Когда я толкнула дверь переговорной, тридцать два человека замолчали одновременно. Не сразу — сначала чья-то фраза оборвалась на полуслове, потом стихли шёпотки у окна, и только Марина из бухгалтерии продолжала что-то объяснять соседке, пока та не толкнула её локтем.
Я прошла к своему месту у стены, положила на стол единственную папку, которую принесла, и села. Спина прямая, руки на столе. Вчерашний макияж я смыла в три часа ночи, сегодня нанесла новый — ровный, спокойный, без следов того, как я час тёрла лицо полотенцем после душа.
Виктор Семёнович ещё не пришёл. Его кресло в торце стола пустовало, и все смотрели то на меня, то на дверь, как будто ждали начала спектакля, билеты на который купили заранее.
— Лена, ты... точно хочешь? — тихо спросила Оксана слева от меня. Она работала в отделе кадров, и вчера именно она выбежала следом за мной в коридор, когда я, наступая на обрывки своего отчёта, шла к выходу.
— Угу, — я даже не повернула голову.
Дверь распахнулась. Виктор Семёнович вошёл с той своей походкой — грудь вперёд, подбородок задран, — будто не в переговорную идёт, а на сцену получать награду. За ним семенил Игорь, его заместитель, с планшетом в руках и вечно виноватым выражением лица.
— Так, — Виктор Семёнович плюхнулся в кресло и оглядел всех. На мне его взгляд задержался на секунду дольше. — Начнём. Кто первый?
Я подняла руку.
В зале будто воздух вытянули. Оксана схватила меня за запястье под столом, но я высвободилась и встала.
— Елена Викторовна, — голос Виктора Семёновича был ровным, почти скучающим, — вы уверены, что готовы?
— Да.
Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди. Вчера, когда он орал на меня, его лицо наливалось краснотой, шея вздувалась, и я думала, что он сейчас лопнет, как переспелый помидор. Сегодня он был спокоен. Даже улыбался чуть-чуть.
— Тогда слушаем.
Я открыла папку. Достала оттуда первый лист — тот самый, который вчера валялся у его ног, измятый и порванный пополам. Я склеила его скотчем. Аккуратно, ровно, чтобы все цифры совпадали.
— Отчёт по проекту «Модернизация», — начала я. — Бюджет — два миллиона триста тысяч рублей. Срок — четыре месяца. Вчера вы сказали, что я сорвала сроки на три недели и превысила бюджет на сто двадцать тысяч.
Виктор Семёнович кивнул. Улыбка никуда не делась.
— Верно. И?
Я достала второй лист. Распечатку переписки. Выделила маркером даты и суммы.
— Восемнадцатого августа вы лично утвердили дополнительные работы на сто пятьдесят тысяч. Двадцать третьего сентября — изменение технического задания, которое добавило ещё две недели. Пятого октября — ещё одна корректировка, плюс неделя.
Тишина стала плотнее. Кто-то за спиной прокашлялся.
— Елена Викторовна, — Виктор Семёнович наклонился вперёд, — вы что, меня в некомпетентности обвиняете?
— Нет, — я перевернула лист. — Я просто напоминаю, что было. Вот все утверждённые изменения. Ваша подпись. Ваша электронная почта. И вот расчёт: если вычесть дополнительные работы и время на изменения, которые вы утвердили, то проект закрыт точно в срок и на пятнадцать тысяч дешевле первоначального бюджета.
Я положила перед ним стопку документов. Он не притронулся к ним. Просто смотрел на меня, и улыбка медленно сползала с его лица, как масло с горячей сковородки.
— Вы мне угрожаете? — спросил он тихо.
— Нет. Я защищаю свою работу.
Он встал. Медленно обошёл стол, остановился рядом. Я чувствовала запах его одеколона — резкий, дорогой, слишком много.
— Знаете, Елена Викторовна, — он говорил так, будто мы одни в комнате, — я много лет руковожу этим отделом. И знаете, чему я научился? Различать тех, кто работает, и тех, кто качает права.
Я молчала.
— Вы думаете, что умная? Что раскопали какую-то грязь? — он усмехнулся. — Это не грязь. Это рабочий процесс. Изменения, корректировки — это нормально. А вот срывать сроки и искать оправдания — нет.
— Я не искала оправданий. Я просто показала факты.
— Факты, — он повторил, будто пробуя слово на вкус. — Хорошо. Тогда вот вам факт: вы уволены. Можете идти в кадры, там оформят.
Оксана ахнула. Кто-то ещё за столом дёрнулся.
Я посмотрела на него. Прямо в глаза. И впервые за два года работы здесь увидела, что он боится. Совсем чуть-чуть, но боится. Боится, что я не уйду тихо.
— Хорошо, — сказала я. — Но тогда эти документы я передам в головной офис. Вместе с расчётом, сколько проектов за последний год были «скорректированы» лично вами, и сколько это стоило компании.
Он побледнел. Не сразу, но я видела, как краска уходит с лица.
— Вы... — начал он, но я подняла руку.
— Я не хочу вас подставлять, Виктор Семёнович. Правда. Я просто хочу, чтобы мою работу оценили честно. И чтобы вы больше не орали на людей, когда ошибка ваша, а не их.
Он стоял, тяжело дыша. Игорь за его спиной смотрел в планшет, будто там была картина Рембрандта, а не пустой экран.
— Садитесь, — наконец выдавил Виктор Семёнович. — Все. Продолжим совещание.
Я села. Убрала документы обратно в папку. Руки не дрожали, хотя внутри всё ещё бухало, как после долгого бега.
Совещание продолжилось. Кто-то докладывал о продажах, кто-то — о новых клиентах. Я слушала вполуха. Виктор Семёнович больше не смотрел в мою сторону.
Когда все расходились, Оксана задержала меня у двери.
— Ты с ума сошла, — прошептала она. — Он тебя уничтожит. Может, не сегодня, но...
— Может быть, — согласилась я. — Но хотя бы сегодня я не молчала.
Она посмотрела на меня так, будто видела впервые, и пожала плечами:
— Смелая.
Я не чувствовала себя смелой. Я чувствовала усталость — такую, будто разгрузила вагон кирпичей. Но ещё я чувствовала, что могу дышать. Впервые за долгое время.
Вечером мне написала эсэмэску незнакомая коллега из другого отдела: «Ты красавчик. Все обсуждают». Потом ещё одна. И ещё.
Виктор Семёнович больше не орал на меня. Вообще почти не разговаривал — только по делу, сухо, официально. Я не знаю, передал ли он что-то наверх или просто решил не связываться. Но через месяц его перевели в другой филиал. Говорили, повышение. Может, и так.
Я осталась. Работаю до сих пор. Иногда, когда захожу в ту переговорную, вспоминаю, как все замолчали, когда я вошла с одной папкой. И как я шла к своему месту, чувствуя, что каждый шаг — это выбор: остаться собой или сломаться окончательно.
Наверное, я выбрала правильно. Хотя до сих пор не уверена до конца.