Медсестра назвала её «единственной родственницей в Москве», и Валентина не сразу поняла, о ком речь. Какой-то Геннадий Петрович Маслов, тяжёлое состояние, парализован. Потом дошло — Генка. Брат. С которым не разговаривала семь лет, с тех самых поминок по маме.
— Женщина, вы слышите? Ваш брат в больнице. Правая сторона не работает. Ухаживать некому, он один в комнате живёт.
— В какой комнате?
— В коммунальной квартире на Бауманской. Соседи скорую вызвали, когда он два дня из комнаты не выходил.
Валентина села на больничную банкетку. Генка. Младший брат. Тот самый, который на поминках матери, когда решали, что делать с маминой однушкой, назвал её при всех жадной тварью. Тот, который потом отказался от своей доли наследства, взял отступные и исчез. Семь лет — ни звонка, ни весточки.
— Мне что делать-то?
— Приезжайте, посмотрите. Может, в реабилитацию устроите. Или сиделку найдёте. Сам он точно не справится.
Вечером Валентина рассказала мужу. Андрей слушал молча, потом спросил:
— Это тот Генка, который тебя обзывал?
— Тот самый.
— И ты поедешь?
— А куда денусь? Он же брат. Единственный.
Андрей пожал плечами и ушёл в комнату.
Они прожили вместе пять лет, и за это время Валентина ни разу не слышала от него плохого слова про Генку. Да и вообще про её родню. Андрей был из тех мужиков, которые в выходные на даче копаются, а не по пивнушкам сидят. Спокойный, работящий, руки золотые. После первого мужа, который только языком молоть умел, это казалось подарком судьбы.
У Андрея был сын от первого брака — Димка, тридцать два года, квартира от бабушки досталась. У Валентины — дочь Света, двадцать восемь, живёт с мужем в съёмной студии в Мытищах, внучке четыре года. Все взрослые, все при деле. Летом — шашлыки на участке, зимой — салаты под телевизор. Нормальная жизнь, какой она и должна быть в пятьдесят два.
А тут — Генка.
Комната на Бауманской пахла кислым и застоявшимся. Валентина стояла на пороге и не знала, куда ступить — везде тряпки, газеты, пустые банки. На продавленном диване лежал Генка — худой, жёлтый, лицо перекошено.
— Валь. Пришла.
— Пришла.
Она осмотрелась. На столе — квитанции за коммуналку. Взяла верхнюю, потом вторую, третью. Долг — восемьдесят тысяч с копейками. За два года.
— Генка, ты чем вообще занимался?
— Работал. Потом уволили. Потом вот это.
— А деньги куда девал? Ты же с маминой квартиры триста тысяч получил, когда от доли отказался.
Генка отвернулся к стене.
Валентина и так знала ответ. Триста тысяч — это два года назад. Для Генки — как песок сквозь пальцы. Он всю жизнь был такой: щедрый, весёлый, безответственный. Мама его любила больше, хотя никогда не признавалась.
— Мне есть нечего. Соседка иногда кашу варит, делится.
Валентина открыла холодильник. Пусто. Банка солёных огурцов и засохший кусок сыра.
— Тебе в реабилитацию надо. И долги закрыть, а то выселят.
— На какие шиши, Валь? У меня пенсия по инвалидности — восемнадцать тысяч. Из них половина на таблетки.
Она села на единственный стул.
В голове крутилась одна мысль: участок. Мамин участок в СНТ «Рассвет», сто тридцать километров от Москвы. Шесть соток с домиком, где мама умерла три года назад. Участок стоял заброшенный, зарастал снытью и крапивой. Андрей пару раз в год ездил косить траву, чтобы соседи не жаловались в правление. Платил взносы — восемь тысяч в год. Больше ничего там не делали, далеко, электричка два часа.
Участок можно было продать тысяч за семьсот-восемьсот — место глухое, дом под снос, но земля есть земля. Хватило бы и на долги Генкины, и на реабилитацию, и на первое время.
— Я что-нибудь придумаю, — сказала Валентина.
Риелтора нашла через знакомую. Молодой парень, деловой, сразу приехал на участок, всё осмотрел, пофотографировал на телефон.
