Когда я увидела чужие занавески на своих окнах, поняла - вежливость закончилась.
– Ну что, домой? – Ленка застегнула куртку и посмотрела на меня.
Я не ответила. На экране телефона горело входящее от Ларисы. Двоюродная сестра. Та самая, которая звонит раз в полгода - и только когда ей что-то нужно.
Сбросила.
"Перезвонит - возьму. Не перезвонит - не горит", - подумала я.
Перезвонила через сорок секунд.
– Мариночка! – голос сладкий, тягучий, как карамель на сковородке. – Слушай, у меня беда. Хозяйка квартиры жильцов новых нашла, платят больше. Дала неделю на выезд. Олежка на вахте, денег на съём нет, я с Дашкой одна. Пусти нас к себе? Дня на три, пока не найду что-нибудь.
Мы с Ленкой стояли у входа в офис. Рабочий день кончился, хотелось домой, в тишину.
– Лариса, привет, кстати.
– Ой, привет-привет! Ну так что, можно? Мы сегодня приедем, я уже вещи собрала.
– Прямо сегодня?
– А куда мне деваться, Марин? Завтра последний день. Дашке четыре года, ей на улице ночевать?
Я посмотрела на Ленку. Та слышала - динамик у меня громкий. Покачала головой. Медленно, выразительно.
– Три дня? - переспросила я.
– Максимум! Клянусь!
"Клянусь" у Ларисы всегда означало "приблизительно". Но отказать сестре с маленьким ребёнком, которую "выгоняют на улицу"... Язык не повернулся.
– Ладно. Приезжай. Буду дома через час.
Нажала отбой. Ленка молчала.
– Что? - спросила я.
– Ничего. Просто ты опять не смогла сказать "нет".
Я не стала спорить. Потому что Ленка была права.
**
Домой я пришла в семь. Лариса уже стояла возле двери.
Рядом с ней стояло три чемодана, пакет с игрушками и кошачья переноска, из которой на меня смотрел рыжий наглый кот.
– Это Барсик! – Лариса чмокнула меня в щёку. – Дашенька без него не засыпает, не могла же я его выбросить.
Три чемодана. Кот. Пакет игрушек размером с меня.
"На три дня", - повторила я про себя и посмотрела на чемоданы ещё раз.
Дашка подбежала, схватила меня за ногу и закричала:
– Тётя Марина! А у тебя мультики есть?
Обычный ребёнок. Громкий, любопытный, четыре года. Ничего страшного.
"Три дня. Всего три дня".
Я открыла дверь. - Проходите...
Первый день прошёл нормально.
Я ушла на работу в восемь, вернулась в семь - квартира цела, Дашка рисует, Лариса варит макароны. Из моих макарон. Но ладно, не жалко.
На второй день я открыла шкафчик на кухне, потянулась за кофе - и...
Банка стояла на месте, но она была пустая. Чистая, как стёклышко, будто её вылизали.
– Ой, я так много пью кофе, - сказала Лариса, не отрываясь от телефона. - Извини, не рассчитала.
"Банки хватает на две недели, - подумала я. - Она выпила за два дня".
На третий вечер я вернулась с работы, повесила куртку и увидела на стене в гостиной фиолетовое солнышко. Размером с тарелку. Фломастером. На свежей покраске, которую я делала в сентябре.
– Дашенька - творческая натура! - объявила Лариса из кухни. Без тени извинения.
Я потрогала стену. Несмываемый. Конечно.
Вечером спросила её: "Ну что, нашла квартиру?"
Она отвветила: - Мариночка, всё так дорого, а с ребёнком вообще не берут. Ещё недельку поищу, ладно? Потерпи, солнышко!
"Потерпи". Не "извини, что неудобно". Не "давай скинусь на продукты". Просто потерпи.
Неделя превратилась в две.
Каждое утро я уходила на работу в восемь. Каждый вечер возвращалась - и квартира выглядела немного менее моей.
Холодильник стремительно пустел. Йогурты, которые я покупала себе на неделю, заканчивались за день. Сыр, масло, курица - всё исчезло.
Я стала ходить в магазин через день вместо одного раза в неделю. А чеки выросли втрое.
– Лариса, может, скинешся на продукты? Я одна не вывожу.
Она посмотрела на меня так, будто я попросила её заплатить за воздух.
– Марин, у меня же ситуация... Со квартиры выгнали, Олег на вахте, денег ноль. Ты же понимаешь.
Я понимала. Как понимала и то, что у неё новый чехол на телефоне - третий за две недели. Что маникюр свежий, ровненький, гель-лак. И что каждый вечер, когда я приходила с работы, в мусорке появлялся стаканчик из кофейни. Не самой дешёвой. Каждый день. Триста пятьдесят - четыреста рублей. Но на продукты у неё - "денег нет".
И я снова промолчала. Как обычно.
