишься и будешь сидеть рядом, пока ей не станет лучше!
Аня поставила стакан на стол. Звук стеклянного дна о деревянную столешницу прозвучал хлестко и звонко в тишине.
— Нет, Паша. Завтра мой законный день отдыха. И я проведу его так, как сочту нужным. А если твоей маме нужен уход — возьми свободный день на службе. Ты ведь ее любящий сын.
Глаза Павла округлились. Он вскочил с места, опрокинув стул.
— Да как ты смеешь?! — закричал он так, что задрожали стекла в оконных рамах. — Ты под моей крышей живешь! Ты моя жена! Ты обязана...
— Я никому ничего не обязана, — оборвала его Аня, не повышая голоса, но с такой ледяной твердостью, что Павел поперхнулся воздухом. — И в этом жилище у меня ровно половина прав, если ты забыл. Мы покупали его вместе.
Она повернулась к нему спиной и пошла умываться. Она знала, что это только начало. Что впереди ее ждут ссоры, упреки родственников, тяжелые разговоры. Но впервые в жизни ей было не страшно. Потому что сегодня, в темном зрительном зале, она обрела самого главного союзника в своей жизни — саму себя. И отпускать этого союзника она больше не собиралась.
Утро нового дня выдалось на удивление светлым. Морозное солнце щедро заливало комнату, играя на узорах замерзшего окна. Аня открыла глаза и прислушалась к себе. Обычно после ссор с мужем она просыпалась с тяжелой головой, с самого утра начиная грызть себя за несдержанность, прокручивая в уме слова извинений. Но сегодня внутри царили непривычные тишина и покой. Дышалось легко и глубоко.
Павел спал на самом краю широкой кровати, отвернувшись к стене и натянув одеяло до самых ушей. Вся его поза выражала глубокую обиду. Аня неслышно встала, накинула теплый халат и пошла на кухню. Она не стала заводить тесто для блинчиков и не стала варить привычную овсянку. Вместо этого она заварила себе крепкий травяной чай, отрезала ломоть свежего хлеба, густо намазала его маслом и с удовольствием съела, глядя на заснеженный двор.
Вскоре на пороге кухни появился муж. Лицо его было помятым и мрачным. Он хмуро посмотрел на пустую плиту, затем на жену, неспешно пьющую чай.
— И долго мы будем в молчанку играть? — хрипло спросил он, наливая себе воду из графина. — Собирайся. Поедем к матери. Вчера ты устроила представление, но сегодня выходной. Ей нужна помощь. И даже не думай со мной спорить.
Аня отставила чашку. Она смотрела на человека, с которым прожила семь лет, и вдруг поняла, что совершенно его не знает. Или, вернее, видит его сейчас без тех розовых очков, которые сама же старательно протирала каждый день.
— Хорошо, — спокойно ответила она. — Я поеду с тобой.
В глазах Павла мелькнуло торжество. Он победно усмехнулся, решив, что ночная блажь жены прошла, и все возвращается на круги своя. Удобная, покорная Аня снова в строю.
Она пошла одеваться, но вместо привычного старого свитера и потертых брюк, в которых обычно занималась уборкой у свекрови, достала из шкафа красивую светлую юбку из плотной шерсти и изящную вязаную кофту. Тщательно расчесала волосы, слегка подкрасила ресницы.
— Ты куда это вырядилась? — подозрительно прищурился Павел, когда они вышли на лестничную клетку. — Полы мыть в таком виде собралась?
— Я иду в гости к больному человеку, — ровным тоном отозвалась Аня. — Разве к родственникам ходят в лохмотьях?
Дорога заняла полчаса. Жилище Зинаиды Петровны встретило их густым, спертым воздухом. В прихожей пахло резко и горько — какими-то успокоительными каплями и старыми вещами. В квартире царил полумрак, плотные шторы были задернуты даже днем.
— Мама, мы пришли! — громко возвестил Павел, снимая обувь.
Из спальни донесся слабый, протяжный стон. Аня неспешно разделась, аккуратно повесила верхнюю одежду на крючок и прошла в комнату.
Зинаида Петровна лежала на широком ложе поверх пухового одеяла. На голове ее покоилось влажное полотенце, а рука безвольно свисала с края постели. На прикроватном столике выстроилась целая батарея пузырьков, склянок и чашек.
— Явились... — простонала свекровь, даже не открывая глаз. — А я уж думала, помру в одиночестве, некому будет и глаза закрыть.
— Ну что ты, мамочка, мы здесь, — Павел бросился к кровати, неловко погладив мать по плечу. — Аня вот тоже пришла.