— Семьсот пятьдесят — потолок, — сказал он. — Домик под снос, коммуникаций нет, до станции три километра пешком. Но покупатели найдутся, сейчас люди хватают всё, где можно картошку посадить.
Валентина подписала договор. Спрятала в сумку и поехала домой.
Про Андрея она не то чтобы забыла — просто решила сказать потом, когда покупатель найдётся. Зачем заранее нервы трепать? Участок мамин, она единственная наследница — Генка от своей доли отказался официально, через нотариуса. Так что формально — её собственность, её решение.
Только Андрей договор нашёл сам. Полез в сумку за ключами от машины — и наткнулся.
— Это что?
Валентина стояла в дверях кухни. Чашку чуть не выронила.
— Договор с риелтором.
— На продажу участка?
— Да.
Андрей сел за стол. Положил бумаги перед собой. Молчал минуты две, разглядывал печати.
— Ты меня спросить не хотела?
— Андрюш, это мамин участок. Мой.
— Я пять лет траву там косил. Забор чинил, когда он завалился. Взносы платил — сорок тысяч за пять лет набежало. Бензин, электричка туда-обратно. Это мне в счёт не идёт?
— Идёт. Но это всё равно мой участок.
— А я тебе кто — сосед? Квартирант?
Валентина поставила чашку на стол.
— Ты муж. Но решение моё.
— Без меня?
— Генке деньги нужны. Срочно. На реабилитацию, на долги. Его из комнаты выкинут, если не заплатить.
Андрей поднял голову.
— Генке? Тот Генка, который тебя на похоронах матери обзывал при всей родне? Тот, который потом семь лет не звонил, не писал?
— Он болен, Андрюш. Лежит один, есть нечего.
— И что, ты теперь мать Тереза? Всё простила и побежала спасать?
— Он брат.
— Брат, который тебя ни во что не ставил всю жизнь. Брат, который отступные за квартиру за год спустил. Брат, который на тебя плевал с высокой колокольни.
Валентина села напротив. Горло перехватило.
— Я не могу его бросить.
— А меня, значит, можешь?
На следующий день приехала свекровь. Нина Васильевна, семьдесят девять лет, маленькая, сухонькая, взгляд цепкий. Валентина её побаивалась, хотя жили мирно. Свекровь в их дела не лезла, только иногда звонила Андрею и подолгу что-то выговаривала.
— Валя, присядь, — сказала Нина Васильевна, когда Андрей вышел в магазин. — Разговор есть.
Валентина села. Свекровь достала из сумки платок, повертела в руках.
— Я всё понимаю. У тебя брат, родная кровь. Но ты и нас пойми. Андрюша на этот участок рассчитывал.
— В каком смысле?
— Мы с ним давно договорились. Рядом с вашим СНТ — кладбище. Пятнадцать минут на машине. Там мои родители лежат, свекровь моя покойная. Я хотела, чтобы меня туда же. А Андрюша обещал — будем на участок ездить, заодно за могилками следить. Всё рядом, удобно.
Валентина молчала. Она не знала. Андрей ни разу не заговаривал об этом.
— Нина Васильевна, мне никто не сказал.
— А зачем говорить раньше времени? Это же понятно было. Участок есть, кладбище близко. Чего тут объяснять?
— Но участок мой. От мамы остался.
— Мамин, мамин. Только мамы нет три года, а семья — вот она, живая. Андрюша пять лет с тобой, душа в душу. А тут ты — раз, и без спроса всё порешала. Ради кого? Ради человека, который тебя уважать не научился?
— Он болен.
— Все когда-нибудь болеют. Вопрос — как до болезни жил и к кому как относился.
Свекровь встала, убрала платок.
— Я тебе не враг, Валя. Но сына жалко. Он думал — семья у него. А выходит, в твоей семье только ты да твой непутёвый брат.
Вечером Андрей предложил:
— Давай кредит возьмём. Пятьсот тысяч — подъёмная сумма. Поможем твоему Генке, участок сохраним. За три года выплатим, я посчитал.
Валентина покачала головой.