Потом начали твориться ещё более странные вещи.
Я приходила с работы - а в коридоре появлялись новые коробки. Лариса видимо притаскивала их днём, пока меня не было.
– Это Дашкины вещи, - говорила она.
Но в коробках лежала зимняя обувь. Блендер. Постельное бельё. Утюг. Сервиз в пупырчатой плёнке.
– Зачем тебе утюг? - спросила я. - У меня есть.
– Твой маленький, мне неудобно. Свой привезла.
"Она перевозит вещи, - дошло до меня. - Не чемодан на три дня. Она перевозит квартиру".
Но я снова промолчала.
А потом был вечер, когда я повернула ключ в замке, вошла в квартиру и обнаружила на двери второй комнаты - той, где спали Лариса с Дашкой - блестящую новую защёлку. Изнутри.
Я стояла в коридоре и смотрела на эту защёлку. На своей двери. В своей квартире.
– А это зачем? - спросила я, когда Лариса вышла в коридор.
– Дашка боится спать с открытой дверью. Поставила защёлку, чтоб нам спокойнее было.
Она говорила это так буднично, так по-хозяйски, будто это её комната, её дверь, её квартира.
"Она поставила замок. В моём доме. Пока я была на работе".
Я хотела сказать: сними. Хотела сказать: это мой дом. Хотела сказать много чего.
Но опять сказала: – Ладно.
Через два дня я вернулась с работы, зашла на кухню - и остановилась.
На окне висели занавески. Не мои. Бежевые, в мелкий цветочек. Ларисины - я видела такие на фотографиях её квартиры.
– Твои совсем выцвели, - сказала Лариса, не оборачиваясь. Она стояла у моей плиты, помешивала суп из моих продуктов, в моей кастрюле, моей поварешкой. – Я свои повесила. Посвежее будет.
Она сняла мои занавески и повесила свои.
Я стояла в дверях и чувствовала, как что-то внутри наконец сдвинулось. Не лопнуло, нет. Просто тронулось, как лёд весной - медленно, тяжело, с хрустом.
Вышла. Села в своей комнате на кровать. Уставилась в стену.
"Это мой дом. А я в нём гостья".
Ленка пришла ко мне в субботу.
Увидела занавески. Замок. Коробки в коридоре. Четыре пары чужой обуви у входа. Кошачий лоток в ванной.
Посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который стоит по колено в воде и говорит "тут сухо".
– Марин, - сказала она тихо. - Она у тебя живёт.
– Нет. Она временно...
– Живёт. Замок поставила. Занавески повесила. Утюг притащила. Сервиз, Марина. Кто берёт сервиз на три дня?
Я молчала.
– А ты видела, как она квартиру ищет? Объявления? Переписки с хозяевами? Хоть что-нибудь?
Нет. Ничего.
Ленка села рядом, достала телефон и открыла страницу Ларисы в соцсети.
– Смотри, - она листала фотографии. - Вот. Июль прошлого года: "Наш уголок, наконец-то ремонт!" Видишь обои? А вот: "Дашкина комната, принцесса довольна". А вот кухня - видишь плитку? Это не съёмная квартира, Марин. Кто делает ремонт и выкладывает "наш уголок" в съёмной?
Я смотрела на фотографии и чувствовала, как холодеют руки.
– Может, это старое...
– А давай-ка пробьем адрес, - сказала Ленка. И быстро застучала пальцем по экрану. Вот смотри: - Росреестр, открытые данные. Квартира в собственности. Ларисы и Олега. С 2019 года.
Тишина.
– Никакая хозяйка её не выселяла, - продолжила Ленка. - Это её квартира. Собственная. А теперь подумай: если квартира своя и за съём платить не надо - куда делись деньги, которые Олег ей оставил на три месяца?
Стаканчики из кофейни. Маникюр. Чехлы на телефон. Коробки с вещами, которые она перевозила средь бела дня, не прячась.
– Она спустила всё, - сказала я вслух. Не Ленке - себе. - Спустила деньги Олега и переехала ко мне, чтобы жить бесплатно, пока он не вернётся. А Олег даже не знает, что она здесь.
Ленка не кивнула. Не стала говорить "я же предупреждала". Просто сидела рядом.
– И что ты теперь будешь делать? - спросила она.
Разговор я начала в понедельник вечером.
Пришла с работы, переоделась, зашла в гостиную. Дашка спала за дверью с защёлкой. Барсик дремал на кресле. Лариса лежала на моём диване, укрытая моим пледом, и листала телефон.
– Лариса, нам надо поговорить.
Она подняла глаза. Улыбнулась - тёплая, открытая улыбка человека, у которого всё прекрасно.
– Я знаю, что квартира - ваша, - сказала я.
Улыбка замёрзла.
– Собственность. С 2019 года. Твоя и Олега. И никакая хозяйка тебя не выселяла.
