Андрей миновал покосившийся указатель, когда небо окончательно выцвело, превратившись в грязное полотно. Деревня встретила его не лаем собак, а мертвой, ватной тишиной. Избы казались не строениями, а гигантскими надгробиями, вросшими в черную землю.
Проходя мимо одного из домов, Андрей случайно заглянул в узкую щель между досками на окне. Его обдало холодом: внутри, в абсолютной темноте, стояли люди. Они не двигались, не дышали, а просто прижимались лицами к стеклу, их пустые глаза были устремлены на дорогу, по которой шел живой. В другой избе он заметил бледную детскую ручку, скребущую по подоконнику — ногти были стерты до мяса, а пальцы казались слишком длинными и тонкими.
На самом отшибе, где лес начинал свою медленную атаку на людское жилье, горбилась изба. Её крыша просела под тяжестью веков, напоминая сломанный хребет доисторического зверя.
Андрей чиркнул спичкой. Огонек дрогнул, выхватив из тьмы исполинские сорняки. В этот миг за спиной раздался звук — сухой, костяной скрежет. На пороге стояла старуха. Её кожа была желтой, как старая газета, и местами она плотно облепляла череп, обнажая контуры скул и челюстей.
— Чего ищешь, живой? — голос прошелестел, как сухая листва.
— Ночлега... — выдавил Андрей.
— Двести рублей, — пискнула она.
Когда Андрей протянул купюру, старуха жадно схватила её. Он заметил, что её ногти были черными и загнутыми, как когти стервятника, а ладонь пахла формалином и сырой землей.
Внутри дома царил вечный ноябрь. Лунный свет падал на пол мертвенно-голубыми пятнами. Андрей шел к указанной лежанке, стараясь не смотреть на чугуны у печи, из которых доносилось странное, влажное чавканье и тихий хруст мелких костей.
Он подошел к нарам. Вонь гнили стала невыносимой. В серебристом свете луны он увидел его. На истлевшей соломе лежал скелет, обтянутый пергаментной кожей. Но самое страшное — грудная клетка мертвеца мерно поднималась и опускалась, а в такт дыханию из черного рта вырывался свистящий хрип.
Андрей открыл рот в беззвучном крике, но дверь с грохотом захлопнулась. Ледяные пальцы сомкнулись на его лодыжке. В этот момент из всех щелей — из-под пола, из-за печки, из темных углов — начали выползать они. Тени с бледными лицами, те самые, что караулили его у окон.
— Старики... кормить накладно... — прошептала бабка, вырастая у него за спиной. — Но если дать им каплю жизни, они не заберут нашу...
Андрей рванулся, но хватка мертвеца была железной. В шею вонзились острые зубы. Он почувствовал, как жизнь — теплая, пульсирующая — начинает вытекать из него, словно вода из разбитого кувшина. Боль сменилась странным, ледяным оцепенением.
Прошел месяц. К деревне подъехал новый автомобиль. Водитель, уставший от долгой дороги, притормозил у покосившегося указателя. Тишина деревни показалась ему уютной, а отсутствие лая собак — признаком покоя.
Он подошел к дому на отшибе и постучал. Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял молодой парень в помятой куртке. Его лицо было неестественно бледным, а движения — ломаными и резкими, будто его конечностями управляли невидимые нити.
— Переночевать можно? — спросил водитель, протягивая деньги.
Парень медленно поднял голову. Его глаза были затянуты мутной белесой пленкой, а на шее чернел глубокий, незаживающий след от укуса. Он механически взял купюру и сделал шаг назад, приглашая гостя войти в густую, пахнущую тленом темноту.
— Двести рублей... — прохрипел Андрей, и в его голосе уже не было ничего человеческого. — Проходи... Место на лежанке как раз освободилось.
Дверь захлопнулась, и в деревне мертвецов снова воцарилась тишина. До следующего гостя.