Зинаида Петровна медленно, словно преодолевая невыносимую боль, приоткрыла один глаз и смерила невестку тяжелым взглядом. Заметив светлую нарядную одежду, она недовольно поджала губы.
— Здравствуй, Аня. Вижу, праздник у тебя продолжается. А мать пусть помирает... Ну да ладно, Бог тебе судья. Иди на кухню, там посуды гора со вчерашнего дня. Вода горячая есть, помой хорошенько. Потом ведро возьми, в коридоре и на кухне полы протри, а то пылью дышать сил нет. И бульон поставь вариться, Паша курицу принес.
Она снова закрыла глаза, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и прислуга может приступать к своим обязанностям. Павел выжидающе посмотрел на жену.
Аня не сдвинулась с места. Она подошла к креслу, стоящему у окна, невозмутимо отодвинула ворох каких-то газет и села, сложив руки на коленях.
— Нет, Зинаида Петровна, — голос Ани прозвучал в тихой комнате ясно и звонко, как весенняя капель. — Полы я мыть не буду. И посуду тоже.
Свекровь вздрогнула. Влажное полотенце сползло с ее лба на подушку. Она резко открыла глаза, и в них не было ни капли прежней слабости — только жгучее возмущение.
— Что ты сказала? — прошипела она, приподнимаясь на локтях.
— Я сказала, что не буду выполнять работу по дому, — Аня смотрела прямо в лицо пожилой женщине. — Я пришла навестить вас, узнать о вашем самочувствии. Раз вы так тяжело больны, вам нужен покой и лекарь. А хозяйственные заботы вполне может взять на себя ваш сын. Он молод, полон сил и очень вас любит.
Павел, до этого стоявший в оцепенении, наконец обрел дар речи. Лицо его пошло красными пятнами.
— Аня! Ты что несешь?! Ты в своем уме?! Мать болеет, а ты тут свои порядки устанавливаешь!
— Паша, — Аня перевела взгляд на мужа, — в чем именно заключается моя помощь? Стать бесплатной рабочей силой в свой единственный день отдыха? Обрати внимание на тумбочку.
Она кивнула в сторону прикроватного столика. За частоколом пузырьков с каплями скромно пряталась тарелка, на которой лежал наполовину съеденный румяный пирожок с мясом, а рядом стояла чашка с остатками крепкого, сладкого чая.
— Разве при тяжелых сердечных приступах и скачках давления едят жирные мясные пироги? — мягко, но с легкой усмешкой поинтересовалась Аня. — Зинаида Петровна, у вас прекрасный аппетит для умирающей.
Это было последней каплей. Свекровь рывком села на кровати, окончательно сбросив с себя образ больной страдалицы. Щеки ее пылали, грудь тяжело вздымалась.
— Да как у тебя язык поворачивается такое говорить?! — закричала она пронзительно и громко, ничуть не заботясь о своем мнимом недуге. — Змею пригрели на груди! Бесприданница! Я сыну лучшей доли желала, а он привел в дом лентяйку бессердечную! Я для вас всю жизнь жилы рвала, а вы в могилу меня свести хотите!
Она схватилась за грудь, но Аня уже видела эту сцену сотни раз. Больше это на нее не действовало. Ни чувства вины, ни страха — лишь глухое раздражение от этой дешевой постановки.
— Никто не просил вас рвать жилы, Зинаида Петровна, — Аня медленно поднялась с кресла. — Вы просто привыкли властвовать и повелевать, прикрываясь выдуманными болезнями. Семь лет я пыталась заслужить ваше доброе слово. Семь лет стирала, убирала, готовила и молчала, снося ваши упреки. Я думала, что так нужно для семьи. Но семьи у нас нет. Есть только два человека, которым очень удобно, когда им прислуживают.
— Закрой рот! — рявкнул Павел, делая шаг к жене. — Извинись перед матерью немедленно!
— Мне не за что извиняться, Паша, — Аня поправила кофту, взяла свою сумочку. — Я больше не буду вашей прислугой. И вашей удобной девочкой для битья тоже не буду. Я ухожу.
— Иди! — завизжала свекровь, брызгая слюной. — Иди, кому ты нужна, пустоцвет! Паша себе нормальную жену найдет, хозяйственную!
— Уйдешь сейчас — можешь не возвращаться! — угрожающе бросил Павел, преграждая ей путь к двери.
Аня остановилась. Она посмотрела на мужа долгим, внимательным взглядом. В нем больше не было любви. Не было даже жалости.
— Хорошо, — просто сказала она. — Я соберу свои вещи вечером.