— Не хочу в долги влезать. Три года платить — ради чего? Чтобы шесть соток сберечь для чужих похорон?
Андрей побледнел.
— Чужих? Моя мать тебе чужая?
— Я не так хотела сказать.
— Нет, ты именно так сказала. Чужие похороны. Мать моя — чужой человек. А братец твой, который жизнь прокутил, — этот родной, этому всё отдать не жалко.
— Андрюш, это мамино наследство. Мама бы хотела, чтобы оно Генке помогло. Она его всегда жалела.
— Мама умерла. А при жизни она тебе что говорила про Генку? Что он её крест, что нервы ей измотал, что поседела из-за него раньше срока. Твои слова, не мои. Сама рассказывала.
Валентина смотрела в сторону. Да, мама так говорила. И про крест, и про нервы. Но всё равно любила. Потому что младший, потому что мальчик, потому что «ну как его бросить, пропадёт же».
— Шесть соток моей матери — не твоя забота, — сказала она.
Андрей замолчал. Потом встал и ушёл в комнату. Дверь не хлопнул — прикрыл тихо. От этого стало ещё тяжелее.
Участок продали за семьсот тридцать тысяч — быстро, за три недели. Покупатели — семья из области, хотели место под огород и баню. Валентина подписала бумаги, деньги упали на карту. Сразу перевела Генке пятьсот — на долги, на реабилитационный центр, на соцработника.
Генка заплакал, когда она показала ему выписку.
— Валька, сестрёнка. Я же думал — всё, конец мне. А ты помнишь, выходит. Не бросила.
— Помню.
— Дурак я был тогда, на поминках. Пьяный в хлам, сам не понимал, что несу. Ты прости, ладно?
— Прощаю.
Она сидела рядом с его кроватью в реабилитационном центре — чистая палата, нормальные врачи, кормят три раза. Генка уже мог держать ложку, врач говорил — прогресс хороший, через полгода на ноги встанет.
— А муж твой как? Не ругается, что деньги на меня ушли?
Валентина отвела глаза.
— Разберёмся.
Андрей собрал вещи через неделю после продажи. Молча сложил в сумку рубашки, бритву, документы. Валентина стояла в дверях спальни.
— К матери поеду. Поживу пока там.
— Андрюш, давай поговорим нормально.
— О чём, Валь? Ты всё сама решила. Без меня. Я пять лет думал — семья у нас. А вышло — я так, обслуга. Траву косить, забор латать, взносы носить. Когда до серьёзного дошло — моё мнение побоку.
— Я не специально. Генка помирал там один.
— Не помирал. Лежал без ухода — да. Но не помирал. И другие выходы были. А ты выбрала тот, от которого мне — как пощёчина.
— Какие выходы? Государственная больница? Бросили бы его в коридоре и забыли.
— Кредит. Я предлагал. Вместе бы тянули.
— Не хотела в долги.
— Ты не хотела со мной советоваться. Вот что главное. Не деньги, не участок, не похороны. А то, что я для тебя — пустое место.
Он застегнул сумку.
— Ключи на тумбочке. Машину пока во дворе оставлю, потом заберу.
— Андрюш.
— Всё, Валя.
Дверь закрылась. Тихо, без грохота.
Света приехала в тот же вечер. Валентина позвонила, голос сорвался на полуслове.
— Мам, ну ты даёшь, — сказала дочь, усаживаясь на кухне. — Ты правда не понимаешь, что натворила?
— Понимаю. Андрей обиделся.
— Не обиделся. Он почувствовал себя пустым местом. Пять лет вместе — и вдруг выясняется, что его слово ничего не весит.
— Но участок мой был. По документам — мой.
— Мам, ты замужем. Замужем — это когда вместе решаете. Даже если бумажки на одного.
— Он требовал Генку бросить.
— Нет. Он предлагал кредит взять. Вместе платить. Ты отказалась.
Валентина потёрла виски. Голова гудела который день.
— Не могла я, понимаешь? Генка — это как мама. Когда я ему помогаю, будто маме помогаю. Последнее, что от неё осталось, — участок этот. И я его на Генку потратила. Как мама хотела бы.
— Мама три года как умерла. А Андрей живой был. Рядом. Любил тебя.
