Этот случай застыл в моей памяти, как муха в янтаре. Январь 1993 года. Воздух в тот день был настолько ледяным, что каждый вдох ощущался как удар бритвой по горлу. Мне было десять, и я шла из школы привычным маршрутом через городские рынки. Ряды железных прилавков, запах мерзлого мяса и дешевого табака — всё казалось обыденным, пока реальность не дала трещину.
Посреди рыночной суеты я вдруг почувствовала чужой взгляд. Это не было просто любопытство; это было ощущение сырой земли на затылке. Я обернулась.
В трех метрах от меня, неподвижная, как надгробие, стояла женщина. Мир вокруг неё словно замедлился и выцвел.
Лицо: Кожа была не просто бледной — она имела серовато-желтый оттенок пергамента, натянутого на голый череп. Губы, потрескавшиеся и синие от холода, были растянуты в широком, неестественном оскале. Но страшнее всего были глаза: абсолютно черные, без белков и зрачков, блестящие, как мокрый антрацит.
Одежда: На ней висели серые лохмотья, пропитанные влагой и грязью. От неё исходил едва уловимый, но тошнотворный запах — смесь застоялой церковной сырости и формалина. По подолу её юбки тянулись полосы свежего, еще влажного речного песка, который осыпался на снег черными крупицами.
Жест: Она не просто держала руки перед собой. Её пальцы с обломанными, забитыми грязью ногтями судорожно дергались, будто она пыталась нащупать невидимую нить, связывающую её со мной.
Я хотела закричать, позвать продавщицу за ближайшим лотком, но голос пропал. Я открыла рот, и из него вырвался лишь ледяной пар. Самое жуткое? Люди. Мужчина с тяжелыми сумками прошел буквально сквозь то место, где должны были быть её локти. Женщина в тяжелой шубе задела её плечом, но даже не обернулась.
Они не видели её. Для них пространство было пусто. А она смотрела только на меня, и её улыбка становилась всё шире, обнажая темные, источенные десны.
Я сорвалась с места. Бежала так, что легкие горели, а перед глазами плясали кровавые пятна. Я не оборачивалась, пока не пересекла дорогу к жилым домам. Когда я наконец рискнула взглянуть назад, у входа на рынок никого не было. Лишь ветер гонял обрывки газет по пустому асфальту.
Дома родители пришли в ужас от моего вида. Моё лицо было белым, как мел, а на плече школьной куртки... папа вздрогнул, когда стряхивал это. Там была пригоршня того самого черного, тяжелого песка.
Мы с отцом вернулись на рынок через час. Он, человек старой закалки, опрашивал каждого торговца.
— Женщина в тряпках? В такой мороз? Да вы что, мужик, мы тут с утра стоим, никто мимо не проходил. Тут и кошка бы замерзла в таком виде, не то что человек.
Сейчас мне сорок. Но эта история не отпускает меня. Недавно, разбирая старые вещи в родительском доме, я нашла ту самую куртку. В шве подкладки я нащупала что-то твердое. Когда я распорола ткань, на ладонь выпала крошечная, иссохшая косточка — человеческая фаланга.
Теперь я знаю: она не просто смотрела на меня тогда. Она что-то оставила. И я боюсь, что однажды, когда в моей квартире станет слишком тихо, я снова почувствую этот запах речного песка и сырой земли прямо у себя за спиной.