Она обошла опешившего мужа, вышла в прихожую, оделась и спокойно покинула квартиру. Дверь за ней закрылась мягко, но в этой мягкости была непоколебимая твердость.
Она вышла на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, забираясь под воротник, но Аня не чувствовала холода. Она шла по заснеженному тротуару, и с каждым шагом тяжесть, годами копившаяся на ее плечах, таяла, как снежинки на теплой ладони. Она сделала это. Она сказала «нет» и не умерла от страха. Наоборот — она впервые за долгие годы почувствовала себя по-настоящему живой.
Ноги сами несли ее к городскому зимнему парку. Здесь было тихо, высокие вековые сосны стояли, укутанные пушистыми белыми шапками. Аня шла по расчищенной аллее, наслаждаясь одиночеством и хрустом снега под сапожками. Впереди, у деревянной скамейки, виднелся чей-то силуэт. Человек стоял у деревянной подставки с холстом и быстрыми, уверенными движениями наносил краски.
Сердце Ани забилось чаще. Она ускорила шаг. Заметив ее, художник обернулся и отложил кисти. Это был Илья. В старом, теплом тулупе, с раскрасневшимся от мороза лицом и светлой, теплой улыбкой.
— Я знал, что ты придешь именно сюда, — тихо сказал он, делая шаг ей навстречу. — У тебя глаза другие. Ты словно... проснулась.
— Я действительно проснулась, Илья, — Аня улыбнулась в ответ, и по ее щеке скатилась одинокая слеза, в которой не было ни капли горечи — только чистая радость освобождения. — И знаешь... я больше никогда не усну.
Весна в этом году выдалась ранняя, звонкая и на удивление теплая. Тяжелые снега сошли быстро, обнажив влажную, жадно дышащую паром землю. На ветках деревьев проклюнулись робкие зеленые почки, а воздух наполнился тем непередаваемым свежим благоуханием, которое бывает только в пору пробуждения природы.
Анна проснулась от того, что золотистый солнечный луч скользнул по ее лицу. Она потянулась на узкой, но невероятно удобной постели и открыла глаза. В ее новом, крошечном съемном жилище на окраине города царила благословенная тишина. Больше не нужно было вскакивать ни свет ни заря, не нужно было на цыпочках красться на кухню, чтобы угодить чужим прихотям.
Прошло ровно три месяца с того самого зимнего вечера, когда она собрала свои вещи в две большие дорожные сумки и навсегда переступила порог прошлого. Расставание с мужем прошло бурно, но только с его стороны. Павел сначала не верил, потом кричал, топал ногами, сулил ей жизнь в нищете и одиночестве. Зинаида Петровна даже пыталась устроить очередное представление с обмороком на пороге городского суда, но Анна смотрела на это с абсолютным равнодушием. Цепи пали, и бывшие родственники потеряли над ней всякую власть. Брак был расторгнут.
Она неспешно встала, накинула легкую домашнюю одежду и прошла на маленькую кухню. Здесь не было дорогого убранства или простора, но каждый уголок дышал уютом и покоем. На подоконнике цвела яркая красная герань, которую Аня купила у словоохотливой старушки возле рынка. Женщина поставила на огонь пузатый чайник, заварила душистые луговые травы — мяту и чабрец, отрезала ломоть свежего хлеба и густо намазала его медом. Она завтракала, глядя в окно на просыпающийся город, и впервые за долгие годы чувствовала себя безраздельной хозяйкой своей судьбы.
Ближе к полудню Анна вышла на улицу, направляясь к зданию детской читальни. Работа, которая раньше казалась ей лишь тихой гаванью от домашних бурь, теперь заиграла новыми красками. Анна организовала для местной детворы кружок выразительного чтения, стала сама писать небольшие сказки о лесных жителях, и малыши слушали ее, затаив дыхание. Коллеги не узнавали прежнюю тихую сотрудницу: у Ани выпрямилась спина, в глазах зажегся ясный свет, а на губах все чаще играла искренняя, теплая улыбка.
Она спустилась по широким каменным ступеням читальни во время полуденного перерыва, жмурясь от яркого солнца, и вдруг остановилась. На скамейке возле раскидистого тополя сидел человек. Услышав шаги, он поднял голову. Это был Павел.
За прошедшие месяцы бывший муж заметно осунулся. Под глазами залегли темные тени, светлая рубашка выглядела измятой, а на лице застыло выражение глубокой усталости и недовольства всем миром. Он тяжело поднялся навстречу Анне.
— Здравствуй, Аня, — глухо произнес он, переминаясь с ноги на ногу.
