Книга, найденная после почти восторженного отзыва знакомой, как-то откладывал из-за объёма, у автора ничего не читал.
Название говорящее - колдун, опричник, нежить, иномирянин.
Юный пассажир небольшой яхты, по уши замешанный в криминальные разборки, уроженец какого-то "Бабилона", уж и не знаю, какая неанглоязычная страна под ним подразумевается.
"Любой человек, передающий свои знания и опыт другим, испытывает досаду, когда видит, что слова его пропадают впустую. На этом зиждется "конфликт отцов и детей", на этом стоит цивилизация".
Главный герой - циничный и хитроумный социопат, с итальянскими корнями, не привязывающийся ни к кому, выросший атеистом.
Три трупа, карьера мелкого юнита неапольского наркобизнеса и заботы большого босса в какой-то, похоже, карибской, локации; тюремные похождения главного героя, рост в уровнях, много насилия, перестрелок и рассуждений о гангстерских войнах конца прошлого века.
"О, Швейцария! Страна озер и банков, фондю и револьверов, многоязыкая и благополучная...".
Новая жизнь героя, вступление в которую описано с тошнотворной суперменской сентиментальностью. Условно эротические сцены зачем-то.
"А ты, Гек, ты что будешь вспоминать через двадцать лет, если проживешь их, конечно? Детство? Так ведь у тебя и детства-то не было".
К воображаемой истории фантастического (расположением и укладом заповедника организованной преступности) острова Бабилона в Атлантике и детским годам главного героя (радости ему автор уделил не много).
Продолжение войны банд, победитель которой должен бы вспомнить о главном герое, но ему оказалось не до того.
Авторские вольные фантазии на тему советской уголовной "сучьей" войны.
"Был он человеком от рождения неглупым, трудолюбивым, но невежественным и чрезвычайно властным. Обладая таким набором личностных особенностей, в условиях безнаказанности он должен был превратиться в самодура, и он им стал".
Бунты в зоне, уголовные иерархии, печаль о непростой судьбе урок, недобитые реликтовые тюремные вожаки.
Удивительное произведение - объёмная и последовательная апология воровского закона, куда там боевичкам 90-х, два старых "вора в законе" изображены некими трагическими самураями, например.
"Планы у Ванов были простые: они решили сделать Гека своим наследником. Они умирали, а вместе с ними уходил в небытие огромный кусок истории уголовного мира в государстве, где криминальные традиции пропитали все стороны жизни официального общества".
Разъясняется название книги.
Философская набивка: "Те же из людей и животных, кто не желает бежать в общем стаде, распределяются в разные края гауссианы - либо они изгои, либо законодатели. Гек решил как законодатель...".
Тридцатиградусные морозы на благодатном острове для пущего эффекта, уникальный наставник-боец, для разнообразия.
"...в тот исторически небольшой период времени на планете Земля не было человека, который в боевом единоборстве с ним имел бы преимущественные или хотя бы равные шансы на победу".
К концу первой из двух частей состаренный внешне, но полный бодрости внутри урка-супермен возвращается в любимый город, а в начале второй лезет в подземелье, с авторскими флэшбэками в уголовную историю.
"Гек прикинул про себя, смог бы он питаться в побеге человечиной, - и не сумел себе четко ответить. Хотелось, конечно, думать, что смог бы".
Снова зековская романтика, долго, нудно, бессмысленно - при открытости жизненных путей, главный герой действует вполне ветхозаветно - как пёс из Притч. 26:11, совершая третье прохождение уголовно-исполнительной системы в "режиме бога".
"...человек мал - а государство большое, в лоб его не своротишь. Но если изучать законы...".
Оживление сюжета политической неожиданностью, напоминающее, что для уголовника любая смута в радость.
Новые криминальные суперменства, для разнообразия на воле. Несмотря на то, что действие происходит в воображаемой стране, хватает наших культурных артефактов - прозвище "пара гнедых" для бандитов-близнецов, например.
Успехи в сочетании легального и криминального бизнесов, процветающий под чутким руководством главного героя городской квартал, мировоззренческие противоречия урок и гангстеров.
Новая порция философии: "Значит, личность - временная динамически устойчивая открытая система. Как воронка, когда воду из ванны выпускаешь...".
Странная не то паранормальщина, не то бред и мистический экскурс в столичные подземелья, стремящийся к хоррорному уровню "Города грехов".
Но снова ностальгия о золотых лагерных временах: "А ведь раньше этого не было, был порядок, уклад, создаваемый веками".
Ну и апофеоз авторской мысли:
"...круговая порука с чиновничьей продажной падалью - и всё, пожалуй...Нет, чтобы реально перекроить рыло этому миру, чтобы установить хоть какую-нибудь справедливость, не вмешиваясь при этом в политику, нужна сила покрепче. И источник этой силы - уголовные зоны, да-да, зоны, с многомиллионным населением (если считать до, во время и после посадки), с накопленным зарядом ненависти, с общепринятыми и неукоснительными (как в старину) понятиями... Надо садиться".
Следующий пенитенциарный квест, перевоспитание "красной" колонии, начальник оперчасти в которой внезапно мечтает всё вышестоящее руководство засунуть в мешок и утопить в кипятке.
"Чем я им мешаю?".
Очень странные впечатления, автор - уголовный романтик, упоенно фантазирующий, с опорой на свои представления о преступном мире, в чуть-чуть смещенной реальности. И был бы объём книги втрое меньше, с хорошим безжалостным редактором, получился бы странный, но завораживающий артефакт, но и так запоминающийся текст.
"Следы привели к городскому же прокурору...".
Вышло то, что вышло - увлеченная нетленка, с элементами графомании на сложную и болезненную тему. С другой стороны, если целевая аудитория - те самые миллионы "до, во время и после посадки", может такой объём и оправдан, уровень пафоса обьясняется ещё и годом издания - не рядовым и для меня 1999, а сегодня, даже скорее завтра, в свой нерв она дополнительно попадает напоминанием об истории "сучьих войн".
"...реликт ушедшей эпохи, чернейший князь из уголовного племени, начисто выжженого роком и политической инквизицией пресветлого государства Бабилон, мифический Кромешник - сгусток мути, ужаса и войны".
Ещё в финале чувствуется неподдельное раздражение проигрышем всухую советского уголовного мира эпохе больших денег; странная лавстори, даже две, ближе к развязке.
Диалог с инфоцыганом-проповедником.
Главный герой, доводя до самоубийства отчаявшегося священника, окончательно, не знаю уж, в рамках авторского замысла ли, раскрывается, как чистый бес - без лица и человеческих желаний, помимо крови, смерти и восстановления во всей стране, а лучше в мире, замысловатых нечеловеческих, в прямом смысле людоедских и дьявольски справедливых порядков, ада на земле.
Напоследок манифест ненависти к человечеству, загрязняющему землю - тоже логичный для главного героя.
Интересный опыт