Пауза. Длинная, тяжёлая.
– Кто тебе сказал? - голос стал другим. Ни сладости, ни тепла.
– Росреестр. Открытые данные. Мне никто не говорил, Лариса. Я посмотрела сама.
Она села. Убрала плед. Потёрла ладонями колени - нервно, быстро.
– Ну... Там ремонт нужен, обои отклеились, и вообще...
– Ты потратила деньги, которые Олег оставил на три месяца. И переехала ко мне, чтобы жить за мой счёт. А ему даже не сказала, что ты здесь.
Тишина.
Потом Лариса встала. И я увидела, как за три секунды у неё поменялось лицо - с виноватого на злое. Как будто маску сняли.
– Ну и что?! - она почти кричала. - Ну потратила! Дашке нужна была одежда! Мне нужна была одежда! Ты думаешь, легко одной с ребёнком сидеть, пока муж по вахтам мотается?! А ты тут в двушке одна! Две комнаты на одного человека! Тебе жалко, что ли?!
Вот оно. Двушка. Всегда двушка.
– У тебя есть своя квартира, - сказала я. - Своя. И тебе нужно туда вернуться.
– Марина, ты серьёзно? Ты выгоняешь сестру с ребёнком?
"С ребёнком". Не "нас". "С ребёнком". Потому что выгнать ребёнка - это такое, за что вся родня потом будет полоскать на каждых посиделках.
– Я не выгоняю, а прошу вернуться в свою квартиру. Три дня на сборы.
– Я расскажу бабушке! И Олегу расскажу!
– Олегу? - я усмехнулась. - Расскажи. Расскажи ему заодно, куда делись деньги на три месяца.
Лариса побледнела. Открыла рот. Закрыла. Развернулась, ушла в комнату и щёлкнула защёлкой. Той самой, которую сама же и поставила в моей квартире.
Я села на диван. Руки тряслись. Это от нервов.
Бабушка позвонила на следующий день, в семь утра. Я ещё собиралась на работу.
– Марина, ты что делаешь? Лариска говорит, ты её на улицу выгоняешь!
– Бабуль, она мне месяц врала. Её никто не выселял. Квартира у неё собственная. Она деньги Олега потратила и решила пожить за мой счёт.
Пауза.
– Как... собственная?
– Собственная. С 2019 года. Никакой хозяйки нет. Она мне замок на дверь поставила, бабуль. В моей квартире. Занавески перевесила. Продукты мои ела месяц и ни рубля не дала.
Длинная пауза. Слышно было, как бабушка дышит в трубку.
– Замок? - переспросила она другим тоном.
– Замок.
Ещё пауза.
– Ну, это она зря, конечно... А Олег-то знает?
– Олег не знает ничего. Ни что она у меня, ни что у нее деньги кончились. Он на вахте, звонит раз в три дня, она трубку берёт и врет ему - а тому и невдомёк.
Бабушка вздохнула. Тяжело, по-старушечьи.
– Я с ней поговорю, - сказала она. И не стала давить. Это было больше, чем я ожидала.
Лариса съехала в пятницу. Я взяла отгул - хотела быть дома, когда она будет собираться.
Собиралась молча. Коробки, чемоданы, утюг, блендер, сервиз. Дашка сидела на чемодане в коридоре и болтала ногами. Барсик сидел в переноске и презрительно смотрел на меня через решётку.
На пороге Лариса обернулась.
– Я этого не забуду, - сказала она.
– Я тоже, - ответила я. - Особенно занавески.
Она не обернулась. Дверь захлопнулась.
Такси уехало. Я стояла у окна и смотрела, как жёлтая машина заворачивает за угол.
Потом прошла по квартире. Медленно, комната за комнатой.
Сняла бежевые занавески и бросила на стул. Открутила защёлку с двери - дурацкую, блестящую, чужую. Вытащила забытую кошачью миску из-под кровати. Подмела шерсть Барсика. Нашла Дашкин фломастер под диваном - тот самый, несмываемый.
Стена с солнышком осталась. Фиолетовое, кривое, с лучами в разные стороны. Я провела по нему пальцем.
"Дашка-то тут ни при чём", - подумала я.
Потом села на кухне. Налила чай в белую чашку - единственную, которая уцелела за этот месяц. Посмотрела в окно. Без занавесок оказалось светлее. Гораздо светлее.
Телефон мигнул. Бабушка: "Лариса обижается. Может, позвонишь ей?"
Я перевернула телефон экраном вниз.
Чай остывал. За окном начинался дождь. Мне тридцать пять, у меня двушка, кредит, фиолетовое солнышко на стене и ни одного человека, который за этот месяц спросил бы: "Марин, а тебе-то нормально?"
Но мне было нормально. Впервые за месяц - по-настоящему нормально.
...Через два месяца у Олега заканчивается вахта. Он вернётся, и спросит.
Но это уже не моя история.