— Любил?
— Не знаю, как теперь. После твоих слов про чужие похороны — не знаю.
Валентина опустила голову. Сказала — не вернёшь.
Нина Васильевна умерла через два месяца. Сердце встало ночью, во сне. Валентина узнала от Светы — та позвонила утром, голос глухой.
— Мам, Андрей просил передать. Нина Васильевна скончалась.
— Господи.
— Похороны в пятницу. Он сказал — можешь не приходить. Но я думаю, надо.
Валентина пришла. Стояла в стороне, у ограды кладбища. Андрей её не замечал — или делал вид. Хоронили на Николо-Архангельском, огромный погост на востоке Москвы. Далеко от СНТ «Рассвет». Далеко от родных могил свекрови. Отдельно от всех.
После того как закопали, Валентина подошла.
— Прими соболезнования.
Андрей кивнул. Смотрел мимо.
— Я не знала, что так скоро, Андрюш.
— Никто не знал.
— Жаль, что так вышло. Со всем этим.
— Мне тоже.
Он развернулся и пошёл к машине. Валентина осталась стоять среди чужих оградок, среди людей, которых никогда не видела.
Генка выписался через четыре месяца. Ходил с палочкой, правая рука слушалась плохо, но жить можно. Валентина закрыла его долги, наняла соцработницу — приходила три раза в неделю, готовила, убирала, следила за таблетками.
А через полгода позвонила соседка Генки, та самая, что кашей делилась.
— Валентина, ваш брат опять в загуле. Вчера еле до двери дополз. С утра ушёл — и нету.
Валентина поехала. Генку нашла в сквере у дома — сидел на лавке, рядом пустая бутылка. Увидел сестру, ухмыльнулся криво.
— О, Валька. А я тут воздухом дышу.
— Генка, ты что творишь? Тебе же нельзя.
— Нельзя, нельзя. Всю жизнь — нельзя. Скучно так.
Она села рядом. Генка закашлялся, сплюнул.
— Слушай, денег не подкинешь? У меня пусто совсем.
— Каких денег? Я тебе пятьсот тысяч перевела.
— Так это когда было. Давно уже. На лечение ушло, на долги, на то-сё.
Валентина достала телефон, открыла заметки. Пятьсот тысяч — перевод от марта. На долги — восемьдесят. На реабилитацию — сто шестьдесят за четыре месяца. На соцработницу — сто двадцать за полгода. Итого триста шестьдесят. Должно было остаться сто сорок.
— Генка, где остальное? После всех расходов — сто сорок тысяч оставалось.
— Ну там... по мелочи разошлось. Витёк в долг попросил. Куртку себе взял, зима же. Ещё эти звонили, которые по телефону, сказали — выиграл я чего-то. Ну я и перекинул им.
— Сколько?
— Не помню точно. Тысяч семьдесят вроде.
Валентина прикрыла глаза. Семьдесят тысяч — мошенникам. После всего.
— Генка, ты соображаешь, что делаешь?
— А чего? Ошибся, бывает. Ты мне ещё поможешь, ты же сестра.
— Я ради тебя участок продала. Мамин участок. Мужа из-за этого потеряла.
— Какого мужа? Этого, который траву там косил? Да найдёшь другого. Ты ещё баба в соку.
Валентина встала. Ноги ватные.
— Генка, я больше не приеду.
— Это как? Ты же сестра, родная кровь.
— Была сестра.
Она пошла к метро. Генка что-то кричал вслед — она уже не разбирала слов.
Дома было тихо. Две комнаты, кухня, на балконе горшки с засохшими цветами. Раньше за ними Андрей следил — у него получалось, всё росло и цвело. А она только собиралась, да так руки и не дошли.
На полке стояла мамина фотография. Последний снимок, за месяц до конца. Мама смотрела строго, как всегда, губы поджаты.
— Ты бы это одобрила? — спросила Валентина вслух.
Тишина.
Света обещала в воскресенье заехать, внучку привезти. Жизнь шла дальше — только теперь по-другому.
Валентина взяла лейку, набрала воды и пошла на балкон. Может, что-то ещё получится спасти.