Она остановилась в нескольких шагах от него, чувствуя, как внутри не дрогнула ни одна струна. Ни страха, ни вины, ни былой привязанности. Лишь легкая грусть от того, что этот человек так ничего и не понял.
— Здравствуй, Павел. У тебя какое-то дело ко мне? Все бумаги мы уже подписали.
Он нервно провел рукой по волосам.
— Аня, давай прекратим эту глупость. Пожила одна, характер показала, и хватит. Возвращайся. Я готов все забыть и простить твою блажь. Без тебя дома сущий ад. Мать совсем из ума выжила со своими болезнями. Требует, чтобы я ей супы варил каждый день, пыль вытирал, ноги растирал. Я с работы прихожу вымотанный, а она кричит, упрекает. Спасу нет. Возвращайся, Аня. Ты же женщина, это твоя обязанность — за домом следить и старших уважать.
Анна слушала его и не могла сдержать тихой, горькой усмешки. Он даже не пытался сказать, что любит ее или скучает. Ему просто нужна была бесплатная прислуга, чтобы снять с себя тяжелую ношу, которую представляла его собственная мать.
— Мне не нужно твое прощение, Паша, — голос ее звучал мягко, но в нем слышалась несокрушимая сталь. — И возвращаться мне некуда. Того дома больше нет, как нет и той покорной жертвы, которой вы привыкли помыкать. Ваша матушка здорова ровно настолько, чтобы отравлять жизнь окружающим. Теперь это твой крест, а не мой. Учись говорить «нет» или неси эту ношу сам. Прощай.
Она обошла его и уверенным шагом направилась по залитой солнцем улице. Павел что-то крикнул ей вслед, но слова потонули в радостном щебете весенних птиц. Аня не оглянулась. Прошлое окончательно отпустило ее.
Вечером того же дня ее путь лежал на верхний этаж старого кирпичного здания, под самую крышу, где располагалась творческая мастерская Ильи. За эти месяцы их робкая встреча в зимнем парке переросла в нечто глубокое, светлое и настоящее. Илья не торопил ее, не требовал клятв и обещаний. Он просто был рядом. Стал ее надежной опорой, человеком, с которым можно было часами говорить обо всем на свете или так же уютно молчать.
Анна поднялась по скрипучим деревянным ступеням и приоткрыла тяжелую дверь. В мастерской пахло деревом, льняным маслом и сосновой смолой — запахом самого созидания. Илья стоял у широкого окна, оттирая руки сухой тряпицей. Заметив ее, он просиял той самой открытой, доброй улыбкой, которая когда-то покорила ее еще в юности.
— Пришла, — он подошел ближе и бережно взял ее ладони в свои. — А я весь день ждал этого вечера. У меня для тебя есть нечто особенное.
Он подвел ее к большому полотну, стоявшему посреди комнаты и накрытому плотной светлой тканью. Илья волновался, Анна видела это по тому, как чуть подрагивали его длинные, красивые пальцы.
— Я работал над этим с того самого дня, как мы встретились в снежном парке. Это моя лучшая работа, Аня. Потому что в ней — душа.
Он одним плавным движением сбросил ткань. Анна ахнула и прижала руки к груди.
С картины на нее смотрела она сама. Зимний вечер, падающие крупные хлопья снега, мягкий свет фонарей. Но главное было в лице. Илья запечатлел тот самый миг, когда она сбросила маску вечной покорности. В широко открытых глазах женщины на картине больше не было забитости и страха. Там читалась гордая надежда, непоколебимая решимость и предчувствие весны, несмотря на окружающую стужу. Картина дышала жизнью и свободой.
— Я назвал ее «Пробуждение», — тихо произнес Илья, стоя позади нее и нежно касаясь ее плеч. — Ты позволишь мне отправить ее на городскую выставку? Я хочу, чтобы все видели, насколько ты прекрасна. И как важно вовремя проснуться.
Слезы радости выступили на глазах Анны. Она повернулась к Илье и впервые сама обняла его за шею, прижавшись к теплой, надежной груди. Сердце билось ровно и счастливо.
— Конечно, Илья. Пусть все видят.
В это мгновение, стоя в лучах заходящего весеннего солнца рядом с любимым человеком, Анна окончательно поняла самую главную истину своей жизни. Поняла то, чему ее не учили ни в детстве, ни в замужестве. Оказалось, что сказать твердое «нет» чужой злобе, равнодушию и использованию — это единственный способ сказать самое важное, самое чистое «да» своей собственной душе. И теперь впереди ее ждала только долгая, счастливая и настоящая жизнь. Жизнь, написанная ею самой.
